Меня звать Егор. Мне шестнадцать. Пока все нормальные пацаны в телефон втыкают или на великах гоняют, я по заброшкам лазаю. Ищу всякие артефакты. Ну, вещицы старые и прикольные. Родители говорят что я мусор домой таскаю, но они просто не шарят. Каждая такая штука это история. У меня на полке уже лежит старый кастет, пара советских значков и даже ключ от какой-то дореволюционной квартиры.

В этот раз я залез в старый сгоревший театр. Здоровенная такая дура на окраине. Он сгорел еще когда меня на свете не было, и с тех пор его никто не трогал. Здание реально огромное. Крыша там давно рухнула, поэтому внутри везде снег и обгоревшие балки. Идешь по главному залу, а над тобой небо видно. Только железные перекрытия торчат как ребра у дохлого кита. Пахнет там специфически. Смесь старой гари, мокрой извести и какой-то сырости. Реально стрёмное место, но атмосферное.

Я бродил там уже час. Заглядывал во все щели. В одной подсобке за сценой, прямо под кучей битого кирпича и старой штукатурки, я увидел что-то блестящее. Начал разгребать мусор и нашел камеру. Старая такая, тяжелая, целиком из металла. Самое странное что она вообще не расплавилась в огне. Лежала себе в пыли как новая. Только кожаная отделка на корпусе немного потрескалась. Я на кнопку нажал и она щелкнула! Прикиньте? Столько лет в руинах, а механизм живой.

Я сразу решил что надо фоткать. Раз уж в ней есть пленка, это знак. Я встал прямо посреди зала и сделал первый кадр сцены. Там сейчас только гнилые доски и ветер гуляет. Потом пошел по темным коридорам. Там вообще жуть. Краска со стен лоскутами висит, как будто здание кожу сбрасывает. На одной обшарпанной двери я увидел плакат «Кока-Колы». Он такой яркий, красный, а вокруг всё черное от гари. Смотрится как-то неправильно, даже жутко.

Я нащелкал восемнадцать кадров. Снимал всё подряд. Пустые полки в кладовке, где стояли пыльные бутылки. Дверные проемы, за которыми такая темень, что даже фонарик на телефоне не пробивает. Последнюю фотку сделал на лестнице, которая в подвал уходит. Там такая темнотища была, просто жуть. Мне показалось что снизу холодом потянуло сильнее чем от снега в зале.

Достал эти фотки из камеры а они все черные. Пустые глянцевые прямоугольники. Я сначала расстроился, подумал что всё, брак или пленка засвечена от старости. Но потом вспомнил что читал на форумах урбексов. Старым пленкам иногда нужно время, чтобы на воздухе проявиться. Ну, типа химическая реакция медленно идет.

Тут в глубине здания как хрустнет что-то! Я аж подпрыгнул на месте. Громко так, как будто кто-то тяжелый наступил на битый кирпич.

— Кто здесь? — крикнул я.

Тишина. Только ветер в балках свистит и снег шуршит. Но я прям кожей почувствовал, что за мной смотрят. Вот прям из тех черных проемов, которые я только что фоткал. Быстро камеру в рюкзак, телефон в карман и ходу оттуда.

Дома я выложил все восемнадцать черных карточек на стол под лампу.

— Ну давайте, — говорю, — проявляйтесь уже. Не зря же я за вами в эту дыру лез.

На кухне я долго возился с чайником. Руки до сих пор ходили ходуном, а в голове всё крутился тот хруст в глубине зала. Я пытался убедить себя что это просто старое здание остывает на вечернем морозе или птица какая-нибудь крылом задела мусор. Но внутри всё равно всё сжималось. Я налил чай, но пить не смог. Просто стоял и смотрел в темное окно, пытаясь прийти в себя после того холода, который поймал на заброшке.

Я взял кружку и вернулся в комнату. Лампа светила ярко, заливая стол желтым светом. Я сел на стул и чуть не выронил чай.

На первых десяти снимках чернота начала сползать как старая кожа. Но там была не заброшка. Я тер глаза, думал что у меня крыша поехала, но нет. На глянцевой поверхности проступал театр каким он был в свои лучшие годы. Это было просто нереально. На кадрах были нарядные люди в костюмах и платьях. Я видел огромные люстры с кучей хрусталя, которые на моих фото из театра выглядели как ржавые ошметки. Целые ряды бархатных кресел, ковры, позолота на стенах. На фотках кипела жизнь.

Люди улыбались, кто-то смотрел в программку, кто-то поправлял галстук перед зеркалом. У меня внутри всё похолодело. Как камера, которую я вытащил из-под завалов и пепла, могла это снять? Эти люди на фото уже давно либо старики, либо вообще в земле. Я смотрел на их лица и не понимал, как реальность может так ломаться прямо у меня на столе.

Я перешел к следующим семи фотографиям. И вот тут меня накрыло по-настоящему.

На одиннадцатом кадре в самом углу сцены появилось какое-то странное марево. На двенадцатом уже повалил густой, тяжелый дым. Дальше снимки превратились в настоящий кошмар наяву. Я видел как люди в панике вскакивают со своих мест. На фото были смазанные фигуры, кто-то бежал к выходу, сбивая соседа, кто-то закрывал лицо руками. Камера запечатлела самый момент начала ада. На пятнадцатой и шестнадцатой фотках всё уже было затянуто огнем. Пламя лизало те самые бархатные кресла, которые на первых кадрах выглядели такими уютными. Я видел как плавится хрусталь на люстрах и как потолок начинает рушиться прямо на головы толпе.

Но семнадцатая фотография... я просто застыл. Там были люди. Точнее то, что от них осталось после огня. Все сгоревшие, реально в мясо. Черные, скрюченные фигуры, которые застыли в жутких позах прямо в проходах и у дверей. Огонь сделал их всех одинаковыми, просто груды обгоревшей плоти. Я сидел и чувствовал как у меня перехватывает дыхание. Я узнавал в этих обгорелых остовах те самые фигуры в костюмах, которые на первых снимках улыбались. У меня затряслись руки. Это было слишком. Это не просто история места, это какая-то дичь, которой не должно быть в моем рюкзаке. Я смотрел на эти обгоревшие останки и мне казалось, что я слышу их крики прямо сейчас, в тишине своей комнаты.

Я потянулся к последней, восемнадцатой карточке. Рука дрожала так что я чуть не пролил горячий чай на стол.

На восемнадцатой фотке была реальность. Та самая стена с облупившейся краской, которую я видел сегодня днем. Высокая, серая, с пятнами плесени и гари. Пустые проемы окон где-то под самым потолком и ровный, белый слой снега на полу. Солнце светило сквозь железные перекрытия крыши, и от них на стену и на снег падали четкие, прямые тени. Они лежали ровными черными полосами как решетка огромной клетки. Всё выглядело тихим, замерзшим и абсолютно пустым. Ни людей, ни пожара. Только мертвые руины. Те самые, из которых я сбежал час назад.

Я поставил кружку на стол и просто вцепился в края столешницы. Мысли путались. Камера показала историю места в обратном порядке от жизни к смерти. Как будто я заглянул в прошлое через этот старый объектив. И это прошлое было чертовски страшным.

Я медленно взял камеру в руки. Она была тяжелой и подозрительно теплой, хотя в комнате было не так уж и жарко. Я перевернул её, рассматривая металлический корпус. На нижней части, прямо в металле, была выбита дата выпуска.

Дата пожара в этом театре. И этот день был сегодня. Ровно тридцать лет назад.

Я сглотнул. В горле пересохло. Сегодняшняя дата. Те же самые руины. И эти фотографии со сгоревшими телами у меня на столе. Что это вообще такое? Как мне теперь с этим жить? Камера лежала у меня на ладони, и мне вдруг показалось, что она пульсирует. Слабо так, как будто внутри неё бьется чье-то крошечное, злое сердце.

Я посмотрел на рюкзак, из которого достал эту вещь. И тут до меня дошло. Если камера снимает не то, что я вижу, а то, что было или будет... то что она снимет, если я нажму на кнопку сейчас, здесь, в своей комнате? У меня палец сам собой лег на спусковую кнопку.

Палец замер на кнопке. Я смотрел на объектив этой железки и чувствовал как от нее веет холодом. Обычный мертвый металл. В голове крутилась одна мысль: а если я сейчас нажму? Если я щелкну свою комнату и на фото проявится что-то не то? Какая-нибудь беда или трагедия, которая случится здесь завтра или через год?

Но самое хреновое было не это. Я смотрел на камеру и пытался сообразить. Она просто показывает то, что и так должно случиться, или она сама создает эту беду? Может тот театр сгорел тридцать лет назад именно потому, что кто-то нажал на эту кнопку? Вдруг эта железка как детонатор? Сделал кадр и запустил обратный отсчет для места или человека. Проверить это в собственной квартире, где в соседней комнате спят родители, было бы верхом тупости.

Я убрал руку. Дома снимать нельзя.

Я сложил все восемнадцать снимков в боковой карман рюкзака. Камеру засунул в основное отделение, накинул куртку и вышел на улицу. Мне нужно было обычное людное место. Что-то максимально будничное, где каждый день ходят сотни человек и ничего не происходит. Я решил пойти к «Пятерочке» на углу. Обычный сетевой магаз: яркая красно-зеленая вывеска, автоматические двери, внутри люди с тележками. На крыльце пара мужиков курят и о чем-то спорят. Обычная вечерняя суета. Всё чисто и по-настоящему.

— Так, просто проверь, — сказал я сам себе.

Я отошел чуть в сторону, к фонарному столбу, чтобы свет падал нормально. Руки немного подрагивали, когда я вытаскивал камеру из рюкзака. Она была тяжелой и ледяной. Я навел объектив прямо на центральный вход в магазин. Дождался, когда в двери зайдет женщина с тяжелыми пакетами, и нажал на спуск.

Щелчок. Механизм сработал четко, с тяжелым металлическим лязгом. Я вытащил девятнадцатый снимок. Опять черный глянцевый квадрат. Пустота.

Я перешел через дорогу и сел на скамейку в небольшом сквере напротив. Отсюда «Пятерочку» было видно как на ладони. Я положил черную карточку на колено и стал ждать. Мимо проходили люди, проезжали машины, кто-то смеялся в паре метров от меня. Обычная жизнь.

Прошло пять минут. Холодный воздух немного протрезвил голову. Я сидел и смотрел на карточку, ожидая, когда химия внутри этой пленки начнет работать. Я не сводил глаз с черного прямоугольника. В нем отражались огни вывески и фары проезжающих мимо авто.

Я на секунду засомневался. В театре я снимал руины, а получил пожар. Здесь же я снял обычный магазин в обычный вечер. Что если камера работает только там, где уже случилась беда? А в нормальных местах это просто старый фотоаппарат? Я почти надеялся на это. Мне хотелось чтобы девятнадцатый кадр оказался просто скучным снимком входа в магазин.

Прошло еще пару минут. Край карточки начал едва заметно светлеть, как будто изображение пыталось пробиться сквозь толщу мазута. Я затаил дыхание. Сейчас всё станет ясно. Либо я окончательно поехал головой, либо этот мир работает совсем не так, как нас учили в школе.

Я сидел абсолютно неподвижно, сжимая в одной руке камеру, а другую положив на колено рядом с проявляющимся снимком. В реальности у «Пятерочки» всё было спокойно. Автоматические двери разъезжались, впуская и выпуская людей. Слышался гул холодильников и шум города.

Я смотрел на девятнадцатый снимок. Чернота отступала мучительно медленно. Из нее начали проступать первые неясные контуры крыши магазина.

Минуты тянулись как резиновые. Я сидел на скамейке, сжимая в ледяной ладони камеру, и не сводил глаз с девятнадцатого снимка, лежащего на колене. В реальности у «Пятёрочки» всё было спокойно. Автоматические двери разъезжались, впуская и выпуская людей. Слышался гул холодильников и шум города. Обычный вечер. Обычный магазин.

Чернота на снимке отступала мучительно медленно. Сначала проявился неясный контур красно-зелёной вывески. Я всматривался в каждую деталь, надеясь увидеть там просто скучный кадр входа в магазин. Мне хотелось, чтобы театр оказался случайностью, просто старой плёнкой с кадрами того пожара.

Но когда фото проявилось ещё на пару миллиметров вниз, я замер. На снимке, прямо перед входом в «Пятёрочку», рядом с автоматическими дверями, стоял пацан. На вид лет двенадцать. В какой-то дурацкой шапке с помпоном и старой куртке, которая была ему явно великовата.

Я перевёл взгляд на реальный вход в магазин. Там никого не было. Двое мужиков, которые курили, уже ушли. Женщина с пакетами, которую я поймал в кадр, давно ушла к остановке. Никакого пацана в дурацкой шапке на крыльце не стояло.

Я снова посмотрел на снимок. Чернота сползла до самого низа, и теперь я видел всё фото целиком. В правой части кадра, прямо рядом с пацаном, стояла мусорка та самая, железная, прикрученная к асфальту. И из неё валил густой, тяжёлый дым. Прямо на глянцевой поверхности карточки было видно, как пламя лижет края мусорного бака. А пацан стоял рядом и смотрел на огонь, не двигаясь.

В этот момент в реальности мимо меня прошла компания подростков, они громко смеялись и о чем-то спорили. Их смех резанул по ушам, вырывая из оцепенения. Я сидел на скамейке, сжимая в руке фото с горящей мусоркой, и чувствовал как внутри всё начинает медленно каменеть. Реальность вокруг «Пятёрочки» была мирной, но на моем снимке уже начинался ад.

Я сунул фото в карман, а камеру в рюкзак. Мне нужно было действовать. Я перешёл дорогу и встал у фонарного столба, в нескольких метрах от входа в магазин. Спрятался в тени, чтобы меня не было видно. Я решил ждать. Если эта камера показывает будущее, то пацан должен появиться.

Прошло пять минут. Автоматические двери продолжали открываться и закрываться. Люди заходили и выходили. Я не сводил глаз с угла улицы. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди и упадет в этот грязный снег. В голове крутилась только одна мысль: что если я не успею? Что если я сейчас вмешаюсь, а это только спровоцирует пожар, как я и боялся?

Но я не мог просто стоять. Я должен был проверить.

Прошло ещё пару минут. Мороз пробирался под куртку, но я его почти не чувствовал. Всё мое внимание было приковано к улице. Я смотрел на каждого прохожего, пытаясь разглядеть дурацкую шапку с помпоном.

И вдруг он появился.

Пацан вышел из-за угла, со стороны жилых дворов. На вид точь-в-точь как на фото. Шапка с помпоном, старая куртка. Он шёл быстро, оглядываясь по сторонам, и в руках у него что-то было. Я присмотрелся. Это была пластиковая бутылка из-под газировки, но внутри была какая-то мутная, тёмная жидкость. И ещё в другой руке он сжимал что-то маленькое. Зажигалку.

Я почувствовал как у меня перехватило дыхание. Это было оно. То самое дерьмо, которое я видел на снимке. Пацан шёл прямо к мусорке у входа в «Пятёрочку».

Он подошёл к баку, огляделся ещё раз. В реальности автоматические двери как раз разъехались, выпуская мужика с ящиком пива. Мужик даже не взглянул на пацана. Тот дождался, пока двери закроются, и начал откручивать пробку у бутылки.

Я не стал ждать. Я выскочил из тени и в три прыжка оказался рядом с ним.

— Эй! — рявкнул я так громко, что пацан вздрогнул и чуть не выронил бутылку. — Ты что тут творишь, а?

Пацан замер, вытаращив на меня глаза. Бутылка в его руках затряслась. Тёмная жидкость внутри плеснула. Бензин. Запахло резко и ударило в нос. Зажигалка в другой руке мигнула кремнем, но он не успел её зажечь.

— Чё тебе надо? — буркнул он, пытаясь спрятать бутылку за спину. Голос у него дрожал.

Я шагнул к нему, возвышаясь над ним. Мои руки были сжаты в кулаки. Я смотрел на него сверху вниз, и в моих глазах, кажется, было столько ярости, что он испугался по-настоящему.

— Убирай это дерьмо, — процедил я сквозь зубы. — Быстро. И зажигалку давай сюда.

Пацан попятился, прижимаясь спиной к стене магазина. Он посмотрел на мусорку, потом на меня. В его глазах читался страх, но и какая-то злая решимость.

— А то чё? — выпрямился он, пытаясь казаться храбрее. — Ментов позовёшь?

Я усмехнулся. Ментов? Если бы он знал, что я видел на том снимке.

— Нет, — сказал я тихо, наклоняясь к нему. — Ментов не позову. Я тебе сейчас уши оторву, если ты этот бензин в мусорку выльешь. Понял?

Пацан сглотнул. Он посмотрел на бутылку, потом на меня. В его голове, кажется, шла борьба. С одной стороны желание сделать какую-то хрень, с другой реальный страх получить по шее от парня, который старше и сильнее.

— Давай зажигалку, — повторил я, протягивая руку. — И бутылку. И проваливай отсюда. Чтобы я тебя здесь больше не видел. Понял?

Пацан медленно, неохотно, протянул мне зажигалку. Она была дешёвая, пластиковая, ярко-красная. Я выхватил её из его руки. Потом он протянул мне бутылку. Жидкость внутри была тёплой. Бензин. Обычный девяносто второй.

— Иди, — сказал я, отступая на шаг. — И не смей возвращаться.

Пацан посмотрел на меня с ненавистью, но спорить не стал. Он развернулся и быстро зашагал прочь, в сторону дворов. Я стоял и смотрел ему в след, пока он не скрылся за углом.

Мусорка у входа в «Пятёрочку» была пуста и не курилась. В реальности всё было тихо. Никакого пожара. Автоматические двери продолжали открываться и закрываться, впуская и выпуская людей. Слышался гул холодильников и шум города. Обычная жизнь.

Я посмотрел на зажигалку в своей руке. Потом на бутылку с бензином. У меня внутри всё тряслось. Я только что предотвратил пожар. Я изменил будущее, которое показала мне эта камера.

Я сунул бутылку и зажигалку в рюкзак, к камере. У меня в голове не укладывалось, как такое возможно. Камера не просто показывает историю места, она показывает то, что может случиться. И это будущее можно изменить.

Я снова достал девятнадцатый снимок из кармана. Чернота на нём больше не отступала. На снимке, прямо перед входом в «Пятёрочку», рядом с автоматическими дверями, стоял пацан в дурацкой шапке с помпоном. А из мусорки рядом с ним валил густой, тяжёлый дым. Прямо на глянцевой поверхности карточки было видно, как пламя лижет края мусорного бака.

Я сидел абсолютно неподвижно, сжимая в одной руке камеру, а другую положив на колено рядом с проявляющимся снимком. В реальности у «Пятёрочки» всё было спокойно. Автоматические двери разъезжались, впуская и выпуская людей. Слышался гул холодильников и шум города.

Я стоял у «Пятерочки» и смотрел на девятнадцатый снимок. То, что на нем было изображено, теперь не имело никакого отношения к реальности. На глянцевом квадрате вовсю полыхала мусорка и стоял тот пацан в дурацкой шапке, а в паре метров от меня в настоящем мире стояла тишина и пахло только морозным воздухом и выхлопными газами.

И тут фото начало меняться. Но не так как раньше.

Изображение не стало «нормальным». Огонь на снимке не погас, пацан не исчез. Вместо этого по краям карточки снова поползла та самая густая маслянистая чернота. Она пожирала кадр быстро, агрессивно, будто стирала ошибку в коде. Сначала исчезло пламя, потом фигура пацана, и через полминуты у меня в руках снова был абсолютно черный, пустой прямоугольник. Снимок просто сдох. Он больше не проявлялся, сколько бы я его ни тряс.

Я засунул эту черную метку в карман и пошел прочь от магазина. В рюкзаке за спиной лежала камера, и теперь она казалась мне тяжелее пудового гири.

Значит я могу это менять. Я не просто зритель в этом кинотеатре ужасов. Я режиссер. Я могу подойти, гавкнуть на мелкого придурка с бензином и стереть пожар из будущего. Эта мысль сначала принесла облегчение, а потом, когда я свернул в темный переулок к своему дому, она трансформировалась во что-то другое. Более острое и опасное.

Если я могу отменить беду, то могу ли я ее... не отменять?

Перед глазами всплыло лицо Стаса Калягина. Главный задира нашего класса, самоуверенный кабан с вечной ухмылкой, который считал, что весь мир принадлежит ему, потому что у его бати сеть автомоек. Он полгода назад при всех выкинул мой рюкзак в окно туалета, просто потому что ему было скучно. А неделю назад он подставил подножку Димке, моему единственному другу, так что тот выбил себе зуб об кафель. Стас тогда просто ржал, и ему ничего не было. Учителя его побаивались, а одноклассники предпочитали не связываться.

Я остановился посреди двора и достал камеру. В свете тусклого фонаря она выглядела как древнее холодное оружие.

Что если я сфотографирую Калягина? Что мне покажет этот объектив? Какую-нибудь мелкую неприятность или что-то посерьезнее? А главное захочу ли я его спасать, если увижу, что над ним сгущаются тучи?

Внутри меня шевельнулось что-то темное, чего я раньше в себе не замечал. Это было приятное чувство власти. Раньше я был просто Виноградовым, тихим парнем, который собирает мусор по заброшкам. Теперь у меня в руках был инструмент, способный заглянуть за занавес. И если за этим занавесом для Калягина приготовлено что-то плохое, то я могу просто... отойти в сторону. Посидеть на скамейке. Подождать, пока фото проявится до конца, и ничего не делать.

Я представил как навожу объектив на Стаса, когда тот завтра будет стоять у школы и привычно травить кого-нибудь из младших. Щелчок и его судьба запечатана в черном квадрате.

Холод от камеры теперь не казался мне неприятным. Наоборот, он как будто помогал сосредоточиться. Я присел на лавочку у подъезда, не спеша заходить домой. В голове уже выстраивался план на завтрашнее утро. Нужно прийти пораньше, занять позицию у входа, где Стас обычно ошивается со своей свитой. Один кадр. Всего один.

Я не собирался делать ему больно сам. Я не собирался бить его или поджигать его куртку. Я просто хотел посмотреть. Посмотреть, что жизнь приготовила для таких, как он. И если камера решит, что завтра у Калягина плохой день, то кто я такой, чтобы спорить с судьбой?

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще немного дрожали, но уже не от страха. Это был азарт. Тот самый азарт, который гонит меня в самые опасные подвалы, только в сто раз сильнее.

Дома я прошел мимо родителей, буркнув что-то про усталость, и закрылся в своей комнате. Я достал все снимки из театра и разложил их на кровати. Рядом положил девятнадцатый тот, что почернел. Он был как пустая страница, которая ждет новой истории.

Я лег на кровать и уставился в потолок. Завтра будет интересно. Завтра я проверю, насколько далеко готова зайти эта камера, если ей не мешать. И насколько далеко готов зайти я сам.

В темноте комнаты мне казалось, что я всё еще чувствую запах гари из того театра. Но теперь этот запах меня не пугал. Он напоминал о том, что всё в этом мире временно. И всё можно изменить. Или оставить как есть.

Завтра, Стас. Завтра мы посмотрим на твой снимок.

Утро выдалось серым, как бетонная стена. Я почти не спал, прокручивая в голове один и тот же кадр. В школу я пришел за двадцать минут до звонка. Камера в рюкзаке казалась тяжелой, как кирпич, и я постоянно поправлял лямку, проверяя, на месте ли она.

Стас, как обычно, ошивался в вестибюле первого этажа, прямо у выхода на улицу. Вокруг него терлись двое прихлебателей. Они стояли рядом с рядами вешалок, где все переодевали обувь, и ржали так, что было слышно на лестнице. Калягин стоял в расстегнутой куртке, засунув руки в карманы дорогих джинсов. Он выглядел как хозяин жизни, и от этого зрелища у меня внутри всё сжалось от предвкушения.

Я зашел со стороны столовой и спрятался за колонной, за которой обычно дежурные записывали опоздавших. Сердце колотилось в горле. Я медленно расстегнул молнию рюкзака, стараясь не шуметь. Достал холодное железо камеры. Пальцы подрагивали, когда я выставил объектив в щель между колонной и стендом с расписанием.

«Давай, Стас, повернись чуть левее», — шептал я про себя.

Он как будто услышал. Калягин обернулся к выходу, чтобы крикнуть что-то заходящим с улицы девчонкам. Его лицо оказалось прямо в перекрестье моего взгляда. Я задержал дыхание и нажал на спуск.

Щелчок. Этот лязг в гулком вестибюле показался мне громче выстрела. Из прорези медленно вылез черный глянцевый квадрат. Двадцатый снимок.

Я уже потянулся за ним, чтобы спрятать и уйти, но тут услышал:

— Эй, Виноградов! Ты чё там, расписание фотографируешь?

Я вздрогнул. Стас стоял в пяти метрах, прищурившись. Оказывается, он заметил блеск линзы. Его прихлебатели тут же замолкли и уставились на меня.

— Иди сюда, — процедил Стас, и его ухмылка стала хищной. — Ты чё меня, урод, сфоткал?

Я попытался сунуть камеру в рюкзак, но не успел. Калягин в два шага преодолел расстояние и сильно толкнул меня в плечо. Я не удержался на скользком от растаявшего снега кафеле и повалился на пол, больно ударившись локтем. Рюкзак отлетел в сторону, а камера осталась у меня в руке.

— Опа, а это что за антиквариат? — Стас грубо вырвал аппарат у меня из пальцев. — Господи, что за старик? Ты в каком музее это украл? И зачем ты меня на эту хрень фоткал? Ты чё, извращенец, коллекцию собираешь?

Его друзья заржали. Я сидел на холодном полу у раздевалки, чувствуя, как злость смешивается с унижением. В этот момент из камеры окончательно вылез снимок. Стас бесцеремонно выдернул его и поднес к глазам.

Карточка была абсолютно черной. Прошло уже полминуты, но на ней не появилось ни единого светлого пятна. Просто густая, мертвая темнота.

— Ха! Ты посмотри на это, — Стас ткнул снимком в лицо своим дружкам. — Это ж ужасная камера. Тут даже фото не работают. Они даже не проявляются никак. Слышь, Виноградов, как оно вообще фоткает? Она просто тебе черный экран дает и всё. Это мусор, чувак. Реально мусор.

Он крутил камеру в руках, разглядывая потертый корпус с явным презрением.

— Господи, мне даже жалко тебя стало, — Стас картинно вздохнул, состроив сочувственную мину. — Тратишь время на это барахло. На, бери свою камеру и снимок. Всё равно это хлам.

Он небрежно, с силой швырнул тяжелую железную камеру мне прямо в живот. Удар был резким, я охнул и согнулся пополам. Сверху на меня упал черный снимок, скользнув по куртке.

— Пошли, пацаны, — бросил Калягин, направляясь к лестнице на второй этаж. — А то еще заразимся от него этой нищетой.

Они ушли. Я остался лежать на полу, хватая ртом воздух. Живот болел, в локте пульсировала тупая боль. Я медленно поднял камеру она была цела. Рядом лежал снимок. Он по-прежнему был черным. Но я знал: камера не ошибается. Она просто берет паузу перед тем, как показать самое страшное.

Весь первый урок я просидел как в тумане. Локоть ныл, а в животе, куда Стас утром в вестибюле приложил мне камерой, ворочался тяжелый холодный ком. Я не слышал, что там бубнит историк. Мои руки под партой сжимали тот самый двадцатый снимок. Я кожей чувствовал, как поверхность карточки меняется.

Я медленно высунул край снимка из-под учебника.

Чернота больше не была однородной. Из глубины проступали грязные, тяжелые цвета: мутно-желтый и густой красный. Изображение проявилось резко. На фото был наш вестибюль первого этажа. Тот самый пятачок прямо у дверей, ведущих на улицу. Стас лежал на светлом кафеле в шаге от выхода. А рядом с его головой валялись осколки тяжелого светильника.

Меня затрясло. Это было прямое попадание. Я посмотрел на Стаса. Он сидел через два ряда от меня и скалился. Он был живой и абсолютно уверенный, что этот день принадлежит ему.

В голове снова зазвучал голос: «Ты можешь это изменить. Ты можешь подойти и сказать ему. Ты можешь просто задержать его, чтобы он не выходил из класса в ту секунду».

Но тут же перед глазами встала утренняя сцена. Слякоть на полу в этом самом холле, боль в локте и то, как Стас швырнул мне тяжелую камеру в живот. «Мне даже жалко тебя», звенело у меня в ушах. Я вспомнил, как он издевался над Димкой, как портил чужие вещи.

Я медленно убрал снимок в карман. Мои пальцы больше не дрожали. Я не буду его спасать. Если камера решила, что Стасу пора платить по счетам прямо там, где он меня унизил, то я просто побуду зрителем.

Урок закончился. Школа загудела, сотни человек хлынули вниз. Я шел в толпе, стараясь держаться чуть позади Стаса. Он со своей компанией уже дошел до самого выхода. Стас не пошел к скамейкам, он остановился прямо перед дверями, перебрасываясь шутками с дружками. Он стоял на пятачке, над которым к высокому потолку был прикручен длинный железный короб лампы.

Я остановился у колонны, делая вид, что застегиваю рюкзак.

В этот момент это и случилось.

Короткий, сухой звук крошащейся штукатурки. Старые дюбели, которые десятилетиями держали тяжелый корпус светильника в рыхлом бетоне, не выдержали. Один край лампы резко клюнул вниз, а через долю секунды весь железный короб сорвался целиком.

Удар был страшным. Глухой звук столкновения железа с черепом, а следом звон разлетающихся в пыль люминесцентных трубок. Стас даже не успел вскрикнуть. Он просто рухнул на колени, а потом повалился лицом вниз на кафель. Именно там, где утром он толкнул меня в грязь. Миллиметр в миллиметр.

Вестибюль на секунду онемел. А потом тишину разорвал хаос.

— Стас! Стас! — заорал кто-то из его дружков.

— Кровь! Господи, у него кровь из головы! — завизжала девчонка у гардероба.

— Скорую! Срочно скорую! Позовите охрану!

Люди бегали мимо меня, кто-то доставал телефоны, охранник выскочил из своей будки. Вокруг Стаса уже начала собираться толпа. Я видел, как на светлой плитке у самого выхода медленно начинает расплываться то самое темное пятно.

Я стоял у колонны, прижимая рюкзак к груди. В рюкзаке лежала камера, и от нее веяло холодом. Я не чувствовал радости, но и жалости не было. Было только жуткое чувство завершенности.

Я развернулся, обошел толпу стороной и вышел через вторую створку двери на улицу. Мне не хотелось смотреть на врачей. Я знал, что будет дальше.

Уже на крыльце я достал двадцатый снимок. Он оставался четким и ярким. Красная кровь на кафеле, осколки стекла, неподвижная фигура Стаса. Изображение застыло в глянце как памятник тому, что я только что позволил совершить.

Я вдохнул холодный воздух. Впереди был вечер, и у меня в рюкзаке оставалось еще много пустых мест на пленке.

Холодный воздух обжег легкие, когда я выскочил на крыльцо. На улице было непривычно тихо, хотя из открытых дверей школы доносился приглушенный гул голосов, топот и чьи-то выкрики. Я отошел к самому краю лестницы, вцепившись пальцами в лямки рюкзака. В боковом кармане куртки лежал снимок Стаса я чувствовал его тяжесть, будто там была не бумажка, а кусок свинца.

Мимо меня просачивались другие ученики. Лица у всех были белые, растерянные. Кто-то нервно курил, прячась за колонной, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.

— Вышел, чтобы отдышаться после такого зрелища, да? — раздался тихий голос за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Дима. Он выглядел не лучше остальных: куртка застегнута криво, руки глубоко в карманах, а взгляд какой-то остекленевший. Он тоже был там, в вестибюле, когда всё случилось.

— Да… типа того, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там внутри дышать нечем.

Дима кивнул и встал рядом со мной. Мы смотрели на пустую школьную парковку, которая через минуту должна была заполниться машинами спецслужб.

— Жутко, — произнес Дима после долгой паузы. Он посмотрел на свои кроссовки, потом снова на двери школы. — Я видел, как она сорвалась. Просто… бах, и всё. Ни звука, ни вскрика. Знаешь, Егор, я ведь его ненавидел. Веришь? Столько раз желал ему чего-то плохого… А сейчас смотрю на это пятно на кафеле и как-то не по себе. Хотя, если честно, он даже это заслужил. За всё, что творил. Главное, чтобы он не умер. Если умрет это уже слишком.

Я промолчал. Мы стояли плечом к плечу, и я чувствовал, как Диму слегка потряхивает. В этот момент вдалеке послышался надрывный вой сирены. Сначала он был едва различим за шумом города, но быстро нарастал, превращаясь в сверлящий уши звук. Из-за поворота, сверкая синими огнями, вылетела машина скорой помощи. Она с заносом влетела во двор школы, разбрасывая грязный снег, и затормозила прямо перед нами.

Двери распахнулись. Из машины выскочили люди в оранжевых спецовках с чемоданами в руках.

— Где больной?! — крикнул один из них, на бегу оборачиваясь к учителям, которые уже высыпали на крыльцо.

— В вестибюле! Прямо у входа! — закричала в ответ завуч, указывая рукой внутрь. Ее голос срывался на истерику.

Медики скрылись в здании. Мы с Димой и еще десятками учеников и учителей замерли. Никто не уходил. Все ждали. Через несколько минут медики показались снова. Они быстро толкали перед собой носилки. Стас лежал на них, обмотанный какими-то трубками и бинтами, через которые всё равно проступало красное. Его загрузили в машину, двери захлопнулись с гулким стуком, и скорая, снова включив сирену, рванула с места.

— Всё, увезли, — выдохнул Дима. Он как-то сразу обмяк, плечи опустились. — Директор только что сказала, что уроки отменяются. Сказала, чтобы все шли домой. Говорит, в таком состоянии никто учиться не сможет.

Я посмотрел на окна школы. Там, за стеклами, еще мелькали тени учителей и техничек.

— Нужно вещи забрать, — сказал Дима, тронув меня за плечо. — Мы же их в классе бросили, когда все побежали. Пошли, заберем и свалим отсюда. Я в этой школе сегодня больше ни секунды оставаться не хочу.

Мы вернулись внутрь. В вестибюле стоял резкий запах хлорки. Место, где упала лампа, было огорожено полосатой лентой. Мы быстро проскочили мимо, стараясь не смотреть на пол.

На третьем этаже в кабинете было пусто и непривычно тихо. Наши рюкзаки сиротливо стояли у парт. Я схватил свой, чувствуя, как камера внутри глухо стукнулась о дно. Дима закинул свой рюкзак на плечо, и мы, не говоря ни слова, вышли из класса.

Школьные коридоры казались теперь какими-то выцветшими. Мы спустились вниз, миновали пустой пост охраны и вышли на улицу.

— Ладно, пойду я, — сказал Дима, когда мы дошли до ворот. — Созвонимся позже. Жесть, конечно, день выдался.

Я кивнул и пошел в сторону дома. Вещи были забраны, школа осталась позади, а в рюкзаке за спиной лежала камера, которая знала всё это еще за несколько часов до первого звонка.

Дома было оглушительно тихо. Родители еще не вернулись с работы, и эта пустота сейчас была мне на руку. Я зашел в кухню, не разуваясь, поставил чайник. Щелчок кнопки прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Пока вода закипала, я механически достал кружку, бросил пакетик чая и сел за стол, вытянув ноги.

Телефон в кармане куртки завибрировал. Я вздрогнул, вытащил его и увидел уведомление из Viber. Группа нашего класса.

«Ребята, внимание!» — писала классная руководительница. — «В связи со сложившейся ситуацией, директор приняла решение: с сегодняшнего понедельника и до следующего понедельника занятий не будет. В школу приходить не нужно. Пожалуйста, оставайтесь дома и постарайтесь успокоиться. О состоянии Стаса мы сообщим, как только появится официальная информация».

Я отложил телефон. Неделя тишины. Неделя, чтобы переварить то, что произошло на моих глазах.

Чайник выключился, окутав кухню облаком пара. Я заварил чай, но пить не стал просто смотрел, как темнеет вода в кружке. Перед глазами всё еще стоял Стас на носилках и тот железный короб лампы, разлетевшийся вдребезги.

Прошло два дня. Наступила среда.

Все эти сорок восемь часов я почти не выходил из комнаты. Камера лежала на столе, и я то и дело ловил себя на том, что смотрю на её объектив. В голове крутился один и тот же вопрос: что делать дальше?

Я чувствовал, что эта штука в моих руках не просто старый фотоаппарат. Это инструмент. Я мог бы находить тех, кто по-настоящему заслуживает наказания. Тех, кто ломает чужие жизни и остается безнаказанным. Вершить справедливость, нагонять трагедии на тех, кто превратил жизнь других в ад. Это пьянило и пугало одновременно. Ощущение власти было таким сильным, что у меня перехватывало дыхание.

Но в то же время я понимал я один. И этот груз уже начал меня давить. Мне нужно было с кем-то поговорить. Не с кем-то из взрослых, кто сразу сдаст меня в дурку или заберет камеру, а с тем, кто видел Стаса на полу.

Я взял телефон и нашел в контактах номер Димы. Пальцы на мгновение зависли над кнопкой вызова. Стоит ли? Если я расскажу, пути назад не будет. Но мне был нужен кто-то, кто поможет разобраться. Наставник. Тот, кто посмотрит со стороны.

Я нажал «вызов». Трубку сняли после третьего гудка.

— Алло? Егор? — голос Димы был глухим, он явно тоже не особо весело проводил эти «каникулы».

— Привет, Дим. Слушай… нам надо встретиться.

— Опять про школу? — вздохнул он. — В чате же пишут, вроде Стас в реанимации, стабилен, но…

— Нет, я не про это, — перебил я его. — Есть кое-что очень важное. Прямо очень. Нам надо поговорить серьезно. Не по телефону.

— Ты какой-то странный, Виноградов. Что случилось?

— При встрече. Давай в «Сладкоежке» через час? Там сейчас должно быть пусто.

— В кафешке? Ну, ладно, — Дима замялся, но любопытство явно перевесило. — Окей, буду через час. Расскажешь, что тебя так накрыло.

Я положил трубку. Сердце колотилось в ребра. Я подошел к столу, взял камеру и бережно уложил её в рюкзак. Туда же отправился и снимок.

Сегодня я всё ему расскажу. Покажу, на что способна эта железка. И, может быть, мы вместе решим, как нам использовать эту силу дальше.

Я пришел в «Сладкоежку» на десять минут раньше. Выбрал столик в самом углу, за массивной колонной, чтобы нас никто не слышал. В кафе пахло корицей и ванилью, и этот мирный запах казался мне сейчас чем-то инородным. Я поставил рюкзак на стул и стал ждать.

Дима зашел ровно через час. Он огляделся, увидел меня и быстро подошел, на ходу снимая куртку.

— Ну, я тут, — сказал он, садясь напротив. — Выкладывай, Егор. Ты по телефону звучал так, будто у тебя паранойя началась.

Я глубоко вдохнул и посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай, помнишь, я говорил, что на выходных хочу сходить в тот сгоревший театр на окраине?

Дима нахмурился, вспоминая.

— Ну, припоминаю. И что? Сходил?

— Сходил, — я медленно достал из рюкзака камеру и положил её на стол. — Я нашел там вот это. И это не просто старое железо. Я там, в театре, сделал на неё восемнадцать снимков, Дим. Сначала я думал, что она сломана на фото была просто чернота. Но потом кадры начали меняться прямо у меня в руках. На снимках проступало то, как театр выглядел до пожара: люди, сцена, декорации. А на следующих сам пожар, прямо в процессе, как всё рушилось. Восемнадцать кадров и вся история того места от жизни до смерти.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле.

— Но девятнадцатый снимок я сделал уже в городе, у «Пятерочки». И он показал не прошлое, а будущее. Пацана с бутылкой бензина, который хотел поджечь мусорку. Я его остановил, Дим. Я отобрал у него зажигалку, и снимок в моем кармане просто почернел, потому что я отменил эту беду. А двадцатый снимок... это был Стас.

Я рассказал ему, как сфоткал Калягина в вестибюле утром. Как тот толкнул меня и швырнул камеру в живот. Рассказал, как на первом уроке снимок проявился, и я увидел ту самую лампу у него на голове. Я признался, что знал обо всём за несколько часов до того, как нас отпустили из школы.

Дима слушал, открыв рот. Он смотрел на камеру так, будто это была заряженная бомба.

— То есть... ты всё знал? — его голос сорвался на шепот. — Ты видел всё это на бумаге и просто молчал?

Я промолчал. Чтобы окончательно доказать правду, я кивнул в сторону кассы. Там молодая девчонка-бариста как раз отвернулась к кофемашине, а на стойке рядом с сетевым фильтром стоял старый электрический чайник.

— Смотри, — сказал я. — Сейчас я тебе покажу. Двадцать первый снимок.

Я быстро вскинул камеру, навел фокус на стойку и нажал на кнопку. Щелчок. Из прорези медленно пополз квадрат. Мы оба замерли, глядя, как на глянце проступают контуры кассы и яркие оранжевые сполохи. На снимке из-за чайника вырывалось пламя.

— Через десять минут это случится здесь, — тихо произнес я.

Мы сидели в напряжении. Прошло ровно восемь минут, когда из-за кассы послышался сухой треск. Розетка заискрила, и пластик моментально вспыхнул.

— Горит! — крикнул я, вскакивая.

Я подлетел к стойке, схватил плотную пачку салфеток и быстро накрыл огонь, сбивая пламя, пока оно не разгорелось. Кто-то из сотрудников выдернул вилку из сети. Дым начал рассеиваться. Трагедия была предотвращена.

Я вернулся за столик. Дима сидел белый как полотно.

— Ого... вау... — выдавил он. — Это вправду... Оно реально работает.

Он долго молчал, глядя на снимок, где огонь был огромным, и на розетку, которую я успел спасти. Потом он поднял на меня серьезный, тяжелый взгляд.

— Знаешь, Егор... Это невероятно. Но то, что ты сделал со Стасом... Это было неправильно. Ты ведь знал, что на него упадет эта хрень. Ты мог подойти, дернуть его, задержать. Но ты просто позволил этому случиться, потому что он тебя бесил. Теперь он в больнице, а ты просто стоял и смотрел. Это не по-людски.

Дима на мгновение задумался, а потом добавил:

— Слушай меня. У тебя в руках сила, которую никто не должен иметь. И если мы будем её использовать, то больше никаких обычных задир. Стас это был последний раз. Больше никаких мелких обид. Если и применять эту камеру, то только против тех, кто вправду это заслужил. Настоящих подонков. Понимаешь?

Я кивнул. Дима был прав. Мне нужен был кто-то, кто будет держать меня за руку, чтобы я не превратился в монстра.

Мы вышли из «Сладкоежки», и Дима всю дорогу до делового центра молчал, только нервно дергал замок на куртке. Когда показалась парковка, заставленная машинами, которые стоили больше, чем наши квартиры вместе взятые, он замер и указал пальцем на высокого мужика в пальто из верблюжьей шерсти.

— Вон он, Виктор Семенович. В народе — просто Витязь.

— И что он такого сделал? — спросил я, разглядывая холеное лицо мужика.

— Что сделал? — Дима зло усмехнулся. — Да он этот район в страхе держит. У него строительная фирма, которая гребет все господряды. Половина тех, кто у него работает бесправные работяги. Мой батя у него на стройке спину оставил, когда плита сорвалась из-за гнилых тросов. Грыжа, ходить почти не может. А Витязь его просто вышвырнул. Сказал: «Мне инвалиды не нужны, иди побирайся». Даже зарплату за последний месяц не отдал. Батя пытался в суд пойти, так к нему вечером двое в масках приехали и сказали: «Хочешь еще и зрение потерять продолжай жаловаться».

Дима сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Но это еще не всё. Он покрывает весь наркотрафик через свои стройки и склады. Все знают, что фуры с его логотипом никто не досматривает. Он заносит такие конверты в управу и в отдел, что перед ним красную дорожку расстилают. На прошлой неделе он женщину на этой парковке чуть не переехал, а когда она возмутилась он просто достал бейсбольную биту из багажника и на глазах у всех разнес ей лобовое стекло. Потом выплюнул жвачку ей на капот и уехал. Свидетелей было человек двадцать, и знаешь что? Все в протоколах написали, что «ничего не видели». Он купил этот город. Он считает, что люди это мусор под его ногами.

В этот момент Витязь как раз орал на молодого курьера, который случайно задел зеркало его огромного черного «Рейндж Ровера». Витязь не просто ругался он схватил парня за шлем и с размаху приложил головой о раму велосипеда.

— Ты хоть понимаешь, сколько это стоит, нищеброд? — долетел до нас его рык. — Ты мне теперь всю жизнь должен будешь!

Парень упал, из носа у него хлынула кровь, а Витязь начал методично втаптывать переднее колесо велосипеда в асфальт своими дорогими туфлями. Брезгливо вытерев носок туфли о куртку лежащего пацана, он направился к машине.

— Егор, давай, — Дима вцепился мне в плечо. — Сделай так, чтобы его деньги ему не помогли.

Я вытащил камеру. Она была ледяной. Я поймал Витязя в видоискатель как раз в тот момент, когда он, самодовольно ухмыляясь, садился за руль.

Щелчок.

Двадцать второй снимок вылез из прорези. Мы нырнули за бетонную клумбу и впились глазами в карточку. На фото проявился не Витязь, а летящий на огромной скорости грузовик-бетономешалка и сплющенный кусок черного металла, который был когда-то «Рейндж Ровером».

Прошло ровно четыре минуты. Витязь с ревом мотора вылетел с парковки. Он привык, что все перед ним расступаются. Он выскочил на главную дорогу прямо на красный свет, продолжая орать в трубку телефона.

В этот момент из-за поворота вылетела многотонная бетономешалка. Водитель грузовика отчаянно засигналил, послышался дикий визг тормозов, но тяжелую махину понесло юзом по мокрому асфальту. Удар был такой силы, что внедорожник Витязя отлетел на десять метров и трижды перевернулся. Вокруг закричали люди, но мы знали там всё.

— Пошли отсюда, — Дима дернул меня за руку. Его лицо было бледным, но в глазах светилось дикое удовлетворение.

Мы бежали дворами, пока не остановились у заброшенной детской площадки.

— Осталось два, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Мы их реально убиваем, Дима.

— Нет, — он посмотрел на меня в упор. — Мы просто проявляем то, что они заслужили.

Прошла неделя. Я старался не выходить из дома, вздрагивая от каждого шороха в подъезде. Камера лежала в самом дальнем углу шкафа, но я кожей чувствовал её присутствие. В четверг вечером ко мне завалился Дима. Вид у него был бешеный, глаза горели, а лицо осунулось.

— Егор, есть дело. Самое гнилое из всех, — прошептал он, едва закрыв дверь. — Ты слышал про Николая Вдовина и его «компашку»?

Я кивнул. Про Вдовина на районе говорили только шепотом. Это были шесть отморозков, которые в свое время загремели на огромные сроки за изнасилования, пытки и зверское убийство пяти женщин. Но какими-то путями они вышли на свободу. Теперь эта банда обосновалась в заброшенных гаражах за старым стадионом. Они превратили жизнь дворов в ад: постоянно бухали, орали, грубили прохожим. А пару дней назад Вдовин средь бела дня ударил по лицу пенсионерку просто за то, что она сделала ему замечание. Он считал себя неприкасаемым.

— Полиция на них даже смотреть боится, — цедил Дима. — Говорят, мол, «состава преступления нет», они же просто «отдыхают». Но мы-то знаем, что это за твари. Пошли, Егор. Им пора обратно в ад.

Мы нашли их у теплотрассы. Все шестеро сидели на бетонных плитах в кольце из пустых бутылок. Вдовин, самый крупный, с татуировкой оскаленного волка на шее, что-то громко рассказывал, гогоча на весь пустырь. Я вытащил камеру и навел объектив. В этот момент один из них, тощий тип с бельмом на глазу, обернулся и заметил нас.

— Э, пацаны, вы че там снимаете?! — крикнул он, поднимаясь. — А ну сюда подошли!

Щелчок.

— Валим! — крикнул я.

Мы рванули через пустырь в сторону жилых домов. Шесть теней сорвались с места и бросились за нами. Они орали, обещая нам страшную смерть. Но на каждом шагу с ними начало что-то происходить, будто сама реальность ополчилась против них.

Первым «выбыл» тощий с бельмом. Он споткнулся на ровном месте и с размаху налетел виском на острый угол бетонного блока. Раздался хруст и всё. Второй, бежавший рядом, зацепился курткой за ржавую арматуру, торчащую из земли. Его дернуло назад, и железо вошло ему точно под челюсть.

Мы не оборачивались, но слышали крики. Еще двое подохли, когда на них обрушился старый рекламный щит, который стоял тут годами. Пятый зек почти догнал Диму, но сверху, с крыши недостроя, сорвался штабель кирпичей, придавив его к земле. Последним остался Вдовин. Он затормозил, глядя на гору трупов своих дружков, и в ужасе попятился назад прямо под колеса летящего мусоровоза. Удар был мгновенным.

Через десять минут на пустырь сбежались люди. Приехала полиция. Сосед Димы, старый Саныч, который видел всё из окна, рассказывал ментам:

— Да я сам не понял! Один упал, другой зацепился... Как проклятые они, ей-богу.

Пожилой мент, осматривая то, что осталось от Вдовина, сплюнул на землю и тихо сказал напарнику:

— Ну вот и хорошо им. Заслужили, уроды. Одним дерьмом в мире меньше.

Мы с Димой стояли в тени деревьев. Я достал камеру и посмотрел.

— Осталось одно фото, Дима, — сказал я. — У нас в запасе еще один шанс.

Дима молчал, глядя на свои дрожащие руки.

После того как Вдовина и его банду размазало по асфальту, мы с Димой поняли с этой хренью надо заканчивать. Последний кадр. Мы не могли просто выкинуть её или оставить у себя.

— Пошли вместе, Егор, — сказал Дима, сжимая кулаки. — Нам нужно найти причину. Понять, чья это вещь и почему она творит этот ад. Мы начали это вместе, вместе и закончим.

Мы пришли к театру в густых сумерках. Обугленное здание высилось над районом как гнилой скелет. Мы пролезли внутрь через пролом в стене. Внутри пахло старой гарью, а тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Мы шли по главному залу, под ногами хрустели обгоревшие декорации и копоть.

Когда мы дошли до того самого места на сцене, где среди пепла лежала камера, мы замерли. В углу, на обломках, сидел мужчина. Он выглядел ужасно: кожа серая, сухая, местами она буквально отваливалась от лица лохмотьями. Он казался невероятно древним, но в его чертах угадывалось что-то молодое. Его желтые глаза горели безумием.

— Вернули... — прохрипел он, увидев камеру. — Вы всё-таки принесли её.

— Ты кто такой? — Дима шагнул вперед, закрывая меня собой.

— Отдай! — мужчина вдруг вскочил и кинулся на нас. — Отдай её! Её надо сломать! Она должна была остаться здесь! Я уже не выношу этой жизни!

Мы рванули от него через весь зал. Погоня была жуткой: мы перепрыгивали через завалы, спотыкались об обломки кресел, а этот тип несся за нами и выл, как раненый зверь. Он был неестественно быстрым. В итоге он загнал нас в угол прямо под огромной дырой в крыше, где на честном слове висели тяжелые прогоревшие балки.

Мужчина остановился в паре метров, его всего трясло от боли. Кожа на его руках трескалась прямо у нас на глазах.

— Я этот театр спалил тридцать лет назад! — задыхаясь, выплюнул он. — Я сделал обряд, чтобы никогда не стареть. Я засунул души всех, кто был на том спектакле, в эту камеру. И пока души были внутри, а камера лежала здесь, в театре — время не имело надо мной власти. Я всегда выглядел молодо!

Он схватился за лицо, и я увидел, как кожа под его пальцами превращается в труху.

— А вы её забрали! Вы вынесли её наружу! Теперь я старею за каждый прожитый день, что она была не здесь! Я гнию заживо! Я хочу, чтобы это всё наконец закончилось!

Он прыгнул на нас, вытянув костлявые руки к моему горлу. Я вскинул камеру и нажал на кнопку.

Щелчок. Последний, двадцать второй кадр.

В ту же секунду здание содрогнулось от страшного треска. Огромная сгоревшая крыша не выдержала. Тяжелые балки и тонны кирпича рухнули прямо на него. Грохот, пыль... когда всё утихло, под завалами было мертво. Камера навела финальную трагедию на того, кто её породил.

А потом произошло то, от чего у нас с Димой перехватило дыхание. Из-под обломков и прямо из объектива камеры начали выходить яркие, теплые огни. Это были души тех 22 человек с первого фото. Они наконец-то освободились. Они медленно поднимались вверх, к небу, улетая в рай.

Но тут из-под самой кучи камней, где лежал старик, вырвалась черная, как деготь, тень. Она корчилась, издавая утробный, леденящий душу хрип. Земля под обломками внезапно полыхнула багровым светом, и мы с Димой отчетливо увидели, как из разверзшейся пустоты вытянулись костлявые черные руки. Они вцепились в тень старика и с дикой силой потащили её вниз, в самую бездну. Громкий крик ужаса затих где-то глубоко под полом театра.

— В ад пошел... — прошептал Дима, вытирая холодный пот. — Туда ему и дорога.

Я посмотрел на свои ладони камера просто рассыпалась в серую пыль, которая просочилась сквозь пальцы. Больше никакой магии, никаких смертей. Пленка закончилась.

Мы с Димой вышли из театра. Воздух был свежим, на улице уже стемнело. Мы долго молчали, глядя на звезды, куда ушли невинные души. Мы просто разошлись по домам.