Я Миша, простой парень. В армии сказали, что кто хочет, может на шесть месяцов остаться охранять один объект за деньги. Я согласился. Платят нормально, днём сплю, ночью бодрствую.

Первый месяц прошёл ровно так, как ожидал. Холод, снег, шаги по замёрзшей земле. Проверял двери, окна, обходил участок. Никто не мешал.

Потом стало скучно. Решил пройтись по лесу. Лес весь в снегу. Снег хрустит под ногами, ветки скрипят, воздух колет нос. Ветер дует в лицо, сыплет снег на плечи. Я шёл медленно, прислушивался к каждому звуку. Иногда под снегом что-то шуршало, но не мог понять что. Снежные кроны скрипят, иногда падают обломки веток, снег сыплется на плечи и на капюшон.

Через какое-то время увидел дом. Старый, сожжённый, крыша провалилась, окна пустые. Подошёл ближе. Внутри пепел, стены обугленные. На полу остались вмятины и царапины. И фотография. Иисус с красными глазами, худой, жуткий. Фото висело криво, пепел вокруг. Сделал шаг назад, посмотрел ещё раз.

Ветер просочился через сломанные окна, дверь слегка скрипнула. Я молча ходил по комнате, проверял трещины на стенах, смотрел на пол. Скрип полов под ногами был отчётливым. В соседней комнате сожжённые балки, обугленные доски, царапины на стенах повторяются. Никого. Дверь скрипит, но не от ветра. Обошёл комнату, осторожно ступая по полу, чтобы не сыпался пепел.

*

Поднял взгляд на фотографию. Красные глаза Иисуса светились в темноте, отражались в обугленных стенах. Дверь слегка скрипнула, как будто кто-то коснулся её с другой стороны. Я осмотрел ещё одну комнату, старые доски трещали под ногами. Пол был весь в вмятинах, стены в царапинах.

Вышел обратно в лес. Холод ударил в лицо, снег падал с веток. Ветки скрипят, снег под ногами хрустит. Шагал обратно к дому, внимательно смотря по сторонам. Иногда слышал, как снег шуршит под чем-то или кем-то, но не мог понять, что.

Дошёл до тропинки, ведущей к казарме. Снег местами продавлен, словно кто-то ещё ходил по лесу ночью. Ветер дул в лицо, холод бил в руки и ноги, снег лип к одежде. Дом появился на горизонте, огни окон тускло мерцали.

Шёл медленно, прислушиваясь к каждому скрипу веток и шагу по снегу. Иногда казалось, что лес как будто дышит. Снег продолжал падать с веток, попадал в глаза, таял на щеке. Снег хрустел под ногами, дыхание тяжёлое, одежда промокает. Шаги по снегу, скрип веток и треск старого дома оставались в голове.

Вернулся в дом. Снял ботинки, дыхание тяжёлое. Оглянулся в окно. Лес тёмный, снег сыпется, тишина. Ветер дует, ветки скрипят, снег падает с крыши. Всё.

проснулся днём. Шторы были плотно завешаны, через них почти не пробивался свет. Снег за окном казался чёрным, а воздух в комнате густым и холодным. Первое, что почувствовал, это собственное тело, которое сопротивлялось пробуждению. Руки тяжёлые, ноги немеют от кровати. Медленно повернул голову и осмотрел комнату. Всё выглядело так же, как и до сна, только темно, холодно, тихо.

Попытался вспомнить ночь. Лес, снег, дом, шаги по обугленным доскам. Вспомнил скрип двери, лёгкий ветер, шум веток. Дышать было трудно, как будто воздух в комнате плотный. Мороз не уходил, хотя батареи и работали.

Лёг обратно, пытаясь снова заснуть. Тогда заметил силуэт. Сначала показалось, что это просто тень от шкафа или от штор, но очертания стояли слишком прямо, слишком ровно. Силуэт не двигался. Я моргнул, пытаясь привыкнуть к темноте, присмотрелся внимательнее. Он был на расстоянии нескольких шагов от кровати, высокий, худой. Деталей не различал, только контур.

Сердце начало стучать чуть быстрее, но тело оставалось неподвижным. Дышать тихо, чтобы не сдвинуть что-то в комнате. Силуэт не двигался, не шевелился, но казалось, будто следит.

Я повернул голову, пытаясь лучше рассмотреть фигуру. Она оставалась на месте, будто растворяясь в полумраке. В комнате было тихо, только слабый скрип штор под весом снега и тихий шум снаружи. Ветер гнул ветки, снег падал на землю, и иногда слышался скрип досок под крышей.

Попытался пошевелить рукой, чтобы включить свет, но тело не слушалось, мышцы были тяжёлые от сна. Моргнул ещё раз, и силуэт исчез. Как будто растворился в воздухе. Я не успел понять, кто это был или что это.

Закрыл глаза и снова заснул. Лёгкое ощущение присутствия осталось, но тело наконец расслабилось. Снег за окном тихо падал, ветер слабо стучал по раме. Темнота была плотной, почти как сама стена. Комната казалась маленькой, но в то же время пустой.

Когда глаза закрылись окончательно, сон возвращался, лёгкий и ровный, как будто ночь не уходила вовсе. Силуэт больше не появлялся, но память о нём оставалась рядом, тихо шевелясь где-то в уголках комнаты.

Я проснулся, когда за окном уже стемнело. В доме было холодно и тихо. Я называю это место домом просто потому, что другого слова не нашлось. Здесь я сплю, ем, хожу из комнаты в комнату. Другого места у меня нет. Один месяц уже прошёл, впереди ещё пять, и я стараюсь об этом не думать.

Ночь начиналась как обычно. Ничего не предвещало проблем. Я оделся, проверил фонарь, вышел наружу. Снег падал ровно, без ветра. Воздух был сухой и колючий. Под ногами снег хрустел привычно, спокойно. Я обошёл забор, посмотрел замки, прошёлся вдоль тропинки. Всё было на своих местах. Лес стоял тёмный, неподвижный, как всегда.

Я уже собирался вернуться в дом, когда услышал звук. Не громкий. Будто что то задело снег или кору дерева. Я остановился. Прислушался. Звук повторился, чуть дальше, со стороны леса. Я сразу подумал про животное. Здесь могли ходить лисы, иногда попадались следы волков. Ничего необычного.

Я постоял ещё немного. Снова звук. Теперь более протяжный, как будто кто то тянул что то по земле. Я посветил фонарём в сторону леса. Луч выхватил стволы деревьев, сугробы, тени. Никого. Снег продолжал падать, и от этого всё вокруг казалось медленным и вязким.

Я решил выйти за забор. Не потому что хотел, а потому что это входило в проверку. Если что то ходит рядом, я должен знать что именно. Я открыл калитку и шагнул в снег. Сразу стало тише. Не просто тихо, а странно пусто. Как будто лес выдохнул и замер.

Я шёл медленно, светя перед собой. Снег под ногами сначала хрустел, а потом звук стал глухим. Я остановился, наступил сильнее. Хруста почти не было. Это было неправильно. Я снова сделал шаг. Звук не вернулся.

Лес изменился. Я не сразу понял как, но ощущение было отчётливым. Ветер пропал полностью. Ветки не шевелились. Даже снег будто падал медленнее. Фонарь освещал пространство, но свет как будто не доходил до конца, словно упирался во что то невидимое.

Я оглянулся назад. Дом был на месте. Окна тускло светились. Это немного успокоило. Я сделал ещё несколько шагов вперёд. И тогда услышал крик.

Он вырвался резко и сразу ударил по ушам. Высокий, протяжный, потом сорвался вниз и снова поднялся. В нём было что то человеческое, я это понял сразу. Но одновременно он был звериным, рваным, как будто горло, из которого он выходил, не предназначалось для такого звука. Это не был крик о помощи и не был рёв животного.

Я замер. Сердце ударило сильно, дыхание сбилось. Крик шёл из глубины леса, но расстояние определить было невозможно. Казалось, что он то далеко, то совсем рядом. Я светил фонарём в ту сторону, но видел только деревья и снег. Никакого движения.

Крик оборвался внезапно. Сразу. После него наступила тишина. Она была плотнее любого шума. Я слышал своё дыхание, стук сердца, лёгкий писк в ушах. Лес молчал. Ни ветра, ни снега, ни шагов.

Я ждал. Несколько секунд. Потом ещё. Ничего не происходило. Я понял, что не хочу идти дальше. Не из страха, а из ощущения, что дальше делать нечего. Там не было ничего, что я мог бы увидеть или понять.

Я начал отступать. Медленно. Не поворачиваясь спиной к лесу. Фонарь держал прямо перед собой. Когда я сделал несколько шагов назад, снег снова начал хрустеть. Этот звук был таким обычным, что я почти выдохнул.

Я дошёл до калитки, зашёл за забор и закрыл её. Дом был рядом. Тёплый свет из окон казался чужим, но реальным. Я зашёл внутрь, закрыл дверь, проверил замок. Снял куртку. Руки немного дрожали, но я быстро сел и заставил себя успокоиться.

Я сказал себе, что это было животное. Что холод и усталость исказили звук. Что одиночество делает своё дело. Других объяснений у меня не было и искать их я не хотел.

Оставшуюся часть ночи я провёл внутри. Несколько раз выглядывал в окно. Лес снова выглядел обычным. Ветер появился, ветки начали скрипеть, снег падал с деревьев. Всё вернулось на свои места, будто ничего не происходило.

Но тишина, которая была после крика, осталась со мной. Она не ушла вместе с ночью. И я понял, что если услышу её снова, то уже не смогу сделать вид, что ничего не происходит.

Я проснулся среди ночи резко, без сна между. Просто открыл глаза. Как будто кто-то щелкнул выключателем внутри черепа. В комнате было темно и тихо, но тишина была тяжёлой, налитой. Сначала показалось, что я проснулся сам, но тело было напряжено до дрожи, каждая мышца струной как будто меня кто-то разбудил резким толчком.

Я сел на кровати, одеяло сползло. Холод мгновенно обнял плечи, пробрался под майку. Прислушался. Ничего. Только свой собственный пульс в висках и слабый, высокий гул в ушах, обычный, как бывает в полной, вымершей тишине. Я подождал, считая удары сердца. Десять. Двадцать. Ни скрипа, ни шагов.

Решил, что просто проголодался. Пустая желудочная спазм знакомое дело. Пошёл на кухню. Свет не включал, незачем. Ориентировался по памяти. Здесь всё маленькое, я знаю каждый шаг, каждый поворот. Пяткой нащупал холодный линолеум, ладонью скользнул по шершавой стене. Прошёл три шага, обогнул стол, рука сама потянулась к шкафу.

Достал еду, сел за стол. Ложка стукнула о край миски слишком громко, металлически, я поморщился. Звук отдался в зубах.

И тогда услышал писк.

Тихий, почти незаметный. Как комар за стеклом. Сначала я подумал, что это батарея они иногда поют. Или проводка в стене, старая, советская. Такой звук иногда бывает, когда электричество шалит от холода. Я замер, ложка застыла на полпути ко рту.

Писк повторился. Чуть громче, чуть чётче. Он был ровный, тонкий, неприятный. Не сверчок, не мышь. Что-то другое. Я медленно повернул голову, ловя направление. Он шёл не снаружи, не из-под пола и не из стен. Он был... в центре комнаты. Казалось, что он просто есть в воздухе, висит точкой и дрожит.

С каждой секундой звук усиливался. Не плавно, а рывками. Вот он как иголка. А вот уже как пила по стеклу. Он стал похож на писк старого телевизора, когда нет сигнала тот самый, белый шум с высокой нотой внутри. Высокий, режущий, настойчивый. И тут я понял самое странное: он не давил на уши. Он как будто проходил мимо них, сквозь них, и сразу ввинчивался прямо в мозг, в самую кость за глазами.

Я инстинктивно закрыл уши ладонями, прижал плотно. Хрящи хрустнули. Ничего не изменилось. Писк не стал тише, не исказился. Он звучал с той же чёткостью, будто источник был не снаружи, а у меня в голове. От этой мысли холод пополз по спине. Я убрал руки, тряхнул головой то же самое.

Писк рос. Он становился шире, плотнее. Теперь это был не просто звук, а ощущение. Как будто всё пространство кухни налили этой вибрирующей, ледяной массой. Я дышал ею, она давила на глазные яблоки. Но ушами я её почти не слышал. Мозг отказывался соединять ощущение и слух. От этой нестыковки начинало тошнить.

Голова начала болеть резко, сразу. Не как обычная мигрень, а будто черепную коробку медленно, методично зажимали в тисках. Где-то в глубине, за переносицей, что-то затрещало сухо, как лёд. Только этот писк, заполняющий всё. Я чувствовал кожей: ещё немного, ещё один градус громкости и что-то сломается. Не тело, нет. Что-то глубже. Та вещь, которая собирает «я» в кучку.

Я вскочил со стула. Он с грохотом упал на пол. В комнате ничего не менялось. Стол, миска, тень от чайника на столешнице. Всё на своих местах, знакомое, мёртвое. Только этот звук, который как будто существовал в иной плоскости, рвал реальность на части.

— Да чёрт...

Голос сорвался в шепоте. Горло было пересохшим.

— ...что делать...

Писк догнал последние мысли, смял их.

— АААААААААААААААА!

Я закричал. Не от боли, а от полной, животной беспомощности. Крик вырвался из самого нутра, рванул горло, но в своём звуке я почти не услышал его тут же поглотил, перебил тот самый вселенский писк.

И в этот миг, на гребне крика, писк резко оборвался. Не затих, не отполз. Исчез. Мгновенно. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки мироздания.

Я стоял посреди кухни, опираясь руками о стол. Дышал так, будто только что вынырнул из ледяной воды рвано, свистяще, с хрипом в груди. В ушах стояла обычная, плоская тишина. Такая, как всегда. Но в ней теперь зияла дыра. Ощущение, что что-то огромное и холодное только что прошло сквозь меня насквозь, осталось. Как след, как ожог на всём теле изнутри.

Я стоял на кухне и не мог понять, сколько времени прошло с того момента, как звук оборвался и снова вернулся. Он вернулся не сразу. Сначала была тишина, липкая, ватная, будто мир затаил дыхание. Я даже подумал, что всё закончилось, что это был приступ, нервный срыв, что угодно. Я схватился за край стола, сел, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Несколько вдохов. Несколько выдохов. Сердце билось слишком быстро, но это было объяснимо.

Потом писк вернулся.

Он не возник резко. Он начал проступать, как пятно под кожей. Сначала где то глубоко, за ушами, потом разлился внутрь головы. Тонкий, мерзкий, высокий. Он не бил, он не резал. Он тянулся. Как если бы кто то медленно, терпеливо тянул тонкую струну внутри черепа, проверяя, сколько она выдержит.

Я поднялся со стула. Пол под ногами был холодным, липким от ночного холода. Я прошёл в комнату, посмотрел на окно. Шторы были сдвинуты, и между ними виднелось тёмное стекло. За окном была ночь, снег и лес. Всё как всегда. Почти.

Писк усиливался. Он не становился громче в привычном смысле. Он становился плотнее. Воздух как будто начал сопротивляться дыханию. Я поймал себя на том, что дышу часто и поверхностно, будто боюсь вдохнуть слишком глубоко и втянуть этот звук внутрь окончательно.

Первый удар пришёлся неожиданно.

Стекло в дальнем окне дёрнулось, как будто по нему ударили изнутри. Не сильно. Почти ласково. Я вздрогнул и шагнул назад. Писк на мгновение взвыл, как будто радуясь. Я смотрел, не моргая. В стекле пошла тонкая трещина. Она не расползалась, она будто росла медленно, с усилием, как живая. Потом стекло лопнуло.

Звук разбивающегося окна утонул в писке. Он был там, но я его почти не услышал. Осколки посыпались внутрь, блеснули в тусклом свете лампы. Холод сразу хлынул в комнату, но я почувствовал его с задержкой, как будто тело больше не успевало за происходящим.

Второе окно треснуло почти сразу. Потом третье. Одно за другим. Не одновременно, а с паузами, будто кто то методично проверял каждое. Писк с каждой новой трещиной становился шире. Он заполнял всё. Я чувствовал, как дрожит кожа на руках, как сводит челюсть, как начинают болеть зубы.

Я хотел закричать, но понимал, что это ничего не изменит.

Когда стекло в ближайшем окне разлетелось полностью, я увидел движение. Сначала мне показалось, что это просто тень от веток. Потом тень начала отделяться от темноты. Медленно. Очень медленно. Как будто кто то выходил из густой смолы.

Из разбитого окна показалась фигура.

Она не лезла. Она выходила. Осторожно, без спешки, будто знала, что время здесь теперь не имеет значения. Худое тело, слишком вытянутое, слишком узкое. Чёрная кожа, не отражающая свет. Она выглядела не как тьма, а как отсутствие всего остального. Рога были тонкими, изогнутыми, они цеплялись за раму, и фигура чуть наклонила голову, чтобы пройти.

Я не мог отвести взгляд.

Существо опустилось на пол, не издав ни звука. Оно посмотрело на меня, но я не был уверен, что у него есть глаза в привычном смысле. Лицо было вытянутое, почти гладкое, с намёком на черты, которые не хотели складываться в человеческое выражение.

Оно подошло к столу и село на стул. Просто село. Как будто это было самым естественным поступком в мире. Стул скрипнул, но этот звук снова утонул в писке.

И тогда я понял самое страшное.

Писк не шёл от него.

Он не исходил ни из существа, ни из окон, ни из стен. Он был везде и нигде. Он был фоном самой реальности. Существо просто существовало внутри этого звука, как рыба в воде.

Я почувствовал слабость.

Сначала в руках. Пальцы стали ватными, тяжёлыми. Потом в ногах. Колени подогнулись, и я схватился за спинку другого стула, чтобы не упасть. Дыхание стало прерывистым. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал густым, тяжёлым.

Я понял, что из меня что то тянут.

Не больно. Не резко. Медленно. Как будто кто то аккуратно, терпеливо вытягивал тепло, силы, саму способность держаться на ногах. Мысли начали расползаться. Я ловил себя на том, что забываю, зачем стою, где нахожусь, что происходит.

Существо сидело неподвижно.

Оно не делало ничего. И от этого было хуже всего.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Мир покачнулся. Писк взвыл сильнее, будто протестуя. Я чувствовал, что если останусь здесь ещё немного, то просто сяду на пол и не смогу встать. Не умру. Хуже. Останусь.

— Да что ты за хрень такая

Голос прозвучал слабо, как будто не мой. Существо не отреагировало.

Я развернулся и побежал.

Дверь хлопнула за спиной. Холод ударил в лицо, но он был почти приятным. Снег под ногами хрустел, и этот звук был настоящим. Я бежал к лесу, не оглядываясь. Писк не отставал. Он не усиливался и не ослабевал. Он просто был со мной, внутри меня, над мной.

Деревья приняли меня молча. Ветки царапали лицо, снег летел в глаза. Я спотыкался, падал, поднимался. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. Лёгкие горели. Я думал только об одном. Если я уйду дальше, если между мной и домом будет больше расстояния, станет легче.

Не стало.

Писк был со мной в каждом шаге. Он не зависел от расстояния. Он не был привязан к месту. Я чувствовал, как силы продолжают уходить. Как будто лес тоже не был спасением. Как будто всё вокруг было частью одного и того же пространства, в котором мне больше не было места.

Я упал на колени среди снега. Руки дрожали. Голова кружилась. Я смотрел в темноту между деревьями и понимал, что не знаю, куда бежать дальше.

Писк не пропадал.

Я не помню, как встал на ноги. Кажется, я просто перестал быть человеком и превратился в сгусток чистого, животного ужаса. Писк в голове превратился в раскаленное сверло, которое ввинчивалось в мозг, выжигая память, имя, прошлое. Я вскочил, захлебываясь ледяным воздухом, и бросился бежать. Снег под ногами больше не хрустел он казался зыбучим песком, который пытался затянуть меня, оставить здесь навсегда, превратить в еще одну неподвижную тень среди этих проклятых сосен.

Я бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие полосы, но боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. В какой-то момент мне показалось, что я оглох, потому что кроме этого проклятого ультразвука в мире не осталось ни единого шороха. Я был заперт в собственной голове, которая вот-вот должна была лопнуть.

Сколько я бежал? Минуту? Час? Вечность? Время в этом лесу растягивалось, как старая жевательная резинка. И вдруг, сквозь пелену слез и летящего снега, я увидел его.

Старый, сожженный дом.

Тот самый, с проваленной крышей и пустыми глазницами окон. Он стоял посреди поляны, окруженный мертвой тишиной, как остров в океане безумия. У меня не было плана. У меня не было логики. Была только одна мысль, пульсирующая в такт боли: «Там это началось, там это должно закончиться». Я думал, что стены дома станут щитом, что они заглушат этот писк, который гнал меня к краю пропасти.

Я ворвался внутрь через пустой дверной проем. Ноги заскользили по пеплу и обугленным доскам. Я рухнул на колени в центре комнаты, прижимая ладони к ушам, надеясь на тишину. Но тишина не наступила. Наоборот, воздух в доме стал густым, как смола.

И тут я почувствовал это.

Странное, ни на что не похожее чувство. Оно не принадлежало мне. Это был холодный, липкий страх, но исходил он не от моего сердца. Кто-то или что-то здесь, в этом гнилом пространстве, боялось смерти. Но не так, как боится человек со слезами и молитвами. Это был страх паразита, который понимает, что его носитель нашел способ вытравить его.

Я поднял голову и посмотрел в разбитое окно. Там, в паре метров от меня, стояла та самая тварь. Высокая, худая, с рогами, которые казались ветками мертвого дерева. Она не нападала. Она просто смотрела на меня, и в её неподвижности я прочитал отчаяние. Она не могла войти внутрь. Этот сожженный остов был для неё клеткой или запретной зоной. Она смотрела на меня, и я кожей чувствовал её мольбу не делай этого.

Мой взгляд метнулся к стене.

Икона. Иисус с красными глазами. Теперь они не просто отражали свет они горели. Настоящим адским, багровым пламенем, которое пульсировало в такт тому самому писку. Свет от этих глаз заливал обугленные стены, превращая пепел на полу в подобие запекшейся крови. Я понял всё в одну секунду. Это не была икона. Это был якорь. Это была точка связи, через которую эта тварь и те, кто её вызвал, высасывали жизнь из этого места. И из меня.

Я заставил себя подняться. С каждым шагом к стене писк становился невыносимым. Мне казалось, что мои барабанные перепонки сейчас взорвутся, а кровь пойдет из глаз. Тварь за окном заскребла когтями по раме, издавая звук, похожий на крик раненой птицы.

Я протянул руку и схватил раму. Она была ледяной, обжигающей холодом. Как только мои пальцы коснулись дерева, по телу прошла волна такой слабости, что я чуть не потерял сознание. Силы уходили из меня, как вода в песок. Я чувствовал, что старею на глазах, что мои мышцы превращаются в труху.

Но я не отпустил.

Со всей яростью, которая накопилась во мне за этот месяц одиночества и страха, я дернул икону на себя. Она поддалась со скрипом, будто была приклеена к стене плотью. Я бросил её на пол, на кучу пепла. Стекло треснуло, но глаза продолжали гореть.

Я схватил тяжелый обломок балки и с размаху опустил его на изображение. Хруст. Стекло разлетелось в пыль. Но под стеклом я увидел что-то белое. Бумага.

Я дрожащими руками вытащил из-под разбитой рамы свернутый в несколько раз листок. Он был старым, пожелтевшим, исписанным странными, угловатыми символами, которые, казалось, шевелились под взглядом. Как только бумага оказалась в моих руках, писк превратился в оглушительный вой. Тварь снаружи билась о стену дома, пытаясь прорваться внутрь.

Я взял этот листок. В нем была сконцентрирована вся тяжесть этого леса. Я стиснул зубы и начал рвать его. Сначала пополам. Вой за окном сменился хрипом. Еще раз. Мелкие клочки бумаги посыпались в пепел. С последним клочком, который я растер в пальцах, писк оборвался.

Наступила абсолютная, первобытная тишина.

Тварь за окном просто исчезла. Не ушла, не убежала она растворилась, будто её никогда и не было. Красный свет в глазах на разбитой иконе погас. Я почувствовал, как тяжесть, давившая на плечи, исчезла. Но вместе с ней исчезли и последние силы.

Я рухнул прямо там, на пепел и обломки. Мои глаза закрылись сами собой. Это был не обморок, это был самый глубокий и спокойный сон в моей жизни. Мне больше не снился черный снег. Мне ничего не снилось.

Я проснулся от того, что мне в лицо светило солнце. Настоящее, яркое зимнее солнце. Я лежал на полу сожженного дома, засыпанный снегом, который надуло через дыры в крыше. Но мне было тепло. Я чувствовал себя так, будто с меня сняли стальной панцирь, который я носил годами.

Я встал, отряхнулся и пошел обратно к своей базе. Лес больше не казался враждебным. Это были просто деревья. Просто снег. Просто зима. Когда я подошел к дому, я замер на пороге.

Окна были целы.

Никаких трещин, никаких осколков на полу. Всё выглядело так, будто той ночи никогда не существовало. Я зашел внутрь, поставил чайник и просто сел у окна. На календаре всё еще шел мой первый месяц службы. Впереди было пять месяцев тишины.

И эти пять месяцев прошли удивительно спокойно. Я больше не слышал криков, не видел теней и не находил странных следов. Я просто делал свою работу: обходил периметр, спал, ел и читал старые журналы. Иногда я ловил себя на мысли, что мне всё это привиделось от одиночества, но шрамы на лице от веток напоминали о реальности той ночи.

Когда за мной приехал Урал, чтобы забрать обратно в часть, я долго смотрел на лес в зеркало заднего вида. Ребята из смены спрашивали:

— Ну как ты тут, Мих? Не завыл от скуки? Говорят, тут место дурное, призраки всякие.

Я только усмехнулся и поправил вещмешок.

— Да какая там мистика. Скука смертная. Снег да сосны. Больше ничего.

Я решил не говорить им ни слова. Кто бы мне поверил? Сказали бы, что крыша поехала от одиночества.

Прошло полгода после моего возвращения из армии. Я уже начал забывать ту историю, устроился на работу, зажил обычной гражданской жизнью. Пока однажды вечером не включил новости.

Диктор холодным голосом зачитывал репортаж из какой-то глуши в моем регионе. Речь шла о массовой гибели людей. В одном из удаленных поселков, который считался закрытой общиной, нашли тела 258 человек. Без признаков насилия. Они просто уснули и не проснулись. Все одновременно.

Журналисты строили догадки: отравление газом, массовое помешательство, неизвестный вирус. Но правда начала всплывать позже, в интернет-изданиях, которые цитировали отчеты следователей.

При обыске в центре их поселения был найден алтарь. В дневниках их лидера описывалась некая «реликвия» древний документ, связывающий их жизни с «хранителем леса». Они верили, что пока реликвия цела и находится под защитой их верного слуги в лесу, они будут жить вечно, питаясь силой проходящих мимо людей.

В записях упоминалось, что реликвия была спрятана в «доме пепла» и охранялась «глазами пастыря». Последняя запись в дневнике была датирована той самой ночью, когда я разорвал бумагу. Она состояла из одного слова, написанного дрожащей рукой: «Оборвалось».

Я выключил телевизор и долго сидел в темноте. Перед глазами стоял тот самый Иисус с красными глазами и тварь, которая боялась смерти. Я спас себя, даже не зная, что в этот момент разрушил целое гнездо монстров в человеческом обличье.

*

Я подошел к окну. На улице шел снег. Обычный, белый, пушистый снег. Я глубоко вздохнул, наслаждаясь тишиной, которая теперь принадлежала только мне.