— Какого черта так холодно?
Проснувшись, я почувствовал, что все тело болит, а сам я абсолютно замерз. Мышцы одеревенели. Продрав глаза, я понял, что нахожусь в неизвестном месте.
Я точно помню, что засыпал в своей постели. Да и прошли уже те времена, когда я мог беспробудно пить и просыпаться в злачных местах.
Оглядевшись, я осознал, что лежу на бетонном полу какого-то сооружения. Стены и потолок были тоже из бетона, рядом — пара окон и дверной проем без двери. Выйдя на улицу, я увидел поляну, вокруг которой ровным строем высились ели. Множество вопросов роилось в моей голове, но ответов пока не было. Побродив по поляне, я крикнул в надежде, что меня кто-то услышит, но в ответ я услышал только шелест деревьев.
Ну и что мне сейчас делать? Дождаться утра, а потом попытаться выйти на трассу? Нет, я слишком замерз. Луна светит довольно ярко, так что я смогу пройти через лес.
Стоило мне ступить в лесное царство, как меня сразу окружил гнус. Я отмахивался как мог, но тучи мошкары буквально облепили мое тело. Пройдя пару метров, я споткнулся о корягу и полетел кубарем вниз, в овраг.
Из разбитой головы потекла кровь, и кровососы моментально набросились на нее. Я просто лежал и смотрел на луну, которая становилась всё больше и больше. Комары полностью облепили меня. Последнее, что я увидел, — это красная вспышка.
Проснулся я весь потный. Голова раскалывалась, очень хотелось пить. Выпив несколько стаканов воды, я пошел в ванную принять душ, но то, что я увидел в зеркале, повергло меня в шок. У виска темнела ссадина с запекшейся кровью, а руки и тело были покрыты красной сыпью.
Осев на пол, я только и мог прошептать:
— Это же был только сон...
Я не знаю, сколько просидел так на полу, но в чувство меня привел звонок с работы. Из трубки раздался крик:
— Надеюсь, тебе оторвало яйца! Потому что другой уважительной причины не посещать работу у тебя нет! Какого черта ты еще не на смене?
— Я скоро буду, Эдуард Валентинович.
— Пошевеливайся! За опоздание лишу тебя премии.
Эдуард при росте под метр девяносто весил едва ли восемьдесят килограммов веса — ни капли жира, только сухие, как палки, кости и тугие, жилистые мускулы. Он всегда держал спину ровно, словно проглотил лом, из-за чего казался еще выше, неестественно нависая над любым собеседником.
Его лицо было всегда бледным, острые скулы и тонкий нос дополняли его странный образ. Тонкие, бескровные губы постоянно находились в напряжении, превращая рот в узкую горизонтальную щель, из которой вылетали хлесткие, как удары плетью, фразы.
Глаза Эдуарда — маленькие, глубоко посаженные, цвета мутного речного льда — никогда не моргали во время разговора. У него был тяжелый, змеиный взгляд, который заставлял людей путаться в словах и судорожно сглатывать слюну.
Руки Эдуарда выдавали его безумие с головой. Длинные, паучьи пальцы с бледными ногтями находились в постоянном движении: он то скреб ими по подлокотнику кресла, то нервно теребил тяжелый золотой перстень, то с маниакальной точностью поправлял воротник рубашки.
В его походке не было вальяжности богача — только агрессивный, пружинящий шаг хищника, который точно знает, где сидит его жертва. Одежда на нем всегда была темной, строгой и сидела так плотно, словно была приколочена к его телу гвоздями, не оставляя места ни для одной лишней складки.
Для Эдуарда деньги — это вещь сакральная, он настолько был ими одержим что появись у мешка с купюрами вагина — он долбил бы её без остановки. Деньги были единственной шкалой, по которой Эдуард вычислял свой вес в этом мире.
Слюнявить и перебирать бумажки, вот истинное блаженство для такой мелкой душонки как Эдуард. Но даже этот ментальный онанизм не даёт ему такого экстаза, как возможность смешать чужое достоинство с дерьмом.
Разнос сотрудников для Эдуарда — аналог допроса с пристрастием. Он не критикует работу, он находит самое колкое место куда можно ткнуть. В эти секунды Эдуард упивается собственным величием. В его глазах вспыхивает огонь, это не злость, это чистая, жажда власти и доминирования.
Но под этой шкурой зажравшегося тирана скулил всё тот же побитый пёс. Эдуард слишком долго жрал объедки с барского стола чужих амбиций. Он наизусть помнил вкус собственной проглоченной обиды — горький, как желчь. Помнил, как годами натягивал фальшивую лыбу перед ублюдками, которых мечтал зарезать, и пресмыкался перед ничтожествами только потому, что у них было больше власти. Каждое покорное „конечно, сделаю“, каждое трусливое разглядывание собственных мысков под хозяйский ор не испарились. Вся эта вековая гниль утрамбовалась внутри него в тяжелый, ядовитый монолит, который теперь требовал чужой крови.
Теперь он просто пустил скопившийся гной наружу. Эдуард примерил на себя шкуру тех самых ублюдков, которые когда-то ломали его через колено, и она подошла ему идеально.
Его картина мира сузилась до примитивной скотобойни: тут либо ты держишь топор, либо твоя голова лежит на плахе. Третьего не дано.
Он выжрал в себе дотла способность доверять, уважать или просто общаться по-человечески — эти функции в нем атрофировались за ненадобностью. Остался только голый инстинкт доминирования.
И пока он способен вбивать чужую самооценку в грязь, заставляя людей чувствовать себя ничтожествами, его собственная, когда-то обоссанная и растоптанная жизнь кажется ему абсолютным триумфом.
Спустя полчаса я уже был на работе. Когда я обрабатывал очередную доску, ко мне подошел Михалыч.
— Здорово, Тимоха! Ты че сегодня опоздал, забухал что ли?
— Да че-то переборщил я вчера, чувствую себя хреново.
— Ну, мы это дело поправим, пойдем.
Мы направились в раздевалку. Михалыч открыл свой шкаф, достал из кармана куртки бутылку водки и сказал:
— Ща мы тебя подлечим.
— Ты че, Эд спалит — и прощай работа.
— Не ссы, бог не выдаст, свинья не съест. Эдараст наш поехал на мутки какие-то с заказчиками, будет не скоро.
— Ну, хрен с тобой, давай. Только рюмашку.
— Ну уж извините, милсдарь, стопок у меня нет. Хуярь из горла, а это тебе на закусь.
Михалыч протянул водку и калабашку куриного супа с черным хлебом.
Глотнул водки — она моментально обожгла мне горло. Закусил хлебом, и стало получше, а когда попробовал суп — стало совсем хорошо.
— Живём! Спасибо, Михалыч.
—Хуйня война, пошли лучше покурим.
Михалыч — мужик кубатуристый, из тех, кого в народе называют наш слоняра. При росте в метр шестьдесят шесть он умудряется занимать собой всё пространство в комнате. В свои пятьдесят пять он сложен так плотно, словно его отлили из чугуна на местном заводе: плечи шире дверного проема, шея как пень, а под кожей перекатываются сухие, рабочие мышцы, которые не берет никакой возраст.
Лицо у него круглое, пропеченное солнцем до цвета старой олифы, с цепкими, янтарными глазами, которые смотрят на мир с лукавым прищуром. Из-под вечно закатанных рукавов форменной куртки торчат волосатые предплечья, где синеет расплывшийся армейский якорь — память о временах, когда трава была зеленее, а дисциплина жестче.
Интеллектом он не обезображен, книжек толще паспорта в руках не держал, но людей чует, как кобель суку. Михалыч видит собеседника насквозь даже в состоянии глухого подпития, когда обычный человек не может вспомнить свой домашний адрес. Разговаривает он исключительно на смеси отборного мата, армейских баек.
Прописан он в городской панельке, но душой навсегда остался в родной деревне, где можно завалиться пьяным в траву под звездами.
Несмотря на всю свою бытовую расхлябанность, армейская закваска сидит в нем намертво. Если Михалычу поставить задачу, он не будет разводить демагогию и рефлексировать — он просто пойдет и проломит проблему лбом, используя чистую, дурную силу.
Он дымит как паровоз, пьет как не в себя, обожает ковыряться в своей старой «ласточке» в гараже и искренне считает, что солнце встает исключительно для того, чтобы подсветить его величие. Михалыч — это тот самый ядерный сосед, который за пять минут может довести тебя до белого каления, но без которого любой сабантуй превращается в унылые поминки.
После перекура Тимур кое-как отработал смену и пошел домой. Кожа сильно чесалась от странной сыпи, но, по крайней мере, голова после «лечения» Михалыча прошла.
Приняв горячий душ и наспех съев тарелку пельменей, он мгновенно уснул.
Открыв глаза, я не мог поверить — я снова оказался в этой бетонной хибаре посреди леса. С досады я ударил кулаком по стене и грязно выругался.
«Так, ладно, давай рассуждать логически. Это всего лишь сон... Хотя какой на хрен сон? Я все ощущаю и чувствую».
Потрогав голову, я нащупал ссадину. Даже эта хрень на башке осталась. Нет, это ни фига не сон.
Пытаясь сообразить, что делать дальше, я начал расхаживать из угла в угол и вдруг увидел на стене красную надпись: «ГВ 41». И что это, значит, «говно вонючее»? Вот уж точно описывает всю эту ситуацию.
«Так, пусть это все и реально, но мне надо проснуться. Как я в прошлый раз это сделал? Пошел в лес, упал, и меня закусали комары. Может, стоит попробовать снова?»
Кстати, прямо здесь комаров не было. Холодно, конечно, но в целом безопасно. Что, если я просто останусь тут и ничего не буду делать?
Я ходил, сидел, бегал, отжимался — здесь вообще было непонятно, сколько прошло времени. Устав ждать, я приблизился к границе леса. Отломав пару веток, вернулся к бетонному строению. Взяв дощечки, я попробовал добыть огонь трением, как видел в кино. Потратил на это кучу времени, но ни хрена не вышло — только мозоли натер. Выругавшись, я запустил эти палки куда подальше.
Я находился здесь уже довольно долго, но на небе и вокруг не происходило вообще никаких изменений. Отчаявшись, я снова пошел в лес, крича во всю глотку:
— Идите на хуй, ебаные комары!
Рой мошкары моментально облепил меня и начал жалить. Я побежал — не важно куда, лишь бы подальше отсюда.
Увидев болото, я с ходу прыгнул туда. Мое тело начало медленно погружаться в тягучую жижу. Несколько комаров умудрились забраться мне под веки и начали откладывать свои яйца прямо в глаз. Я перестал что-то видеть. Кричать я тоже больше не мог — мой рот был забит живым, вибрирующим роем насекомых.
Когда я уже по шею ушел в болото, по телу разлилось жгучее пламя, и красная вспышка вновь возникла из ниоткуда.
Проснувшись, я сразу же побежал в туалет — меня жестко вырвало. В луже рвоты копошилось множество мертвых комаров. Мои глаза страшно опухли, а грудь сильно жгло. Кое-как осмотрев себя в зеркале, я увидел на коже багровое пятно, точь-в-точь как от ожога. Глаза почти не открывались и сочились мутным гноем. Выгляжу я, конечно, дерьмово, но есть один плюс — на работу сегодня точно не надо.
Вместо завтрака я выпил банку пива и решил пойти к врачу. В обычной поликлинике я просижу часа три в очереди, так что, может, стоит раскошелиться на частную клинику?
Для начала надо было проверить свою кубышку. Зайдя в приложение банка, я аж присвистнул: на счету лежало триста пятьдесят тысяч! Откуда у меня такие деньги? Хоть убей, ничего не помню. Самое странное, что в истории операций не было ни переводов, ни зачислений на такую крупную сумму. Ну и хрен с ним, должно же быть хоть что-то хорошее в моей ситуации.
Быстро пролистав пару ссылок в телефоне, я нашел подходящую платную клинику, причем совсем недалеко от дома.
Спустя полчаса я уже сидел в вестибюле и ожидал, когда меня вызовут. Интерьер выглядел современно и в то же время как-то аскетично. Шахматная плитка на полу, холодный свет потолочных ламп и давящие синие стены. Стойка ресепшена представляла собой тонкую столешницу из цельного камня, под которой не было видно ни ящиков, ни проводов — все тщательно спрятано ради ощущения стерильного порядка. Администратор в белоснежной форме встречал посетителей с легкой улыбкой, но без излишней фамильярности. На стенах не висело ни картин, ни дипломов, рассказывающих, какая это крутая клиника, — только строгие металлические таблички с именами врачей и их специальностями. В зоне ожидания тянулся ряд металлических стульев с мягкими кожаными спинками, а на журнальных столиках стояли вазы с искусственными подсолнухами. Чтобы не смущать других людей своим жутким видом, я натянул капюшон толстовки по самые ноздри.
Наконец меня вызвали. Кабинет доктора ничем особенным не отличался: обычный стол, шкаф с медицинскими папками и два стула. Врач радушно поприветствовал меня и жестом предложил сесть:
— Добрый день, Тимур! Пожалуйста, присаживайтесь.
Я сел и стянул капюшон:
— Доктор, у меня тут хуйня какая-то с глазами, гляньте.
Надев латексные перчатки, доктор аккуратно осмотрел мое лицо и вынес вердикт:
— Ну, что я могу сказать... Отек глаз мы вам снимем, но впредь вам стоит более тщательно соблюдать гигиену. Нужно будет еще откачать гной. Помимо этого, есть еще какие-нибудь жалобы?
— Разве что это, — сказал я, обнажая грудь, покрытую красной сыпью, которую по центру «украшал» багровый ожог.
— А вот это уже вам дерматологу стоит показаться, — спокойно ответил врач. — Вас отведет медсестра, когда мы закончим здесь. А пока ложитесь на кушетку и расслабьтесь.
Я лег. В какой-то момент у меня появилось дикое желание закрыть глаза и уснуть, но я быстро отогнал эту мысль — возвращаться в тот лес не хотелось. Доктор сделал небольшой разрез в районе века, и я почувствовал, как из меня вытекает теплый вонючий гной. Кожа вокруг глаз теперь свисала и напоминала складки шарпея, что сильно мешало нормально видеть.
— Поднимите мне веки! — с кривой улыбкой пошутил я.
Доктор хмыкнул:
— Чувство юмора — это всегда хорошо. Недельку придется походить так. Я наложу повязку, менять ее нужно раз в день, а также обрабатывать все хлоргексидином.
Поблагодарив доктора, я вышел из кабинета. Там меня уже ждала медсестра:
— Пойдемте, Иван Степанович вас уже ожидает.
Осмотрев мою сыпь и ожог, дерматолог выписал мазь и сделал пару уколов. Также он предложил сдать кровь на анализы. Недолго думая, я согласился — благо деньги на счету теперь имелись. На ресепшене администратор предложил мне приобрести абонемент, чтобы заплатить гораздо меньше сейчас и при следующих визитах. Мне следовало ежедневно менять повязки, да и кто знает, какую травму я получу в следующий раз? Так что я согласился и приложил карту.
Придя домой, я размышлял, что делать дальше. Может, взять больничный? Уважительная причина у меня какая-никакая есть. Хотя нет, Эд скорее говна лопату навернет, чем допустит, чтобы кто-то из его сотрудников прохлаждался.
Приготовив ужин, я залип в ютуб. Спустя полчаса бездумного листания рилсов телефон завибрировал — звонил Эд.
— Да, Эдуард Валентинович.
— Нужно срочно выйти на смену! — рявкнул он в трубку. — Олег себе пол руки оттяпал на станке, а нам заказ скоро сдавать. Короче, не еби мозги и едь на работу.
— Хорошо, выезжаю.
«Ну ладно, Эд, посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь меня», — злорадно подумал я.
Я демонстративно снял повязки с глаз, надел рубашку с коротким рукавом и нарочно не застегнул верхние пуговицы, чтобы все видели мою «красоту». Приехав на работу, я первым делом направился прямиком к Эду. Из глаз у меня сочилась сукровица, и вид, мягко говоря, был так себе.
Увидев меня, Эд перекосился в лице и сделал шаг назад:
— Йоптвою… Что с тобой?!
— Да так, — ухмыльнулся я. — Комарики покусали.
— Ну ты и урод…
— Ладно, — усмехнулся я, вытирая рукавом сочащуюся из глаза сукровицу. — Я сейчас вижу хреново, так что смотри сам. Или я неделю сижу на больничном, а потом выхожу и работаю как раньше. Либо я прямо сейчас себе тут, как Олег, чего-нибудь поврежу на станке и точно так же уйду на законный больничный.
Эд брезгливо поморщился, глядя на мое лицо, и махнул рукой:
— Ладно, хрен с тобой, калич ебаный. Пиздуй лечиться!
Счастливый, я буквально выпорхнул из цеха на остановку. Я пойду сейчас, в автобус сяду, а автобус-то пустой. Это он сюда набитый, а отсюда-то - что сзади садись, что спереди.
Я ушел с работы в шикарном настроении. Какое же это было классное чувство — утереть нос самому Эду! По такому поводу надо бы взять пивка и как следует отдохнуть.
Дома, сытно поев и уговорив пару бутылок, я улегся на диван и стал бесцельно листать ютуб. Внезапно алгоритмы подкинули мне видео одного бушкрафтера, который в одиночку обустраивал лагерь и жил в дикой тайге.
Меня словно током ударило. Черт возьми, это же именно то, что мне нужно! Как же я раньше не додумался до такой простой и гениальной идеи? Я ведь могу дать под зад этому лесу!
До самого вечера я взахлеб смотрел ролики о выживании, читал статьи и скачивал книги по теме. Оказалось, что проклятый лес, который терзал меня последние дни, тоже подчиняется правилам. Его можно использовать.
Основательно подготовившись теоретически, я закрыл глаза и уснул. На этот раз кошмар не заставил себя долго ждать — не прошло и часа, как я снова очутился в знакомом до боли месте.
Но теперь я не паниковал. Первым делом я нашел несколько идеально сухих веток и сделал растопку из волокнистого сухого мха. Уверенными, заученными движениями я начал сильно тереть палочку, пробивая канавку в деревяшке. Руки быстро заныли, но я не останавливался.
Древесина начала темнеть, а спустя минуту пошел первый легкий дымок. Было жизненно важно не упустить этот момент. Я аккуратно подложил тлеющий уголек в мох и стал осторожно, но часто раздувать.
И вот — вспыхнуло! Огонь, огонь, настоящий живой огонь!
Во мне все ликовало. Из-за такой простой, первобытной вещи я был так счастлив в этот момент, что у меня даже брызнули слезы из глаз.
Сделав полноценный костер, я стал обустраивать свое новое жилище. Насобирав в лесу лапника, я соорудил импровизированную кровать и, укрывшись ветками ели, попробовал уснуть. Было максимально странно спать внутри собственного сна, но этот отдых был мне жизненно необходим. Периодически я просыпался и подбрасывал сухие палки в костер. Поспать толком так и не удалось, но я хотя бы немного перевел дух.
Вскоре возник логичный вопрос: а что, собственно, делать дальше? Я могу лежать здесь до тех пор, пока вокруг не закончатся ветки для костра, а что потом? Опять идти на корм комарам? А вдруг следующий раз станет последним, и я больше никогда не смогу проснуться в реальном мире? Может, стоит рассказать обо всем кому-то? Но кому? Все это слишком сильно похоже на бред сумасшедшего.
И тут меня осенило. Точно, у меня же теперь есть огонь! А что делает огонь? Правильно — он ГОРИТ. Спалим на хрен весь этот чертов лес!
С безумным взглядом и диким хохотом я бегал по границе чащи и устраивал поджог за поджогом. Комары яростно кусали меня, но мне было уже абсолютно все равно. Огонь стремительно передавался от дерева к дереву, превращаясь в огромную, ревущую пылающую стену. Вокруг стало светло как днем. Я радостно пританцовывал, глядя на этот хаос. Огромный черный рой мошкары заживо сгорал в пламени, превращаясь в пепел.
Я завороженно смотрел на пожарище, как вдруг сквозь мое тело прошло что-то невероятно жгучее. Словно невидимая раскаленная стрела пробила меня насквозь. Я рухнул на колени, свесив голову набок, и мгновенно провалился в глухую тьму. В самом конце, как обычно, перед глазами полыхнула красная вспышка.
Очнулся я уже на своей кровати. Было невыносимо больно дышать — стоило слегка шевельнуться, как тело пронзала острая, парализующая боль. Вся постель была залита кровью. Откинув одеяло, я увидел, что прямо посередине моего брюха зияет жуткая рваная рана. Кое-как, теряя сознание, я сумел вызвать скорую помощь.
В больнице меня подлатали и перевели в палату. Оказалось, у меня сломано несколько ребер, а кожа на животе буквально разорвалась и запеклась по краям — врачи недоумевали, ведь это выглядело так, будто меня насквозь прожег боевой лазер.
Видать, я очень сильно разозлил эту хвойную хрень, раз она так покалечила меня в ответ. Второго такого «экспириенса» мое тело точно не выдержит. Может, стоит прямо сейчас покончить со всем этим, пока я в сознании? Да какое там… Я даже встать с больничной койки самостоятельно не могу.
За что я вообще все это заслужил? Ответа на этот вопрос я, похоже, уже никогда не узнаю.
Вызвав медсестру, я попросил вколоть мне сильное обезболивающее — я отчаянно хотел спать, но дикая боль в груди и животе не давала даже закрыть глаза. Медсестра сделала укол, и уже через пару минут я провалился в глубокое, тяжелое небытие.
На этот раз я проснулся не в бетоном здании а посреди болота, воздух был тяжелым, влажным, пропитанным запахом гниющей листвы и чего-то еще, чего-то тревожного, первобытного.
Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Ощущение скованности, тугого натяжения. Взгляд метнулся вниз. Меня приковали к столбу, грубо отесанному, с перекладиной, напоминающей древний крест. Нижняя половина тела погрузилась в вязкое, черное болото, где пузырились болотные газы. Холодная, липкая жижа обволакивала ноги, медленно подбираясь все выше.
Паника охватила меня, ледяной волной прокатилась по венам. Я рванулся, напрягая все силы, но веревки, грубые и крепкие, лишь сильнее впивались в кожу. Каждый рывок отдавался болью, но не мог освободить.
И тогда они появились. Сначала робко, потом все смелее. Комары. Их было несметное множество. Они слетались со всех сторон, словно привлеченные невидимым маяком его страдания. Мелкие, назойливые, они жалили без устали. Сначала это был просто зуд, раздражающий, но терпимый. Но комары не останавливались. Их укусы множились, сливаясь в единое, пульсирующее жжение.
Лес не просто наказывал меня за пожар. Он устроил мне казнь.
Зуд перерос в агонию. Я извивался, пытаясь хоть как-то избавиться от этих кровопийц, но столб был моей тюрьмой, а болото – моей могилой. Крики вырывались из груди, сначала полные отчаяния, потом переходящие в хриплые стоны. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью. Я плакал, молил, проклинал, но лес оставался глух к моим мольбам.
Время потеряло всякий смысл. Часы, дни – все слилось в бесконечную пытку. Чем дольше я висел, тем сильнее становилось ощущение разложения. Комары продолжали свою работу, высасывая жизнь, оставляя лишь пустоту. Моё тело, некогда сильное и здоровое, превращалось в измученную, пульсирующую рану.
Спустя, казалось, вечность, что-то внутри меня сломалось. Последний крик застрял в горле, превратившись в булькающий звук. Разум, измотанный до предела, отступил. Я перестал чувствовать зуд, боль, холод болота. Голова безвольно свесилась вниз, и из приоткрытых губ потекла вязкая, темная слюна.
Я больше не был там. Моё тело, прикованное к столбу, продолжало жить своей мучительной жизнью, но сам я уже покинул его. Перенесся в абсолютную пустоту, где не было ни леса, ни комаров, ни боли. Только безмолвное, бесконечное ничто.
Когда разум окончательно покинул Тимура, его голова стала чистой и ясной. Обрывками, словно вспышки фейерверка, начали появляться воспоминания.
Я иду в детский сад. Маленький мальчик бегает по полу и кричит: «Я собака!». Его смех разносится по комнате, и я невольно улыбаюсь, ощущая тепло детства.
Еще одна вспышка. Я спрятался в шкафу, слышу, как родители опять ругаются из-за денег. Их голоса резкие и напряжённые, словно ножи, режут тишину. Мне страшно, и я стараюсь не дышать.
Вспышка — мой первый поцелуй с одноклассницей. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышат все вокруг. Это было неловко и прекрасно одновременно.
Вспышка — секс. Неуклюжий, робкий, но наполненный желанием понять и почувствовать друг друга. Это был шаг во взрослую жизнь, шаг, который я сделал с трепетом и страхом.
Вспышка — мои друзья уехали на речку, а я разгружаю уголь. Тяжёлый труд, пот на лбу, усталость, обида и желание все это бросить.
Вспышки усиливаются и начинают мигать, как лучи стробоскопа. Вспышка — алкоголь, горький и обжигающий. Вспышка — работа, бесконечные смены и усталость. Вспышка — увольнение, удар, который сбивает с ног. Вспышка — лесопилка, запах пиломатериалов и шум машин.
И когда лучи мелькали слишком быстро и ярко, явилось последнее воспоминание.
Письмо на почте. Неизвестная организация. Огромные деньги за участие в тестировании «Андреноскана». Сомнительно? Да. Но долги давили, и выбор был невелик.
Встреча в стерильном офисе. Договор, который казался безупречным. «Всего лишь нейролептики, быстрая оценка состояния, сканирование гормональных всплесков. Из последствий возможна кратковременная потеря памяти». Плевые деньги за час времени.
Но если бы я только знал на что иду, они умолчали о главном. Чтобы откалибровать «Андреноскан», прибору нужны были пиковые гормональные всплески, которые рождаются только в момент нечеловеческой боли.
Когда я стал бунтовать и показатели пошли на спад, организм перестал выдавать нужный уровень кортизола и адреналина, контора поняла: ресурс исчерпан. Испытуемый больше не пригоден. Поступил приказ о ликвидации.
Я увидел красную точку на своей груди. И в тот же миг ,раздался хлёсткий сухой щелчок .
В лесу, где тело Тимура уже начало остывать, воздух внезапно завибрировал. Прямо над черной гладью болота, с треском разрывая пространство, возник прямоугольный портал. Из него, не касаясь гнилой воды, вышли фигуры, они были облачены в ярко-желтые герметичные костюмы, которые казались чужеродными в этом забытом богом месте. Их шлемы с зеркальными визорами отражали лишь искаженное небо. Они двигались синхронно, как части одного механизма.
В десяти метрах от портала, наполовину погруженный в болото, на столбе свисал Тимур.
— Объект 402 обнаружен, — раздался механический голос из динамика одного из костюмов.
Двое подошли к телу. Они не проявляли ни жалости, ни брезгливости. Один из них достал из-за спины устройство, похожее на сканер, и провел им над Тимуром. Раздался короткий писк.
— Биологический распад завершен на 84%. Стабилизация невозможна. Утилизация, — скомандовал старший.
Один из них подошел к столбу, отсоединил крепления, и безжизненное тело Тимура, лишенное даже остатков тепла, тяжело рухнуло в жижу. Но прежде чем оно успело погрузиться в трясину, двое других сотрудников подхватили его под руки.
Фигуры в желтом внесли тело в портал, и тот мгновенно схлопнулся, оставив после себя лишь запах озона и тишину, которая стала еще тяжелее.
Но работа только начиналась.
Из портала, который открылся снова, но уже на долю секунды, выкатился автоматизированный дрон. Он завис над местом, где еще минуту назад лежал Тимур. Из его сопла ударила струя едкого, шипящего состава. Жидкость мгновенно разъедала ил, траву и следы пребывания человека, превращая всё в стерильную серую массу.
Дрон двигался по спирали, методично выжигая каждый сантиметр земли. Это была «чистка» — стандартная процедура перед прибытием следующего испытуемого. Никаких улик, никаких следов провала, никаких свидетельств того, что здесь когда-то был человек по имени Тимур.
Через десять минут на месте гибели осталась лишь идеально ровная, выжженная площадка. Дрон вернулся в портал, и тот исчез, словно его никогда и не было.
Болото снова начало дышать. Туман медленно пополз обратно, заполняя пустоту. Где-то вдалеке закричала птица, но звук быстро оборвался. Место было готово. Скоро здесь появится новый человек, который даже не будет знать, что он — лишь очередной номер в бесконечной череде экспериментов, проводимых по ту сторону реальности.
