Я пишу это здесь, потому что мне больше некуда идти. В дурку не хочется, а держать это в себе я больше не могу физически — кажется, ещё немного, и меня просто разорвёт изнутри. Я знаю, что девяносто девять процентов из вас покрутят пальцем у виска, назовут это очередной страшилкой или набегут в комментарии с дежурным «автор, завязывай с травой». Мне плевать. Я просто хочу оставить этот след. На всякий случай. Если это повторится, пусть хоть кто-то знает.
Всё случилось в прошлый вторник, четырнадцатого мая. Я возвращался из Хургады в Москву после десяти дней выматывающего «всё включено» — того самого отдыха, после которого нужен ещё один отпуск. Обычный чартер, битком набитый загорелыми, слегка пьяными и смертельно уставшими туристами. Четыре с лишним часа в воздухе, так что я почти сразу вырубился, едва самолёт набрал высоту. Помню, как натянул маску на глаза где-то над Турцией, а проснулся уже от глухого, отдающего в позвоночник толчка — шасси коснулись бетона.
Вокруг привычно зашевелились, потянулись к багажным полкам. Абсолютно ничего не предвещало беды. Из динамиков полился мягкий голос бортпроводницы на чистейшем русском: поздравила с прибытием, назвала время и температуру за бортом — плюс четырнадцать. Всё как всегда. Сонная, слегка раздражённая толпа, зевающая и щурящаяся от света ламп. Я подхватил рюкзак и вместе со всеми потёк по гофрированному рукаву телетрапа.
Выхожу в терминал — визуально вылитое Шереметьево. Те же монументальные серые колонны, тот же холодный свет из огромных панорамных окон, тот же запах ковролина, дешёвого пластика и кофейного пара. Указатели на стенах на русском и английском: «Выход к багажу», «Паспортный контроль», «Транзит». Рекламные щиты тоже на русском. Я мельком скользнул взглядом по плакату с улыбающейся семьёй: «Ваш надёжный спутник в мире финансов — ВостокКапитал». Чуть ниже — реклама бытовой техники какого-то незнакомого бренда. Я машинально подумал: «Пока меня не было, новые конторы открылись», — и, переставляя ватные после сна ноги, пошёл дальше.
А вот на паспортном контроле начался кафкианский ад.
Я выбрал свободную кабинку, подошёл и протянул в узкое окошко свой бордовый загранпаспорт. Там сидел молодой парень — бледный, с зализанными волосами, в незнакомой форме с глухим воротником. Он взял документ, провёл по сканеру… и завис. Его древний, заляпанный экран выдал короткий, какой-то обиженный писк. Он нахмурился, провёл паспортом ещё раз. Снова писк — на этот раз более настойчивый и длинный.
Парень перевернул паспорт, осмотрел обложку с золотистым тиснением, полистал страницы. На его лице отразилось не подозрение, а глубочайшее, почти детское недоумение. С таким лицом человек разглядывает диковинный артефакт, назначение которого ему совершенно непонятно.
— Мужчина, а это у вас что за бумага? — спросил он тихо. Голос самый обычный, без тени акцента. Родной московский говор, от которого у меня внутри почему-то всё сжалось в тугой комок.
— В смысле? — я даже не сразу нашёлся что ответить. — Паспорт. Заграничный. Российская Федерация.
— Какая Федерация? — парень посмотрел на меня так, будто я на полном серьёзе представился послом Атлантиды. — Вы из какой группы? Розыгрыш? Где камера?
Внутри начал закипать привычный гнев — та самая реакция, которую вырабатываешь годами общения с отечественной бюрократией. Но к нему уже подмешивался первый, ещё слабый, но ледяной укол тревоги.
— Какой, к чёрту, розыгрыш? Я из Египта лечу, рейс четыреста двенадцать. Посмотрите штамп вылета.
Пограничник тяжело вздохнул, снял трубку внутреннего телефона и негромко, но отчётливо произнёс: «Дима, подойди к третьей кабинке. Тут… странное что-то. Человек с поддельным государством».
Через полминуты вышел высокий плотный мужчина постарше — видимо, старший смены. На бейджике значилось: «Восток Д. Ю.». Он взял мой паспорт, повертел его в крупных пальцах, полистал, и его брови поползли вверх. Он посмотрел на меня, потом на паспорт, потом снова на меня. Они оба — и молодой, и этот Восток — выглядели обескураженными не меньше моего. Они реально не понимали, что им делать с этим бордовым куском пластика и бумаги.
— Сергей Викторович… — капитан Восток заглянул в документ. — Документ выполнен идеально. Водяные знаки, голограмма — всё бьётся как гознаковская печать. Но что это за «Российская Федерация»? Вы откуда этот документ взяли? Мы сейчас в Москве. Столица Государства Истфалия. Никакой России никогда не существовало.
У меня внутри всё оборвалось. Воздух в терминале вдруг показался липким и вязким, как сироп. Я отступил на шаг и машинально задрал голову вверх, ища глазами флаг, который всегда висит над зоной контроля.
Там висел триколор. Но полосы на нём шли иначе: сверху была не белая, а грязно-жёлтая, цвета застарелого синяка. Затем синяя, затем красная. А в центре красовался чёрный двуглавый орёл. Абсолютно «голый» — без корон, без скипетра, без щита на груди. Просто хищная птица с двумя головами, растопырившая угловатые крылья.
Меня увели в служебное помещение. Прибежал ещё один оперативник — молодой, жилистый, с цепким взглядом. Капитан Валерий Зангиев, как значилось на его бейдже. Они сразу потребовали мой телефон. Я достал айфон. Зангиев взял его, повертел в руках, попытался разблокировать, и тут они оба снова зависли. Для них мой телефон был чем-то инопланетным. Не в смысле технологий — у них самих были смартфоны, я заметил у Востока на поясе. Но интерфейс, операционная система, сам значок «Apple» — всё это вызывало у них почти благоговейный ступор.
Зангиев листал мою галерею. Смотрел на фотографии из Хургады, на мои селфи на фоне пирамид, на снимки моей квартиры в Чертаново.
— Это что за интерфейс? Что за кодировка файлов? — бормотал он, показывая экран Востоку. — Смотри, у него на снимках геометрия зданий другая. И сотовая сеть… какая-то «МТС». У нас такой сети вообще нет в реестре.
Для них всё — каждая иконка, каждый байт данных — было абсолютно чужим и «неправильным». В итоге Зангиев с глухим вздохом, каким обычно констатируют неприятный медицинский факт, упаковал мой мобильник в плотный пластиковый зип-пакет с биркой и убрал в коробку для вещдоков. «До выяснения, — сказал он, пряча коробку в сейф. — Физически вас нет ни в одной базе данных Истфалии. Вы человек из ниоткуда».
Поскольку я не буянил, а просто сползал спиной по кафельной стене от ужаса, они решили временно изолировать меня. Сказали, что отвезут в охраняемый номер ведомственного отеля.
Мы ехали на неприметном сером седане. Я сидел сзади, прижимаясь лбом к холодному стеклу. С улиц на меня смотрела Москва — клянусь вам! — та самая Москва. Узнаваемые изгибы Ленинградки, знакомые очертания сталинских высоток и панельных многоэтажек на горизонте. Но при этом — всё чужое. Вывески магазинов, названия банков, рекламные щиты — всё было заменено какими-то местными аналогами вроде «ИстфМаркет» или «ГлавСвязь». Номера на машинах были белые, но пятизначные, с тем самым чёрным орлом. Люди на остановках были одеты как наши — обычные куртки, джинсы, кроссовки, все уткнулись в гаджеты. Но эта мелочная, тотальная замена деталей пугала до дрожи сильнее, чем если бы я увидел марсиан.
Полицейские на переднем сиденье при этом совершенно игнорировали мой беззвучный ментальный крик. Они обсуждали самую унылую бытовуху.
— …Да говорю тебе, Валера, разогнать их всех надо, — ворчал Восток, лениво крутя руль. — Опять вчера этой Аль-Джумайе просрали. Три-ноль! С позором! У арабов там половина состава — любители, сборная пустыни, а наши зажрались, миллионы истфальских марок получают, а бегать не хотят.
— Да ладно тебе, Михалыч, у Аль-Джумайи сейчас состав сильный, сыгранный, — лениво, с ноткой превосходства отзывался Зангиев. Потом он поймал мой безумный, остекленевший взгляд в зеркале заднего вида и ухмыльнулся: — Ну что, Сергей Викторович, притихли? Не переживайте. Сейчас в отель приедем, поспите с дороги, а там надо будет вас в поликлинику сдать, для опытов. Потому что документов-то у вас нет.
Он пошутил. Обычная, дурацкая, чернушная шутка. Но в моём положении от неё повеяло такой могильной стужей, что меня едва не стошнило прямо на коврик машины.
В отеле меня заперли в стандартном, безликом номере. Из окна открывался вид на абсолютно обычный двор-колодец, но детская площадка была покрашена в неестественно яркие, чужие цвета, а на припаркованных машинах блестели незнакомые эмблемы. Чтобы не сойти с ума от тишины и ужаса, я набросился на книги, что сиротливо лежали на тумбочке. Там оказался местный школьный атлас мира.
Я открыл его и беззвучно зарыдал. Земля была нашей, но геополитика — абсолютно чужой. Никакой России. Колоссальное пространство от Балтики до Тихого океана занимало кирпично-красное пятно — Государство Истфалия. На месте Европы, Ближнего Востока и Азии соседствовали совершенно незнакомые мне страны: та самая Аль-Джумайя, Союз Трёх, Рутения, какие-то автономные округа. История этого мира пошла по совершенно другому руслу, но при этом умудрилась построить точно такие же панельные девятиэтажки и точно такие же разбитые дороги.
От истощения я заснул. Мне ничего не снилось — просто тяжёлый, чёрный сон без задних ног, словно меня выключили.
А вот на второй день начался настоящий кошмар. Меня повезли на психиатрическую экспертизу. Стерильный кабинет, холодный свет ламп, запах медикаментов. Трое врачей в белых халатах с каменными лицами начали тщательно препарировать моё сознание. Сотни вопросов: назвать даты, физические законы, структуру правительства моей «России», имена правителей, хронологию войн. Они искали бред, шизофрению, лакуны в памяти — любую зацепку, чтобы списать меня в сумасшедшие.
Но по ходу экспертизы я заметил, как врачи начали переглядываться с растущей тревогой. Мои ответы были математически точными, системными и логически непротиворечивыми. Мозг одного человека просто не способен выдумать и удерживать в голове огромную, проработанную до последнего шва вселенную. Врачи поняли, что я не псих. И от этого понимания им стало по-настоящему страшно.
Буквально через час после проверок ко мне в номер пришли другие люди. Без формы. В сухих серых костюмах, с блёклыми, не запоминающимися лицами. Спецслужбы Истфалии. Врачебная экспертиза, как я позже понял, выдвинула единственную рабочую теорию: я — реальный физический объект из другой, параллельной вселенной, каким-то чудовищным образом прошивший ткань их пространства. И теперь чекисты Истфалии решили забрать меня в своё закрытое НИИ.
Там со мной уже никто не церемонился. Полуподвальный комплекс, толстые жгуты кабелей под потолком, тяжёлый, отдающий горечью запах озона. Меня грубо раздели, уложили на ледяной металлический стол и зафиксировали ремнями так туго, что захрустели суставы. На голову нацепили массивный, пахнущий машинным маслом обруч, контакты мазали ледяным токопроводящим гелем. Опыты были жёсткими, без тени сантиментов. Я слышал, как за толстым стеклом бесстрастный голос произнёс: «Давай обратный электромагнитный импульс на частоте семьдесят герц. Надо вытолкнуть матрицу аномалии, пока поле не схлопнулось».
Раздался нарастающий, переходящий в ультразвук вой трансформаторов. Воздух вокруг заискрился, запахло палёной пылью. В глаза ударил ядовито-зелёный, пульсирующий свет. А в следующую секунду мой затылок и всё тело пронзила такая дикая, разрывающая суставы и выкручивающая нервы боль, словно через меня пропустили разряд чистой молнии. Я закричал, выгибаясь дугой на столе, чувствуя, как горят лёгкие, и провалился в абсолютную, небытийную пустоту.
— Мужчина! Мужчина, вам плохо? Проснитесь!
Я резко распахнул глаза. Надо мной стоял испуганный парень в знакомой форме безопасности Шереметьево. Я лежал на холодном, заплёванном полу в зоне выдачи багажа терминала С, возле неподвижной ленты транспортёра. Вокруг уже собралась небольшая толпа, кто-то снимал меня на телефон.
Я судорожно вскочил, цепляясь за воздух. На мне были мои джинсы, моя футболка.
— Где я?! Какая страна?! — заорал я, хватая охранника за рукав.
— Россия, Москва, Шереметьево, — попятился он от меня. — Вы в обморок упали, мужчина. Скорую вызвать?
Я выбежал из аэропорта как безумный, расталкивая людей. Поймал такси, долетел до дома, заперся на все замки и долго сидел в коридоре, прижавшись спиной к двери и слушая собственное дыхание. Проверил паспорт — мой, бордовый, с коронами и нормальным орлом. Залез в интернет — всё наше. Никакой Истфалии. Никакой Аль-Джумайи.
Я сидел на кухне и пытался убедить себя, что это был дичайший, невероятно реалистичный сон. Ну мало ли? Перепад давления, кислородное голодание, мозг смоделировал кошмар на фоне жуткой усталости. Версия со сном казалась спасением. Единственной соломинкой, за которую цеплялся мой рассудок.
Пока я не начал разбирать рюкзак, с которым летел.
В боковом кармане куртки, куда я перед отправкой в НИИ машинально сунул руку, я нашёл две вещи, которые развеяли иллюзию в мелкую пыль.
Первая — длинный, узкий бумажный чек из платёжного автомата в холле того истфальского отеля. Текстура бумаги была чужой, шершавой, а шрифт — странный, вытянутый. Чёрным по белому было напечатано: «Отель Центральный, г. Москва, Губернский округ Истфалии».
А вторая вещь… Когда меня раздевали на металлическом столе, мои вещи швырнули на стул рядом с генераторами. И видимо, когда меня вышвырнуло обратно импульсом, физика полей сработала криво и захватила что-то чужое. В карман моей куртки попал предмет, который лежал на том стуле до моих вещей.
Это тяжёлая, приятной весомости стальная зажигалка. На ней выгравирован тот самый «голый» двуглавый орёл без корон, раскинувший хищные крылья. А на обратной стороне — аккуратная, глубокая гравировка:
«Капитану В. Зангиеву от сотрудников УГБ. 2024 г.»
Я сижу сейчас на кухне, верчу в руках эту зажигалку, и у меня стучат зубы. Я чувствую её холодную, чужеродную тяжесть. Она — доказательство. Я вернулся в свою вселенную во время их жестокого эксперимента. Но как именно? Меня просто вытолкнуло, как занозу? Или их приборы целенаправленно выдавили меня обратно, чтобы не разрушать хрупкий баланс своей реальности? Я не знаю ответов.
И самое страшное — я теперь боюсь выходить на улицу. Я всматриваюсь в каждую вывеску, в каждый флаг на госучреждениях. Мне теперь кажется, что наш мир — это просто тонкий слой марли, натянутый над пропастью. И в любой момент, если я засну в автобусе, поезде или метро, эта марля порвётся. Я снова очнусь на холодном металлическом столе под вой трансформаторов, а человек в сером костюме с блёклым лицом скажет: «О, матрица аномалии вернулась. Увеличьте напряжение».