О ПУСТОТЕ
А ты чувствуешь пустоту иногда?

Ну вот просто так, ни с того ни с сего. Стоишь в очереди в магазине, или едешь в автобусе, или смотришь на человека, который что-то говорит, а внутри — как будто выключили свет. Не больно, не грустно. Просто нет ничего.

Я думаю, самое неприятное в пустоте — то, что её нужно чем-то заполнять.

Она же не спрашивает, хочешь ты или нет. Она просто есть. Как дыра в кармане: сначала мелкая, а потом раз — и ключи выпали. И ты начинаешь шарить по сторонам в поисках чего угодно, лишь бы заткнуть.

Ты когда голоден — душа ведь лежит к сладкому батончику с орехами. Вкусно, быстро, и вроде как праздник. А то, что сахар — белая смерть, так это когда ещё будет. Может, и не будет. Может, именно этот батончик — самый безопасный вариант из всех возможных. Ну подумаешь, пара лишних граммов, подумаешь, стоматолог потом скажет что-то невнятное про эмаль. Зато сейчас ты почти счастлив.

И ты ешь.

А потом сидишь и думаешь: я ведь для этого и съел его? Чтобы утолить голод? Или чтобы просто чем-то занять себя, пока внутри этот дурацкий сквозняк гуляет?

К чему это я.

Просто если однажды тебе предложат заполнить пустоту — присмотрись к тому, что лежит на тарелке. Повезёт, если это действительно просто батончик.

ДОМ

Я не помню, как здесь оказалась. В этом доме.

Это было совсем недавно, и, как говорится, «по приколу». Но зачем я вообще пошла сюда? Это совсем нелогично, не безопасно и… а что такое «недавно»? И я ведь действительно не помню, как и когда оказалась здесь.

Я лишь осознавала эту мысль — чувства же рисовали всё, что было до этого, очень туманным. Как будто всё было сном, а существую я только здесь. И от этого как-то легко. Больше ничего не имеет значения.

Я бродила по комнатам, разглядывая всё со слабым интересом. Сначала всё казалось обугленным и заброшенным: окна были выбиты, старая мебель покрыта тонким слоем сажи. Но не везде — фрагментами. Как узор на джинсах с эффектом «варёнки». Краска на кухонных стульях и шкафчиках давно облезла, само дерево под ней было пропитано влагой. Что удивительно — запахов не было. Но его легко было дорисовать самой, потому что если бы он был — это был бы запах старой летней кухни в тот период, когда она не используется. Безнадёжный запах.

Я снова зашла в жилые комнаты, и тут — странная вещь. То, что было таким же старым, как и на кухне, теперь выглядело новее. Не полностью, но свежие детали явно выбивались из общей картины разрухи. Например, ручка двери — металлическая, крашеная, с застывшими каплями краски — теперь казалась чище, без царапин и сажи. Под кроватью больше не валялись старые изношенные бежевые мужские ботинки. Хотя стоп… они точно тут были! Присмотревшись, я заметила чёрную коробку, спрятавшуюся в подкроватной темноте.

Я подошла и открыла её. Ну ладно, на этот момент дом ещё не отбил мне мозги напрочь, пока нет. Поэтому сначала я немного боялась. А потом подошла и открыла. Внутри лежали совершенно новые бежевые ботинки. Что за дела? Впрочем, почему-то это не вселило в меня страх. Вместо него появилось другое чувство — если это можно назвать чувством. Жажда наживы. Или просто жадность. То состояние, когда жадность приходит на смену совести, страху и всему остальному, как более опытный сменщик.

Раньше мне часто снились приятные сны об ураганах, бушующих вокруг, но не задевающих меня, пока я граблю магазинчики под прикрытием общей паники. Ни один другой сон не приносил мне большей радости. В жизни, разумеется, всё было скучнее. Но не теперь.

Я с радостью ринулась к пока ещё старым шкафам и полкам, начала их обыскивать. Мне попадались старые и новые безделушки, шкатулки с нитками и непонятные предметы, которым я вряд ли найду применение. Я открыла один из шкафов. Внутри — отсыревший хлам, от которого веяло дискомфортом. Но выше, на полке, заманчиво поблёскивало стекло. Флаконы. Десятки флаконов с духами. Одни почти пустые, другие — практически новые. Я пробовала их. Почти все пахли приятно и вызывали странную ностальгию: цветочно-мятные ноты, ароматы фруктов и дождя. Почти всё было свежим. За грудой флаконов стояла огромная бутыль с японскими духами, которыми я пользовалась очень давно. Тогда казалось, что они пахнут будущим. Я поднесла флакон к носу и вдохнула. И только тут поняла: я вообще не чувствовала запахов с тех пор, как попала сюда. Ни одного. А эти — почувствовала.

Хотелось забрать всё. Вспомнив свойства дома, я решила подождать ещё немного — может, он обновит находки спустя время. Наверное, так и было бы. Но потом я вспомнила о звуках.

Звуки.

А что насчёт звуков? Задумавшись об этом, я осознала: я в берушах, и звуков тоже не слышу. Но я точно знала, что как только сниму их, услышу что-то жуткое. Может, музыку. Может, голос, который скажет мне то, что я слышать совсем не хочу. Конечно, ты скажешь, что быть осведомлённым всегда безопаснее. Но не тут. Поверь, этот звук может привести к чему-то нехорошему. Не нужно его слушать.

Стало слегка тревожно. Похоже, беруши подводили… Я начала слышать шорохи в дальних комнатах, стук из-под пола. И музыку. Похожую на одну-две протяжные ноты, как в старых фильмах ужасов. Она пробивалась сквозь беруши, они слабели. Но дом, кажется, успокаивал меня. Свет стал теплее, я знала, что это для меня. Я преисполнилась благодарностью, но всё же решила уходить. Прихватив то, что уже обновилось. Или не обновилось — какая разница.

Уходить надо тихо. Пока я желанный гость. Но если дом поймёт, что я ухожу, не сменит ли он милость на гнев? Надо пройти на кухню, рядом с выходом. Сделать вид, что роюсь в шкафу. А оттуда и до выхода пара шагов. Выпрыгну, и ничего он мне не сделает. Хотя нет. Выходить нужно спокойно, чтоб он не понял, что я боюсь и считаю его врагом.

После принятия решения я долго не могла вспомнить, где кухня.

ОБЫЧНАЯ ЖИЗНЬ
Я ехала целую вечность на маршрутке под номером 32А. На коленях держала рюкзак, набитый разным барахлом. Ничего ценного там не было, но оттого барахло было счастливее меня — у него появился хозяин.

— Остановите сразу за лесом?

Водитель кивнул, не оборачиваясь.

Удивительно, но я перестала следить за временем. Было малолюдно, туманно. Восхитительное летнее утро. Точно, а ведь можно и телефон достать, посмотреть… Ко мне наконец начало возвращаться понимание обыденного.

Сходить кофе выпить? Вроде и чувствую этот чудный утренний запах, но хотелось больше. С другой стороны, тогда придётся открыть рюкзак. А отчего-то очень не хотелось. Я могу оплатить переводом у Сони, кофе, конечно, так себе, но это не так важно.

Я отправилась за кофе.

— Привет! — Соня, владелица кафе-бара, одного из немногих в нашем небольшом городе, женщина лет сорока пяти. — Ты чего так рано? Выходной же.

Соня выглядела неважно. То ли суды, то ли развод — мы не близки, но такие вещи видны по лицу, даже если не хочешь их видеть.

Она говорила что-то бытовое — про цены на молоко, про то, что крышу в кафе пора чинить, про какую-то знакомую, у которой муж запил. Русский смоллток для небольших городов: не о погоде, а о том, кто за что держится. Я не могла уловить смысл в её словах. Но потом она добавила:

— Кстати, во вторник приедет отличный джазовый коллектив.

Из тумана в голове проступило её лицо. Ей хотелось заинтересовать меня этим мероприятием. Похоже, рассчитывает получить немного денег, привлекая посетителей. Может, кредиторы, а не развод?

— Здорово как…

Не сработало.

После утреннего кофе я гуляла несколько часов по району. Позже отправилась домой спать. Бросила рюкзак под кровать и завалилась прямо в одежде.

Прежде чем я отключилась, в голове пронеслась мысль: «А что, если ты проснёшься ночью?»

Я замерла. Проснуться ночью — значит быть в темноте наедине с тем, что я притащила из дома. Или с тем, что притащилось за мной.

Я села на кровати, нашарила в прикроватной тумбе блистер. Снотворное. Две таблетки — это чтобы заснуть. Четыре — чтобы не проснуться до утра. Я высыпала на ладонь три. На всякий случай.

Не сработало.

16:14.

Чёрт. Надо умыться и выбрать сериал на эту ночь. И поесть. Я работала в графике два через два, в сервисе по ремонту компьютеров. Впереди был ещё один выходной. Туман в голове пока защищал меня, но когда он развеется — что же будет?

Я умылась холодной водой. Это была ошибка — туман отступал.

Что это было?

Может, сон? Или я схожу с ума.

«Ты знаешь, как это проверить», — в голове прорезалась фраза. Это был внутренний голос. У тебя тоже есть внутренний голос? Может, несколько? А есть тот самый, который слышать не хочется? Он говорит по делу, но он тебе совсем не друг. Он окатывает ледяным ужасом в самый неподходящий момент.

Рюкзак. Лежит под кроватью. Нужно открыть и проверить. Но я не могу — мне жутко заходить в спальню.

Там ведь лежит ноутбук, с которого я собираюсь смотреть сериал. Зашла и вышла, подумаешь. Ты возможно зашла в этот дом. Кстати, совсем не помню, как это происходило. Может, и правда сон… Открой рюкзак.

Потом появился звук.

Я замерла. Прислушалась.

Это был он. Тот самый, из дома. Одна нота, вторая — тягучие, как патока. Я зажала уши ладонями — звук не исчез. Он шёл изнутри.

Или снаружи? Не могу понять.

Я надеялась, что это только в моей голове.

18:16.
Так и не проверила рюкзак. Пошла есть салат из супермаркета на кухню и смотреть сериал с телефона. Заряд телефона — 57. Зарядное устройство в комнате с рюкзаком. А я боюсь зайти туда. Не то что рюкзак открыть.

Самое ужасное, что мелодия дома не стихала с тех пор, как появилась. Очень тихая, словно я снова в берушах. Оттого я не могла понять, реальна ли она. Что же делать? Скоро стемнеет.

А может, зайти в сервис? Сегодня там работает Дима и Катя. С Димой у нас часто совпадали смены, смогу подзарядить телефон, отвлечься на болтовню с ним. Звучит как спасение.

Я натянула толстовку, сунула ноги в кеды и вышла, пока не передумала. На лестничной клетке горел свет — кто-то выкрутил лампочку на прошлой неделе, и теперь здесь было жёлто и тоскливо, как в коридоре дешёвой больницы. Мелодия в голове не стихала. Она просто стала тише, словно я отдалилась от источника.

Или источник двигался за мной. Я не оборачивалась.

В сервисе пахло паяльником и пылью. За стойкой никого не было, из мастерской доносились голоса — Дима что-то втолковывал Кате, а она отвечала односложно, с усталостью человека, который слышит это каждый день.

Я села на свободный стул у кассы, воткнула телефон в зарядку и закрыла глаза. Мелодия чуть стихла. Или просто голоса перебили.

— О, пришла! — Дима вынырнул из мастерской с паяльником в руке. — А ты чего не в смену?

— Отдыхаю от отдыха, — сказала я.

Он хохотнул, будто это была шутка. Катя выглянула из-за монитора, посмотрела на меня долгим взглядом и снова уткнулась в экран. Она всегда так смотрела — как будто видела чуть больше, чем другие.

Я моргнула и огляделась. Дима был обычным. Немного лысоватый, немного суетливый, с вечным блеском в глазах человека, который нашёл истину в интернете и теперь должен ею поделиться. Он думал, что я с ним разговариваю.

Мы просидели в сервисе до закрытия. Дима травил байки, Катя листала ленту, я пила чай из пластикового стаканчика и слушала, как мелодия дома иногда пробивается сквозь их голоса.

К десяти вечера Катя собралась домой — у неё кошка, кредит и утренняя пробежка, в общем, полный набор взрослого человека, которому не до ночных посиделок.

— Ты как? — спросила она, застёгивая куртку. — Нормально?

— Ага.

— Выглядишь странно.

— Высыпаюсь плохо.

Она кивнула, но в глазах было что-то другое. Она знала, что это ложь. Но не спросила больше. Люди редко спрашивают дважды, если не хотят услышать ответ.

— Ну чё, может, в бар? Здесь рядом открылся новый, с крафтовым пивом. Я угощаю. Там сегодня джазовый концерт.

Катя задержалась. Мы переглянулись. В голове всё ещё играла мелодия. Тихая, навязчивая.

— А пойдём, — сказала Катя. Я тоже не стала спорить.

Почему я согласилась? Не потому что хотела их компании. И не потому что хотела пива. Просто оставаться одной было хуже. В одиночестве мелодия становилась громче, а внутри начинало шевелиться что-то, чему я не хотела давать имя.

Дима обрадовался. Надел куртку, поправил очки и всю дорогу до бара рассказывал про теорию шести рукопожатий и почему она связана с Николаем Вторым. Я кивала. Слова текли мимо.

ЖЕНЩИНА В БАРЕ
В баре было шумно и накурено. Дима заказал нам по бокалу, нашёл свободный столик в углу и продолжил вещать. Потом подсела компания — девушка с серьгами, бородатый парень с пивом, ещё кто-то. Они спорили про синхроничность, про знаки, про то, что вселенная говорит с нами, если уметь слушать.

Меня это раздражало. Кажется, я закатила глаза.

Девушка с серьгами заметила мой жест и резко остановилась, словно споткнулась. Неловко посмотрела в сторону, будто ища поддержки.

Там, в углу, за маленьким столиком, сидела женщина. Лет тридцати с лишним, худая, с тонкими чертами лица. Она не пила, перед ней стоял только стакан воды. Она смотрела прямо на меня. Взгляд был ровным, без выражения: ни упрёка, ни интереса, ни одобрения. Просто констатация факта.

Давно она здесь? Она всё это время была здесь?

Разговор вокруг замер на секунду, потом продолжился, но уже тише. А я не могла отвести глаз от этого спокойного лица. Оно было похоже на чистый лист бумаги в самом конце тетради, куда уже ничего не пишут.

Мне стало неловко. Я приставила палец к виску, изображая растерянность.

— Странное событие произошло сегодня ночью, — начала я доверительным тоном. Смотрела не прямо на неё, а сквозь стенку бокала. — Может, вы, как специалист, подскажете? Там был дом… Я вроде как проснулась уже внутри. Или не проснулась.

Я говорила с той нотой смущения, которая у хорошо воспитанных людей служит и извинением, и крючком. Женщина слегка наклонила голову. Её лицо приоткрылось на щелочку.

— Какой дом? — её голос был низким, ровным, без интонаций. Просто вопрос.

Я начала рассказывать. О саже на стенах. О туфлях, что исчезли и появились новыми. О берушах и о том, чего нельзя было слушать. Я пыталась говорить только с ней, но историю подслушали. Бородатый замер, девушка с серьгами перестала вертеть соломинку.

— И ты всё забрала? — спросила девушка. Её глаза округлились. — Там же могла быть привязка. Теперь она с тобой.

Бородатый фыркнул:

— Да ладно. Скорее уж там крысы завелись или газ. Угарный газ искажает восприятие.

— Всё может быть, — мягко сказала женщина. Её слово разом приглушило спор. Она смотрела на меня, и во взгляде читалась не просто внимательность, а диагностика. — Важно, что ты почувствовала. Жажда обладания. Сильное чувство. Его или пробуждают, или им питаются.

Последнюю фразу она произнесла тихо, но я прочитала её по губам.

— Так может, там демон живёт? — оживилась девушка. — Тот, кто манит блестящим? А потом забирает душу.

Женщина медленно перевела на неё взгляд.

— Какая разница, как это называть. Важно то, что ему нужно. А нужно ему то же, что и любому голодному. Мясо. Тепло. Служение. И чтобы те, кто приходят, не слишком сопротивлялись.

Я задумалась. Дима замер с открытым ртом. А я вдруг увидела это — то самое, что сидело во мне все эти часы.

Дима подался вперёд:

— Вы про что? Это какая-то чернуха. Вы серьёзно?

Женщина перевела на него взгляд — впервые за весь разговор. Посмотрела ровно, без эмоций, как на предмет мебели.

В тот момент, когда она сказала про мясо, у меня не возникло ужаса. Не возникло отвращения. Только одна мысль, холодная и чёткая: «Хорошо, что я пришла не одна».

И это меня не испугало. Просто было.

Женщина достала из складок одежды белую карточку. Чистую, без узоров, только адрес. Протянула мне. Бумага была холодной и шершавой, как обёртка дешёвого мыла.

Позже она встала и ушла. Где-то между тостом и походом в туалет.

Мы сидели в баре ещё часа два. Дима пытался выяснить, что это было, кто эта женщина, почему она дала адрес. Я молчала. Внутри было тихо — впервые за долгое время. Мелодия почти стихла. Пустота никуда не делась, но теперь она была не враждебной, а просто вместительной.

Я смотрела на Диму. Он говорил, говорил, говорил — про синхроничность, про параллельные миры, про то, что этот дом — портал. Я слушала и думала: интересно, он догадывается, что я уже приняла решение?

Не про себя. Про него.

В его глазах горел азарт, тот самый, с которым люди делают глупости. Он думал, что мы идём на приключение. Что мы команда.

Я не поправляла.

К закрытию бара Дима допил пиво и посмотрел на меня:

— Ну чё, пойдём?

Я знала, о чём он. Не домой. Туда.

— А если там опасно? — спросила я для проверки.

— А если там интересно? — ответил он.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Дима был обычным. Немного глупым, немного навязчивым, совершенно живым. И внутри шевельнулось что-то — не жалость, а просто холодное понимание.

— Пошли, — сказала я.

Мы вышли из бара в ночь. Воздух был холодным. Я сунула руку в карман и нащупала визитку. Края уже обмякли от тепла пальцев.

— Только зайдём в магазин, — сказала я, останавливаясь у сияющего синим крестом окна. — Мне нужно купить беруши.

Две пары. Пластиковые коробочки холодно упали на ладонь.

ТА У КОТОРОЙ НЕТ КОЖИ
Сначала всё было как обычно. Мы бродили по дому, он казался ещё более старым и заброшенным.

Пол земляной, заметила я в этот раз — влажный, холодный комьями, пахнущий сырой глиной. Мы веселились и шутили, я даже стала чувствовать симпатию к Диме. Обычную человеческую симпатию, когда вы попадаете в небольшую передрягу, и это делает вас чуть роднее. В уголках его глаз собрались морщинки, и я на секунду подумала, что он безобиден.

А потом на земляном полу появился старый махровый ковёр с узором. Слегка сырой. Мы с Димой перестали разговаривать, а просто ходили и изучали дом, всё больше погружаясь в себя. В горле стоял комок от этой внезапной тишины.

Мне кажется, я выходила из комнаты десять раз и заходила обратно. Ковёр становился чище, суше и пушистее под кроссовками.

Стало уютно, но потом появилась музыка. Давящая. Она не звучала в ушах — она вибрировала в костях, низко и навязчиво. Комната наполнилась тёплым светом, как от камина. Этот уют пытался отвлечь меня, и у него иногда получалось. Тепло ласкало кожу на щеках, контрастируя с холодком в основании позвоночника. Я выходила на кухню, но она пока не обновилась, поэтому меня тянуло в комнату с ковром.

Где Дима? Я последний раз видела его на кухне.

Я вышла туда и протянула беруши. Ладони у меня были влажными. Он взял их, не сказав ни слова, только кивнул. Его пальцы были холодными. Он тоже понимал, зачем.

А потом он протянул мне одеяло. Ещё грязное, тяжёлое, пахнущее пылью. Я знала, что это ненадолго и оно скоро изменится.

— Зачем? — спросила я.

— Она попросила принести. Мне пока нужно найти спички.

Я кивнула, взяла одеяло и направилась в комнату с ковром. Свёрток в руках казался непомерно тяжёлым.

А там меня ждала Она.

Женщина. Ростом под два метра, с тёмными волнистыми грязными волосами. И абсолютно без кожи.

Мышцы, сухожилия, пучки волокон — всё обнажено, влажно блестит в тёплом свете. На поверхности тела поблескивала сукровица.

Она взяла одеяло. Я видела, как на нём проступают мокрые ржавые пятна, впитывая кровь и лимфу.

— Застели кровать. — Её зубы были острыми, словно их заточили, и очень белыми на фоне тёмно-красных дёсен. Голос был нормальным, даже хрипловатым.

Я застелила кровать, стараясь не смотреть на пятна. Она легла, я накрыла её одеялом. Оно мгновенно пропиталось влагой.

После этого мы с Димой просто выполняли её поручения. Дом стал совсем обычным, было тепло и спокойно. С напарником мы почти не говорили. Кстати, как его зовут? Во рту пересохло.

Мы с ней обменивались короткими фразами и даже шутили. Я отвечала сарказмом на её просьбы, но это казалось забавным. Она посмеивалась, и звук этот был похож на тихое бульканье.

— Опять тут кровью всё залила, а мне вытирать.

— Хватит причитать. Иди свари мне пшеницу. — Она хмыкнула.

Я улыбнулась, нашла котёл. Сварила кашу. Руки действовали сами. Запах крупы, томящейся на огне, был ужасающе нормальным. Я принесла котёл, тарелку. Мои пальцы оставили жирные отпечатки на фарфоре.

— Добавь мясо.

— Откуда у нас мясо? Ты в своём уме?

— Всё хорошо. Я сделала.

Я посмотрела на ковёр. Там была клеёнка, липкая и холодная, а на ней — мой напарник. Разделанный. Головы не было. Но я знала, что это он. Цвет мяса был знакомым, как на прилавке, но с синеватым оттенком по краям. Воздух наполнился новым запахом — медным, сладковатым.

— Убери в холодильник. Приготовь бедро.

— Угу.

Жутковатое ощущение появилось на миг, но снова сменилось пустотой. Правда, беззаботность и ощущение уюта тоже пропали. Как будто из уважения к убитому. Интересно, если я перестану шутить и покажу замешательство, она заметит? А если заметит — разозлится?

Ну ладно, надо быстрее закончить это. Как любое неприятное, но необходимое дело.

Я кормила её несколько часов. Может, дней. Время здесь текло иначе. Она просила то кашу, то мясо, то просто воды. Я носила, готовила, убирала. Он лежал в холодильнике частями, и каждый раз, открывая дверцу, я видела знакомую ткань его рубашки.

Помни. Это просто работа.

В какой-то момент я перестала помнить, как звали того парня, который пришёл со мной. В голове крутилось что-то знакомое, но не цеплялось.

Когда она уснула, я собрала рюкзак. Украшения, неограненные камни. Это вполне логично. Денег не было.

Я вышла из дома так же спокойно, как заходила.

ВОЗВРАЩЕНИЕ
Поехала домой на автобусе. Рюкзак был тяжёлый, лямки врезались в плечо. Я расстегнула молнию на пару сантиметров, сунула руку внутрь. Под пальцами скользили холодные металлические цепи, острые грани камней.

Они были красивыми. Там была брошь с синими кристаллами в золотой оправе, в форме цветка. У моей бабушки была почти такая, она так нравилась мне в детстве. Но та была бижутерией, а эта — настоящая. Я провела пальцем по центральному камню — гладкий, ледяной, идеальный. Ещё там был браслет с красным пауком, инкрустированным рубиновой крошкой. Но я знала, что это не для меня. Он был тёплым на ощупь, как будто его только что сняли с чьего-то запястья.

Нет, я не поеду домой. С этим грузом — нельзя.

— Остановите, пожалуйста! — голос прозвучал хрипло. Я встала, и рюкзак рванул плечо назад.

Я вышла. Расплатилась быстро. Во рту пересохло. Вызвала такси, сунувшись в подъезд первого попавшегося дома, и поехала по адресу с визитки. Сердце билось ровно, но в висках пульсировала тупая боль.

Она открыла дверь сама, будто ждала. В квартире пахло воском, сухими травами и слабым химическим запахом, как в зубоврачебном кабинете. Она вела себя буднично, приняла браслет, не глядя. Её пальцы были сухими и шершавыми, когда они на секунду коснулись моей ладони.

— Ты вернёшь визитку или оставишь себе?

— Верну. — Я достала из кармана помятую белую карточку. Бумага казалась влажной и мягкой. — Если я не захочу, я могу больше не иметь с этим дел?

— Да, можешь не иметь. — Она бросила визитку в керамическую чашу, где уже лежала пачка таких же.

— А тот парень, Дима… почему его выбрали?

— Просто не повезло. — Она сказала это так же, как сказала бы «автобус опоздал».

— А мне может просто не повезти?

— Уже. Просто по-другому. — Она наконец посмотрела на меня. Её глаза были очень светлыми, почти без цвета. — Но ты не волнуйся. Для тебя это не покажется трагедией.

Я вышла на улицу, и ветер обжёг вспотевшую шею. Мышцы спины ныли от тяжести рюкзака, который теперь казался легче, но всё равно чужим.

Выходные я провалялась дома, спала. Спала мёртвым сном, без сновидений. Просыпалась только чтобы выпить воды — она была пресной и безвкусной.

К понедельнику внутри зародилась надежда, что всё это был сон. Но, собираясь на работу и надевая пиджак, я нащупала на лацкане твёрдый холодный выступ. Это была брошь. Она сама каким-то образом оказалась здесь, её острый шпенёк уже проткнул ткань насквозь. Я приколола её обратно. Теперь она была частью костюма.

Интересно, будут ли его искать? Видели ли, как мы выходим из бара?

Что стало с его телом?

Меня интересовали эти вопросы, но чувств не было. Вообще ничего. Только лёгкая пустота за грудиной. Та пустота, которая и есть мой истинный размер.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Войдя в офис, я увидела Диму. Он сидел на своём месте и спорил с Катериной. Солнечный луч падал на его лицо. Он жестикулировал, и на запястье мелькнула тонкая белая полоска — след, слишком ровный и свежий.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни облегчения, ни ужаса, ни вины.

Он поймал мой взгляд. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — смутное беспокойство, как будто он пытался вспомнить, где оставил паяльник. А потом он махнул рукой и снова углубился в спор.