Глава шестая

кульминация шествия

Вагон замер. Не было толчка, не было скрежета, только плавное, бесшумное замедление. Двери мягко разошлись, и я вышел на платформу.

*

На этот раз не было ни заброшенного бетона, ни запаха дизеля.

Я шагнул в бесконечную ночь.

Вокруг лежала тишина, такая плотная и густая, что казалось, её можно потрогать. Она обволакивала меня, приглушая звон в ушах от прошедшего приключения. Я стоял на заснеженном асфальте, который, по видимому, был частью дороги, ведущей в парк или двор.

Над головой чёрное, беззвёздное небо. Вокруг тени и снег. Снег лежал толстым, нетронутым слоем. Впереди, сквозь густую сетку веток, мерцал тусклый жёлтый фонарь. Его свет был похож на пятно тёплой амбры на белом полотне.

Я вдохнул. Воздух был ледяным, но странно сухим, чистым, без примеси городской гари. Я не чувствовал холода. В моём рюкзаке лежали Жетон и чужой Пистолет. Но сейчас это не имело никакого значения.

Я прошёл вперёд. Не потому, что хотел, а потому, что эта атмосфера требовала движения. Это было место, которое позволяло жить, не живя. Моё тело старело, но было избавлено от тягот существования.

Я начал идти. Это было похоже на сон, в котором ты идёшь, но не чувствуешь усталости. Каждое движение было плавным, бесцельным. Я не открывал глаза, но моё тело двигалось само, управляемое не волей, а полным спокойствием этого измерения.

Я знал, что если поддамся этому дрейфу, то пропущу год. Но я не мог сопротивляться. Вагон выгрузил меня в Анабиоз, в место, где все страхи, желания и цели исчезли.

Я шатался. Днём и ночью, по снегу и по голой земле. Я прошёл мимо детской площадки, потом вышел на дорогу, где не было машин, и вошёл в густой, тёмный лес, где свет пробивался только сквозь заснеженные ветви. Я не спотыкался, не уставал и не чувствовал голода.

Мой разум, лишённый необходимости заботиться о теле, стал огромным, пустым пространством. Сначала он начал разлагать события моей жизни, но даже воспоминания были тусклыми, не способными вызвать эмоциональный отклик. Была только фактология: Вагон, путешествие, сбежавшая из зоны девочка, старый двойник, убитый грабителем... В этом состоянии покоя даже смерть двойника воспринималась как простое событие.

Медленно дни слились в недели. Недели в сезоны. Я не видел, как весна сменяет зиму, но моё тело дрейфовало сквозь них.

Сначала смерзшая земля. Я шатался по ней, не чувствуя холода в ногах. Потом пришла сырая, тяжёлая влажность весны. Я ощущал, как моя куртка намокает и сохнет, но не чувствовал тяжести. Затем жаркое, липкое тепло лета. Я чувствовал, как одежда прилипает к спине. Я осознавал, что старею, моё тело набирает свой возраст, но ему не нужна еда. Я был пуст и цел, мой дрейф не останавливался.

И, наконец, возвращение холода. Я чувствовал, как первый снег снова ложится на мою голову. Круг замкнулся. Я прошёл тысячи километров, но всё ещё ощущал себя в том же самом дворе, под тем же фонарём.

Ровно год. Я провёл год, будучи зрителем собственного тела, которое двигалось по инерции. Мои физические потребности обнулились, но тело постарело. Мой разум был очищен, как речной камень. Я был просто Егором, готовым продолжить движение.

Пробуждение в метро

В тот момент, когда круг замкнулся, и я почувствовал ровно ту же температуру воздуха, что и год назад, то же ощущение тишины, что и при выходе, мой дрейф прекратился.

Моё бренное тело наконец остановилось.

Я почувствовал, как я замер на месте. Я стоял, но окружающий воздух изменился. Свет фонаря сменился абсолютной тьмой, и в ноздри ударил слабый, но отчётливый запах металла и пыли. Я догадался метро. Моё тело само, без моего сознательного участия, нашло вход и остановилось в туннеле.

И как только граница была пересечена, как только моё тело оказалось в пределах туннеля, магия спокойствия исчезла.

Мои глаза распахнулись.

Холод. Он ударил по лицу, как пощёчина. Острый, зимний холод, который я должен был чувствовать с самого начала. Я резко вдохнул и закашлялся.

Голод. Желудок свело судорогой. Жажда. Горло пересохло.

Я вскочил. Я стоял, опираясь на холодный бетонный пол. Я был в грязном, старом туннеле метро.

Я провёл рукой по лицу. Жёсткая щетина. Я нащупал морщины вокруг глаз. Я постарел. На целый год. Мне теперь двадцать семь.

Я посмотрел вперёд. Вагон стоял там же, всего в десяти метрах. Он был призрачен, светился изнутри тусклым, синим светом. Он ждал.

— Ладно, — прошептал я, чувствуя, как адреналин сменяет покой. — Год дрейфа окончен.

Я забросил свой рюкзак в вагон и, поправив его, шагнул внутрь.

Двери закрылись. Вагон тронулся.

Вагон резко затормозил. Я почувствовал сильный, неприятный удар о стену, инерция швырнула меня вперед. Я ударился головой о металлическую дверь и рухнул на пол. Звездочки перед глазами.

Я приподнялся, схватившись за висок. Было темно и тихо. Я вышел из Вагона на путях в заброшенном депо метро.

​Сразу же почувствовал, как аномальный, жестокий холод пронизывает до костей. Это был сухой, обжигающий холод, который не прощал ошибок. Моя легкая, изношенная одежда совершенно не спасала. Я узнал Минск по архитектуре и планировке, но город казался вымершим, покрытым коркой синего, сухого льда. Каждое мое дыхание вырывалось клубами пара.

​Моя первая задача была найти укрытие и тепло. Я шатался от боли в голове, но инстинкт выживания гнал меня вперед. Я наткнулся на заброшенный склад. Внутри, среди ящиков, я нашел консервы, старые одеяла и одежду и поношенный, шерстяной шарф.

​Я замотался в одеяла и одежду и закутался в найденный шарф. Голова раскалывалась от боли. Воспоминания о Вагоне, Припяти, скрежете колес, мирах все это начало расплываться, заменяясь черной, вязкой пустотой. Удар головой, холод и истощение сделали свое дело: мой мозг, чтобы выжить, отсёк наиболее травматичную часть памяти.

​Когда я очнулся через несколько часов, я помнил свое имя я Егор. Я помнил, что я одинок и мне нужно выживать. Но Вагон который я видел в депо, Жетон в моем кармане, и вся моя жизнь до этого момента были пустым местом.

Я видел Вагон, стоящий в депо, но не придал ему значения. Для меня это был просто сломанный, грязный вагон, часть пейзажа этого странного, холодного Минска.

​Я осел в этом альтернативном Минске. Я нашел заброшенную мастерскую в старом гараже, которую использовал как убежище. Главное было топливо и еда.

Я жил рутиной. Я быстро нашел способ выживать

Топливо я разбирал брошенные автомобили и дома, добывая дрова, уголь, или солярку. Обогрев был ежедневным приоритетом. Без него наступала мгновенная смерть. Я научился чувствовать приближение "ночных заморозков" периода, когда температура падала до критического минимума.

Я охотился за складскими запасами. Город был полон брошенных магазинов и складов, но добраться до них было трудно из-за обледенения и завалов.

​Я был механиком Егором в холодном Минске. Мой рюкзак, со всем его содержимым, лежал в углу мастерской, забытый и не нужный.

​Я нашел работу. Немногочисленные, выжившие люди нуждались в починке генераторов и снегоходов. Однажды, после того как я починил старую дизельную пушку для небольшой общины, хозяин, мужчина лет шестидесяти с обветренным лицом, дал мне в качестве оплаты не только топливо, но и старую, но очень теплую, ватную куртку и шапку. Мои прежние, легкие вещи изнашивались, и эта куртка стала спасением от аномального холода.

​Я жил просто. Подъем, работа, поиск тепла, сон. Никакого бегства, никакого страха. Просто выживание.

​Возвращение воспоминаний наступило через шесть месяцев, в середине самого холодного периода.

Я чинил мотор от снегохода. Я держал в руке гаечный ключ, и, когда я резко надавил, он сорвался и ударился о металлический корпус. Резкий, пронзительный скрежет металла о металл раздался в холодном, тихом гараже.

Этот скрежет был точной, болезненно четкой копией скрежета колес Вагона во время перехода.

​В этот момент в моей голове что-то щёлкнуло. Я отпустил ключ. Я почувствовал резкую, пронизывающую боль в виске эта боль от удара головой во время прибытия, которую я забыл.

​Картины хлынули потоком: черный тоннель, бесконечный дрейф, ускользающие миры, мама, Припять. Моя настоящая цель.

​— Вагон, — прошептал я.

Я понял, что потерял шесть месяцев. Я был механиком Егором, а должен был быть беглецом Егором.

Я бросился к углу, где лежал мой рюкзак. Я открыл его, дрожащими пальцами нашел Жетон. Я сжал его.

Я побежал к депо. Вагон стоял там.

​Я прыгнул внутрь. Двери закрылись. Скрежет колес. Я снова почувствовал, как тело вибрирует от движения сквозь миры.

Я был усталым и напуганным. Пол года нормальной жизни забрали у меня часть моей бдительности, но дали мне воспоминание о том, что значит иметь рутину.

​Сразу после того, как я покинул замерзающий Минск, Вагон резко переместился и затормозил в новом, совершенно чуждом тоннеле. Это был не грязный бетон, а идеально чистый, сияющий металлом тоннель.

​Я вышел из Вагона на платформу. Вокруг царил ослепительный, кибернетический мир. Все было из полированного металла и стекла, а воздух вибрировал от низкочастотных звуков.

Я увидел робота-патрульного высокая, тяжелая машина. Я запаниковал и попытался спрятаться за колонну. Но робот меня заметил.

Робот начал меня преследовать. Я бросился обратно к Вагону, но было поздно. Патрульный его система дала критический сбой. произошёл мощный, локальный взрыв.

Меня сбило с ног и отбросило на металлическую стену. Я почувствовал ужасающий удар по голове и телу.

Всё погасло.

Я не проснулся. Роботы, следуя своим протоколам классифицировали меня как "объект, требующий жизненного обеспечения".

​Они подобрали мое неподвижное тело и доставили в медицинский отсек своего тоннеля. Там меня поместили в стерильную, прозрачную палату. Роботы-медики подключили меня к системе жизнеобеспечения питанию, вентиляции, контролю функций мозга.

Мой сон он я был Егором-журналистом. Я жил в уютной квартире, работал в тихой редакции. Моя жизнь была простой, незаметной, счастливой. Я писал рутинные колонки о городе, ходил с друзьями в бары, встречался с Мариной.

​Каждый день был похож на предыдущий, и это было утешением. Я забыл, что такое борьба. Я внутренне чувствовал себя оседлым, уверенным. В этом сне я был нормальным.

Через 18 месяцев системы роботов-медиков определили, что функция мозга восстановлена. Роботы ввели в мою систему мощный комплекс стимуляторов и восстановителей.

​Я проснулся. Я лежал в прозрачной палате. Надо мной нависали безликие, металлические руки роботов.

Прямо перед стеклом палаты появился голографический интерфейс. Механический, синтезированный голос произнес:

​— Объект классифицирован. Имя: Егор. Внешняя активность приостановлена. Время пребывания в стазисе: один год и шесть месяцев.

​Я не чувствовал слабости. Мое тело было бодрым, как после долгого сна, но мой разум был опустошен. Марина исчезла.

​— Причина инцидента: Черепно-мозговая травма, вызванная инцидентом с патрульным блоком 773. Инцидент вызван непредвиденным сбоем в модуле безопасности патрульного блока. Сбой классифицирован как ошибка I-5.7. Ваше состояние было стабилизировано в соответствии с протоколом. Приносим извинения за неудобства.

​Роботы-медики, следуя новому протоколу, выписали меня то есть, просто оставили на платформе. Мой рюкзак лежал рядом.

​Я нашел свой Вагон. Он был неповрежден. Я прыгнул внутрь. Двери закрылись. Скрежет колес.

Вагон остановился на заброшенной станции метро. Я вышел из вагона на улицу. Я сделал несколько шагов.

— Мартынов Егор Дмитриевич. Стой на месте.

Два полицейских в форме быстро подошли ко мне прямо с дороги. Я замер.

— Мартынов Егор Дмитриевич, вы арестованы по подозрению в тяжком преступлении против личности, жестко произнес один из них. На запястьях защелкнулись наручники.

Я понял, что произошла ужасная ошибка. Я попал в мир, где существовал мой полный двойник насильник. Наше имя, отчество, фамилия, схожие приметы и шрамы всё совпадало.

​Меня доставили в участок, а затем в следственный изолятор. Бюрократия этого мира работала медленно. Мои протесты, рассказы о Вагоне и мирах воспринимались как бред сумасшедшего или тщательно продуманная защита.

​10 месяцев я провел в СИЗО и судах. Я был вынужден слушать тяжелые обвинения против "Мартынова Егора Дмитриевича".

​Суд, длившийся два дня, признал меня виновным. Приговор: 7 лет лишения свободы.

​Меня перевели в колонию строгого режима. Здесь не было иллюзий. Была только грязь, насилие и безнадежность.

​Спустя всего 2 месяца заключения, я понял, что надежды нет. Я стал жесток. Я нашел контакты

Степан сидевший за вооруженное ограбление, умел работать с замками.

​Мы сверхбыстро готовили побег. Я использовал свои навыки механика, чтобы переделать инструмент в ключ.

​Наконец, в дождливую ночь, мы совершили побег. Мы пробили отверстие в стене прачечной и выбрались в систему городской канализации.

​Я оставил Степана. Мое желание было одно вернуться в свой Вагон.

​Я выбрался из канализации и пошел к ближайшей, заброшенной ветке метро, о которой Степан упоминал при побеге. Я был грязным и изможденным, но знал: Вагон должен был появиться здесь.

​Я шел по заброшенным путям, где царила гнетущая тишина. Внезапно, на путях впереди, где был только глухой, бетонный тоннель, раздался резкий, нарастающий скрежет звук, который мог слышать только я. Вагон появился прямо передо мной, словно прорывая плотность реальности.

​Он остановился. Я прыгнул внутрь. Двери закрылись.

​Я был закален годом тюрьмы за чужое преступление. Я был грязным, но абсолютно свободным.

После того, как Вагон поглотил меня, он набрал невероятную, немыслимую скорость. Скрежет колес стал единым, пронзительным воем, а свет внутри погас, оставив меня в полной темноте. Я держался за поручень, чувствуя, как время и пространство сжимаются. Мне было 30 лет, но я чувствовал себя древним, изможденным всеми прожитыми чужими жизнями.

Внезапно — тишина. Скрежет пропал. Скорость рухнула.

Я открыл глаза. Вагон стоял в знакомом тоннеле заброшенного метро.

Двери Вагона со скрежетом открылись.

Я вышел на пути. Вагон, выполнив свою миссию, немедленно начал набирать ход и исчез в туннеле позади меня, словно его никогда и не было.

Я посмотрел на часы на стене: 1 Сентября 2025 года. 14:30 дня. Время в моем мире не сдвинулось.

Я нашел служебную лестницу и выбрался из метро на улицу. Город был шумным, живым, обычным. Никакого льда, никаких роботов, никакой милицейской облавы. Просто Минск.

Я шел по знакомым улицам. Я был одет в рваную, грязную робу заключенного, пропитанную вонью канализации и тюремного блока. На спине робы, вероятно, был вышит идентификационный номер. Мое лицо было небрито а глаза дикими.

Прохожие оборачивались и шарахались. Я выглядел как сбежавший уголовник, только что из грязи. Мне пришлось прикрывать свое лицо и номер на спине. Двигался я пригнувшись, используя навыки, приобретенные во время побега.

Я добрался до своего дома. Поднялся по знакомым ступенькам.

Я подошел к своей квартире. Дверь была не заперта. Не заперта, потому что я ушел минуту назад.

Я медленно толкнул дверь.

В квартире царил идеальный порядок. На журнальном столике лежала моя рабочая тетрадь, открытая на той странице, которую я оставил. На вешалке висела моя любимая, чистая куртка.

​Я стоял посреди комнаты в грязной, вонючей робе. Я был похож на призрака из кошмара.

Я быстро прошел в ванную. В зеркале на меня смотрел 30-летний человек с глубокими мешками под глазами и жестким, настороженным взглядом.

​Я сбросил с себя робу.

Я включил душ. Долго смывал грязь, вонь, пот.

​Выйдя из душа, я взял с вешалки чистую футболку и свои любимые джинсы. Я оделся. Снова Мартынов Егор Дмитриевич, репортёр из Минска.

​Я подошел к столику и посмотрел на свою открытую тетрадь. 4 года чужих жизней, снов и плена лежали между мной и этим чистым листом.

Прошло 15 дней с моего возвращения. Мой счет пополнился, но моя жизнь стала пустой. Книга писалась. 6000 белорусских рублей в месяц не могли заглушить скрежет в моей голове.

16 сентября. Ночь.

Я вышел просто пройтись. Без цели. Из какой-то странной ностальгии — к метро, откуда всё когда-то началось.

Асфальт был мокрым, воздух холодным и тихим. Фонари мерцали, будто уставшие глаза.

Я шёл в куртке той же модели, что когда-то выбросил. Не знал, зачем купил её снова. Может, чтобы убедиться, что прошлое можно вернуть хотя бы на ощупь.

Возле метро из тьмы вынырнула тень. Молодой парень, нервный, глаза блестят, в руке пистолет.

— Эй, давай деньги, чувак.

Я остановился.

— Я не беру с собой деньги.

Он скривился.

— Тогда ты нахер мне не сдался.

Выстрел.

Тихий, короткий, почти случайный. Воздух ударил в грудь, звук провалился куда-то вглубь.

Я отшатнулся, пытаясь вдохнуть. Не получилось.

Ноги пошли куда-то сами назад, вдоль стены. Я почти не видел, куда иду. Всё плыло, свет фонаря расплывался в тумане.

Я свернул в переулок, споткнулся о кучу мусора, качнулся и случайно рухнул за мусорные баки, прямо между стеной и ржавой оградой.

Воздух выбило из лёгких.

Холодный бетон под щекой. Металл звякнул.

Я хотел встать, но тело не слушалось.

*

Кровь быстро намочила внутреннюю часть куртки. Боль притупилась, а дыхание стало коротким, словно через воду.

Я слышал, как где-то далеко хлопнула дверь, кто-то смеялся. Здесь, за баками, было тихо, как под землёй.

Глаза начали закрываться сами.