Яна говорит:

— Только у бабки, это, крыша немного течет. Несет иногда хрень всякую, сильно не слушай, если что.

Лениво придерживая руль, я сворачиваю с трассы на колдобистую дорогу под покосившимся указателем — название выцвело на солнце так, что не прочитать. Мимо проносятся пыльные кусты и корявые деревца. Если посмотреть дальше — неживописная степь и лес на горизонте, как будто и нет где-то там деревушки.

— В смысле хрень? — переспрашиваю. — Типа деменция, что ли?

— Да нет, — отмахивается Яна. — Она ж одна сколько лет жила, привыкла сама по себе все, разговоры тоже только с собой в основном. Вот и получается: что думает, то и говорит, а там всякое разное, в голове-то.

— Почему одна? А соседи?

— Ну они же не всегда рядом! Вечерами одна она, не каждый же день по гостям там ходят. В общем, не суть, просто имей в виду.

В деревню я перестал ездить лет десять назад, примерно с шестого класса. Закончилась тяга к деревенским приключениям, город затянул более интересными занятиями и друзьями. Бабушка и не настаивала — говорила, нечего детям в глуши делать. Изредка приезжала сама, с типичными гостинцами вроде закруток и сухофруктов, но я уже не могу вспомнить, когда такое случалось в последний раз. Кажется, в какой-то момент бабушка и мы взаимно друг о друге забыли, но потом Янка, после неудачной попытки выйти замуж, вдруг ударилась в природные практики — травяные ритуальные чаи, разговоры с деревьями, чистый воздух и отказ от большой цивилизации. В городе с такими закидонами особо не развернешься, вот и вспомнила про бабушку. Поначалу просто катала в гости, но вскоре перебралась в деревню с концами.

— Вот здесь налево, — показывает пальцем, когда убогонькая дорога разветвляется.

— Да помню.

Внешне Яна тоже изменилась. Мы не виделись пару лет, поэтому я то и дело украдкой бросаю взгляд, удивляясь переменам. Длинные русые волосы заплетены в косу, от привычных макияжей и татуажей не осталось даже воспоминаний. Ногти коротко подстрижены и, разумеется, не накрашены. Одетая в белое ситцевое платье, Яна выглядит так, будто вот-вот отправится в чисто поле рожать богатыря.

— Хватит пялиться, — цедит нервно. — Я не музейный экспонат.

— Мама говорит, ты там секту замутила. А я сейчас смотрю и думаю, что это звучит правдоподобно.

— Ой, пошла она.

Яна старше меня всего на год, но свалила из родительского дома как только исполнилось восемнадцать. Отношения с матерью у нее никогда не складывались, а я с рождения был любимым ребенком, поэтому о переезде даже не думал. Но сейчас, когда у родителей грянул скандальный бракоразводный процесс, и мать начала выплескивать напряжение на меня, пришлось в полной мере понять сестру. Бесконечные претензии в духе “найди уже работу” и “у Надьки сыну двадцать, а он директор” не беспочвенны, разумеется, но от того не менее мучительны.

Поэтому, когда Яна внезапно объявилась и пригласила в деревню с просьбой помочь по дому, я легко согласился. “Мне отдали одну хибару, надо подремонтировать” — сказала. На вопрос, почему не попросить кого-то из соседей, ответила, что там одни старики, так что помощи особо не дождешься. Впрочем, спросил я из праздного любопытства — знал, что соглашусь в любом случае. Сбежать от родителей в такое время — это как вырваться из подполья на свежий воздух. А там, глядишь, к моему возвращению все устаканится, и жизнь войдет в привычную колею.

Деревня возникает за чахлым перелеском неожиданно, будто в один момент выросла из-под земли. Сбавляю скорость и верчу головой, силясь охватить взглядом все сразу. Детские воспоминания всегда ярче реальности, и деревня закрепилась там, в воспоминаниях, каким-то райским местом, с морем зелени, пестрыми ставнями, разноцветными палисадниками. Казалось, если вернуться будучи взрослым, придется столкнуться с серостью и разрухой, но действительность точно соответствует тому, что я запомнил.

Пара длинных улиц пересекаются крест-накрест, дорога посыпана щебенкой, вдоль тянутся крашеные заборы. Домики за ними похожи на картинки из детских книг — маленькие, уютные, деревянные, с покатыми крышами и торчащими трубами. Мельтешат садовые цветы, шелестят листвой рослые черемухи и стройные яблони. Зевает на ограде здоровенный рыжий кот, шарахается от машины испуганная шавка.

— Красиво, — говорю.

Яна тут же улыбается:

— Не то слово. И воздух чистый, и все натуральное, и природа с тобой говорит напрямую, только спроси. Захочешь остаться — всегда пожалуйста.

— Не, ты меня в свою секту не заманишь, — усмехаюсь.

Местных почти не видно, только дымит самокруткой на скамейке древний дед в майке и растянутых спортивках, да пыхтит толстая старуха, налегая на ручку водоколонки. Струя шумно бьет в дно жестяного ведра, разбрасывая мелкие брызги. Когда проезжаем мимо, старуха кричит, обращаясь к Яне:

— Внучок Манькин, да? Привезла братца? Вымахал как, а! Жених!

Вежливо улыбаюсь и киваю ей, хотя совершенно не могу вспомнить. Все эти старые на одно лицо, особенно для ребенка, каким я был здесь в прошлый раз.

Бабушка выкатывается из калитки, как только тормозим у ее дома. Румяная и круглая как колобок, она почти не изменилась, разве что собранные в пучок волосы стали белее, да прибавилось морщин-лучиков в уголках глаз. В засаленном халате, с перекинутым через локоть полотенцем, пахнущая горячим маслом и тестом, она разводит руки в стороны и сжимает меня в объятиях, едва вываливаюсь из машины.

— Крепкий какой! — восхищается. — Ну совсем уже мужик!

Обходит кругом, и я выпячиваю грудь, упирая руки в бока, будто позирую на выступлении бодибилдеров.

— А на работу тебе когда? — спрашивает неожиданно. — До какого гостить собираешься?

— Да не знаю, я же уволился весной, сейчас пока не…

— Ой, когда уедет, тогда и уедет, — устало перебивает Яна. — Никто никуда не торопится.

Бабушка вздыхает, и во вздохе угадывается неясная тоска.

— Заходите, чего уж мяться-то у ворот.

Внутри тоже почти ничего не изменилось: печь на половину кухни, горы посуды, пожелтевшая потрескавшаяся побелка на потолке. В гостиной телевизор и покрытые пледами кресла, громоздятся на подоконнике ветхие стопки газет, тускло отблескивает в серванте хрустальный сервиз. Отрывной календарь на стене информирует, что сегодня двадцать пятое июня, и это день работника статистики, а еще день именин Андрея, Анны и Арсения. Спальня бабушки захламлена пуфиками и уютным мягким тряпьем, широкая кровать завалена разномастными подушками, на комоде среди блистеров таблеток выстроились флаконы древних духов, перламутрово переливаются бусы и серьги. Вторая спальня, где мы с Яной гостили, когда приезжали в детстве, почти пуста, если не считать кровати и покосившегося шкафа.

— Застелю сегодня свежим, — говорит бабушка, всюду ступая за мной. — До последнего надеялась, что не приедешь, так что не шевелилась сильно.

— В смысле надеялась?

Яна подает голос из кухни:

— Она имеет в виду, не надеялась, что приедешь.

Бабушка накрывает стол: пироги с капустой, пироги с ливером, драники, щи, сало с чесноком. Когда мы усаживаемся, она хитро подмигивает и тащит большой бутыль самогона.

— Вы уже взрослые, — говорит. — Можно чутка.

Дальше все сливается в сплошное звяканье, цоканье, нескончаемые “а помнишь” и хохот. Яна отпивает почти брезгливо и тянет одну рюмку по часу, а мы с бабушкой подливаем и подливаем. Наевшись до отвала, я сыто икаю и не устаю кивать очередному бабушкиному воспоминанию о нашем с Яной детстве. Когда кушанья, казавшиеся поначалу неодолимыми, все же заканчиваются, бабушка выносит из гостиной огромный фотоальбом и листает, показывая нам нас же, только маленьких: Яна с игрушечной коляской, я с ведром яблок, Яна на заборе, я в сарае, Яна таскает за хвост соседскую собаку, я удираю от коровы. Дальше начинаются черно-белые фотографии деда, и бабушка тут же меняет настрой. Подперев кулаком подбородок, меланхолично листает страницы, будто бы совсем о нас забыла. Решив, что это лучший момент для окончания застолья, Яна отряхивает руки и поднимается.

— Пойду спать, — говорит. — Завтра приду утром, помогу тут все убрать. Ложитесь тоже, день будет насыщенный.

Когда хлопает дверь, спохватываюсь, что за окном совсем темно. Бабушка уже копошится в спальне с чистым постельным, и я составляю грязную посуду в стопку, не представляя, что делать с ней дальше. Раковины и водопровода в доме нет, а умывальник вряд ли подходит. В детстве меня тут никто не заставлял мыть посуду, а как этим занимаются взрослые, я не интересовался.

— Да ну что ты суетишься, — усмехается бабушка, появляясь в дверях. — Ты не для этого же приехал. Спи иди.

Позже, полчаса проворочавшись в поисках удобной позы и наконец найдя, я осознаю, что самое время посетить туалет.

Пробираясь вдоль огорода по дощатой дорожке, глубоко дышу, чтобы отогнать пьяное головокружение, и вспоминаю, как боялся раньше ходить по этой самой дорожке в потемках. Чудилось, будто среди грядок мельтешат зловещие тени, а из-за бани таращатся чьи-то глаза. Понимая детский страх, бабушка ставила для нас с Яной ведро у крыльца, тем и спасались.

Подсвечивая себе телефоном, я кое-как справляюсь с задвижкой на рассохшейся дверце уличного клозета и начинаю скучать по городским удобствам. Поездка, скорее всего, выдастся яркой и запоминающейся, но все же будет прекрасно, когда она закончится. Возможно, материнские причитания не так уж и невыносимы.

На обратном пути, любуясь звездным небом и впитывая непривычную тишину, я не сразу замечаю, что что-то не так. Даже не столько замечаю, сколько ощущаю каким-то внутренним чутьем, как если бы затылка коснулось холодное дуновение.

Сразу же остановившись, щурюсь в сторону дома. Лампочка над крыльцом горит совсем тускло, и света едва хватает, чтобы различить, как у входа замерла девушка в белом платье, похожем на ночнушку. Ветерок играет длинными темными волосами, перебирает складки подола. Примкнув ухом к двери, девушка почти не шевелится — прислушивается. Подслушивает.

Инстинктивно нырнув за куст смородины, я глупо хлопаю ресницами и не понимаю, что делать. Первый порыв — выйти из темноты и спросить, чего надо, — выветривается почти сразу. Слишком уж ненормальным кажется происходящее: непонятно кто подслушивает среди ночи под дверью. Не постучавшись, не попросившись войти, как принято у приличных людей. Возможно, она проверяет, не заснули ли мы, боится потревожить — но это тем более странно, если задуматься.

Пока размышляю, прикидывая варианты, незнакомка отстраняется от двери и бегло осматривается. В какой-то миг чудится, будто внимательные глаза упираются прямо в меня, преодолевая непроглядную темноту, но взгляд скользит дальше, и я выдыхаю.

Впрочем, расслабиться получается ненадолго: придерживая подол платья и перебирая босыми ступнями по траве, девушка подкрадывается к моему окну, а потом с кошачьей ловкостью взбирается на подоконник. Замирает, то ли присматриваясь, то ли прислушиваясь, и скрывается в темноте спальни. Похолодев от пяток до макушки, всматриваюсь в темный проем и воображаю, что было бы, спи я сейчас в кровати без задних ног, оглушенный самогонными возлияниями.

Через минуту или две девушка с той же сноровкой спускается обратно и, часто оглядываясь, семенит прочь. Тонко поскрипывает калитка, сонно гавкает соседский пес, и все затихает.

Выждав для уверенности еще минуту, я неверной походкой возвращаюсь в дом. Здесь темно и тихо, только из бабушкиной спальни доносится умиротворенное похрапывание. Включив в комнате свет, я дотошно оглядываю каждый угол и кровать, но не нахожу никаких признаков вторжения: все на своих местах, ничего не сломано и не порвано. Ничего не пропало, хотя воровать тут и нечего. Получается, незнакомке нужен был именно я.

Недолго подумав, шаркаю в бабушкину спальню. Прикрытая одеялом, бабушка похожа на сопящую снежную гору. Ветерок тормошит занавеску, забирая запах перегара и неся взамен травяные ароматы.

— Баба, — трогаю за плечо. — Проснись.

Она приходит в себя с четвертой или пятой попытки и пьяно щурится на включенный свет:

— Что? Пора?

— Никуда не пора, — качаю головой. — К нам кто-то вломился. Я в туалет ходил, а потом смотрю, девушка какая-то молодая в окно лезет. Пошуршала тут чего-то, да и вылезла обратно.

Бабушка непонимающе хлопает ресницами.

— Знаешь, кто это? — спрашиваю. — Ей лет двадцать пять где-то, волосы такие длинные, черные. Платье белое.

— Нет тут никаких молодых девок, — с трудом ворочая языком, говорит бабушка. — Кроме Янки нашей. Остальные все старые.

Хмурюсь:

— Ну и откуда она тогда взялась?

Бабушка роняет голову на подушку и бубнит под нос:

— Привиделось тебе спьяну. Одни девки на уме, оно ж и понятно, жениться пора.

— Баба, это…

— Спи иди. Сейчас котелок все равно не варит. Утром разберемся.

***

Яна является к обеду, одетая в черное платье. Волосы убраны под черный же платок, вид деловитый и суетливый. Бесконечно отряхивая подол, она бродит из комнаты в комнату, нудно нас поторапливая.

Спавший всю ночь с закрытым окном и едва не одуревший от духоты, я бы не смог подняться с кровати, но бабушка подоспела на помощь с рюмкой холодной самогонки и свежими закусками, поэтому к приходу Яны я если и не оклемался, то хотя бы смог почувствовать себя живым.

Соскребая вилкой с тарелки остатки, я хмуро моргаю на яркое солнце в форточке и вслух размышляю, как заманчива сейчас мысль о прохладном душе.

— Могу с ведра окатить, — предлагает бабушка. — Лучше в баньку, конечно, без прохлад всяких, да топить некогда.

Яна закатывает глаза, слушая нас:

— Так и знала ведь. Надо было вовремя вчера прекращать эту попойку.

— Да как же бы ты остановила, — посмеивается бабушка. — Ты вон худющая, как ветка, а мы тебя здоровее раз в пять. Даже слушать бы не стали.

Сама она выспалась и выглядит почти свежо, если не считать легкой потрепанности. Нарядившись в черный сарафан, крутится у зеркала, как молодуха перед свиданием.

— Вы че траурные такие, — бубню, прожевывая. — Как будто на похороны собрались.

Бабушка подтверждает:

— Так мы на похороны и идем. Так что доёдывай быстрее, я тебе рубашку дедову приготовила уже. Для Наташкиных похорон покупали, когда она раком заболела, а она взяла да вылечилась. До сих пор здравствует, ишь ты. Так что не ношена рубашечка.

Рассматриваю бабушку и Яну, смутно надеясь, что обе сейчас рассмеются и признаются в розыгрыше, но те невозмутимо серьезны.

— Не пойду я ни на какие похороны, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Я тут не знаю никого, не родственник и ничего такого. Без меня сходите.

Бабушка возражает с неожиданной твердостью:

— Не пори чушь, еще как пойдешь. Некрасиво дома отсиживаться, когда вся деревня на мероприятии, — тут смягчает тон. — К тому же, кормить вкусно будут. И поить тоже.

***

Здесь и правда вся деревня — старики и старухи в черном бодро переговариваются друг с другом, откуда-то даже слышно смех. Дом покойного на окраине, дальше только поле с сорняками. Внутри ограды длинный стол, заставленный блюдами, кастрюлями и салатницами, почти все стулья заняты, поэтому тем, кто не успел, приходится тянуться за тарелками и просить сидящих наложить того или другого. Позвякивают вилки, плещет в бутылках крепкое пойло, нескончаемый галдеж напоминает шумный курятник.

— Кого хоронят-то? — спрашиваю у бабушки, когда приносит мне миску с мясом и помидорно-огуречным салатом.

— Тамару, — отвечает, тут же отвлекаясь на какую-то знакомую и оставляя меня в толпе.

Со мной то и дело здороваются, восхищаются, как вырос, хвалят широкие плечи. Ясноглазые старики, румяные старухи, все неуместно жизнерадостные и благодушные. Неловко улыбаясь, я выискиваю глазами Яну. Надо выцепить хотя бы на минуту, увести в сторону и рассказать, что случилось ночью, она должна знать таинственную незнакомку.

Солнце ползет по безоблачной синеве к зениту, заливая землю июньским жаром. Похмелье напирает с новой силой, и я тяжело дышу, обмахивая лицо опустевшей тарелкой. На лбу выступает испарина, ноги сковывает слабость, в голове перестукиваются стальные молоточки.

— Пей, — говорит вчерашняя бабка с водоколонки, вручая холодную рюмку, и я с готовностью подчиняюсь.

Проходит целая вечность прежде чем гам затихает, сменяясь перешептываниями, и все отступают от стола. Вытягиваю шею: шестеро крепких дедов выносят из дома открытый гроб. Яна выходит за ними, плотно прикрывая дверь, и я тут же деликатно прокладываю в толпе путь к крыльцу.

На пятом или шестом шагу сердце пропускает удар, ухая холодным куском куда-то в район желудка, и я встаю как вкопанный, пялясь выпученными глазами в гроб. Там, сложив руки на груди, в белом платье, с тщательно расчесанными волосами, не подает ни единого признака жизни та самая девушка, что забиралась ночью в мою комнату.

Кто-то подхватывает меня под локоть, не давая упасть, и я поворачиваю голову, встречаясь взглядом с бабушкой.

— Тебя чего ноги не держат? — спрашивает. — Перепил уже, что ли?

Выдавливаю, кивая на гроб:

— Кто это?

— Тамара! — хлопает ресницами с искренним недоумением. — Я же говорила.

Сглатываю вставший в горле ком. Люди выстраиваются в процессию, вытекая за ограду вслед за гробом, и мы движемся с остальными, как попавшие в течение мальки.

— Когда она… ну, того? — шепчу бабушке на ухо.

— Три дня как померла, — отвечает. — Хоронят же на третий день, ты как будто не знаешь.

Вид у нее при этом совершенно беззаботный, точно пришла в магазин за пакетом молока.

— Ты говорила, тут нет молодых девушек, кроме Яны.

Весело усмехается:

— Ну так правильно, потому и нет теперь.

Рассматриваю ее недоверчиво. Происходящее слишком сюрреалистично, чтобы просто принять и поверить. И ведут себя все совершенно неестественно, как будто это какая-то игра, а не настоящие похороны.

— Это она была, — говорю. — Она ко мне в окно залезла ночью!

Шагающие рядом косятся со смесью осуждения и недоверия. Бабушка сразу же делается мрачной и цедит:

— Как бы она залезла, сам подумай. Показалось тебе, вот и все. И иди уже молча.

Мимо неспешно проплывают уютные домики. Шумит сочная зелень, печет беспощадное солнце. Всматриваюсь в лица: все беззаботные, просветленные какие-то. Ни намека на скорбь или хотя бы печаль.

Оторвавшись от бабушки, я ускоряюсь, чтобы приблизиться к гробу. Яна ступает сразу за ним, шелестя подолом платья и напоминая ходячий обрывок пиратского флага.

— Стой! — говорю, хватая ее за плечо.

Оглядывается с недоумением, продолжая шагать:

— В смысле стой? Идти надо!

Долго подбираю слова, чтобы в конце концов бестолково брякнуть:

— У вас тут реально секта какая-то, что ли?

— Ты дурак? Какая еще секта?

— А чего все такие радостные на похоронах?

Яна вздыхает и задумчиво закатывает глаза к небу, собираясь с мыслями.

— Потому что это естественный процесс, — говорит. — Не нужно горевать о том, чего нельзя изменить.

— Мозги мне не делай, — мотаю головой. — Я знаю, что живая девка. Она ко мне ночью в окно залезла.

Яна хмурится, бросая взгляд на гроб. Бросаю тоже — покойная если и жива, то очень хорошо притворяется: кожа восковая, грудь не поднимается, жилка на шее не пульсирует. Не подрагивают ресницы, слиплись сухие губы.

— Или у нее близняшка есть? — спрашиваю, теряя уверенность в собственном рассудке. — Точь-в-точь такая же?

Один из дедов, несущих гроб, неловко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и едва не оступается.

— Молчи уже, а, — устало просит Яна.

Впереди показывается крайний дом, а за ним лесок, и тут я понимаю: кладбище-то в другой стороне. Сердце снова пропускает удар, перед глазами вспархивают черные мушки.

— Ян, стой, — выдыхаю, хватаясь за грудь.

Слабость накатывает неподъемной ношей, из ног будто вынули кости, пересохший язык шуршит по нёбу как напильник.

— Что-то мне совсем… Я… Вы… — падаю на колени, и в голове мелькает догадка. — Вы… чем меня напоили?

Через наступающую обморочную мглу доносится воркующий бабушкин голос:

— Не боись, родненький, ничего тебе не будет. Ты ж кровиночка моя, я бы не позволила. Я б тебе и приезжать сюда не позволила, если честно.

***

Сознание возвращается, и первую минуту кажется, будто все было только сном: и похороны, и попойка с бабушкой, и вообще поездка в деревню. Сейчас открою глаза, проснусь в своей постели и удивлюсь, как такое могло привидеться.

Но щека упирается в твердую столешницу, а все тело затекло до судорожной боли. Над ухом зудит жирная муха, духота похожа на плотное шерстяное одеяло. Пахнет пылью, ладаном, влажной древесиной и тлением.

С трудом заставив себя шевелиться, я поднимаю голову. Меня усадили за большой стол, а напротив — та самая Тамара. По-прежнему мертвая, с откинутой на спинку стула головой, руки свисают вдоль туловища. Еще одна муха кружит над ее лицом, словно выбирая место для приземления на лбу.

Кряхтя и поскуливая, поднимаюсь со стула и кручу запястьями, чтобы разогнать кровь. Мы в кухне большого ветхого дома: половицы продавливаются и скрипят, со стен осыпается побелка, топка кособокой печки рассеянно распахнута и, судя по всему, давно забыла, как горит огонь. С полки в углу скорбно взирают потускневшие иконы, поблескивает на столе древний самовар, словно мы с Тамарой будем сейчас гонять чаи.

Затаив дыхание, приближаюсь к ней. Белое лицо бесстрастно, глаза плотно сомкнуты, черные волосы струятся по спинке стула. Осматриваю внимательнее: ногти посинели, на шее из-под воротника проглядывает зеленоватое пятно. Запах еще не невыносимый, но уже вполне однозначный. Если сомнения и оставались, то теперь развеялись окончательно.

— Да что за нахрен, — бурчу, двигаясь к выходу.

Заторможенный непонятной отравой мозг приходит в себя постепенно, и это радует. Будь иначе, я бы уже в полной мере осознал кошмар происходящего, ударился бы в панику и бегал по комнатам, как курица с отрубленной головой.

Входная дверь заперта. Подергав несколько раз ручку, я колочу кулаками и различаю, как постукивает в петлях на той стороне тяжелый замок. Слышно чей-то шепот и суетливое шебуршание.

— Эй! — выкрикиваю. — Вы там совсем, что ли?

Никто не отвечает. Пнув дверь, я возвращаюсь в дом и обхожу комнаты. Кухня, гостиная, спальня — все в пыльном запустении. Продавленный диванчик, грязное белье на кровати, засохшие цветы на подоконниках. Щелкаю выключателями, на лампочки не загораются.

Пошарив по карманам в поисках телефона, сразу вспоминаю, что оставил его в бабушкином доме. Подумал, некультурно же на похоронах залипать в соцсетях, да и сеть тут все равно хреновая. Откуда было знать, что все так обернется. 

Раскрываю шторы в спальне. Соседние дома стыдливо прикрыли окна занавесками, словно избегают смотреть на меня. Солнце клонится к закату, разливаясь над лесом горячим золотом. Скоро ночь, и мысль о том, что придется остаться в пустом доме наедине с трупом, похожа на тонкую ледяную иглу.

Еле справившись с заржавевшей задвижкой, распахиваю окно и выглядываю наружу. Внизу суетятся старики в черном из похоронной процессии. Увидев меня, все резко выпрямляются и поднимают вилы.

— Не вылезешь, — говорит один из них. — Нельзя.

Невольно отпрянув, возмущаюсь:

— С ума сошли? Что творится-то?

Пошатываясь и матерясь, обхожу все комнаты, чтобы открыть окна, но снаружи одно и тоже: подготовленные старики и старухи с вилами и граблями, очень серьезно настроенные не выпускать меня.

— Где Яна? — выкрикиваю. — Бабушка где?

— Придут, когда их черед стеречь настанет, — следует ровный ответ.

Тяжело дышу, силясь сообразить, что к чему. Меня заперли в старом доме с мертвой девушкой и не дают выбраться. Еще, судя по всему, и вахту целую организовали со сменами — значит, надолго.

— Зачем? — спрашиваю. — Что от меня требуется?

— Сам все узнаешь, — говорит одна из бабок. — А пока сиди смирно.

Обхожу дом в поисках чего-нибудь полезного. Старая посуда, газеты десятилетней давности, швейные принадлежности, книги. Шкаф забит старушечьей одеждой: шали, халаты, платки, платья. За печкой несколько коробков спичек и пара свечей — уже что-то. Как минимум можно устроить пожар и рассчитывать, что местные не зайдут достаточно далеко, чтобы дать мне сгореть заживо. Хотя уверенности нет. После всего случившегося уверенности вообще ни в чем нет.

Снова выглядываю в окно, убеждаясь, что старики никуда не делись. В груди медленно разгорается бессильная злоба, но я прикладываю усилия, чтобы подавить ее. Надо мыслить хладнокровно.

Солнце скрывается за горизонтом, и сумерки неторопливо заполняют дом. Тишина уплотняется, на ее фоне особенно отчетливыми становятся скрипы и вздохи старого домика. Шуршит что-то на чердаке, пощелкивает под полом.

Возвращаюсь к входной двери: снаружи доносятся шорохи и негромкие переговоры. Никто не собирается покидать пост. Несколько минут прислушиваюсь в надежде разобрать хоть слово, но тщетно.

— Конченые.

Снова осматриваю полки и комоды, скорее просто из жажды деятельности, чем из веры, что правда что-нибудь найдется. Местные явно все предусмотрели и не стали оставлять ничего, что может помочь выбраться.

Темнота становится почти непроницаемой, и я на ощупь возвращаюсь в кухню, чтобы нашарить на печке свечи. Окна проступают из черноты темно-синими прямоугольниками, одна за другой вспыхивают белые точки звезд.

Старые спички ни на что не годны, только искрят и ломаются. Истратив полтора коробка и успев потерять надежду, я все же зажигаю несмелый огонек и тут же подношу к фитилю свечи, не давая шанса погаснуть. Фитиль занимается скоро и уверенно, разгоняя тьму дрожащим желтым светом.

Роняю несколько капель растопленного парафина на стол и устанавливаю свечу. Пламя тут же выхватывает бледный овал лица — Тамара сидит ровно, глядя прямо на меня, и в глазах плещутся оранжевые блики.

— Твою ж мать!

Отпрыгиваю, задевая ногой стул, и он переворачивается, руша тишину грохотом. Снаружи кто-то вскрикивает, поднимается и опадает волна шепота.

Тамара слабо улыбается, не сводя с меня взгляда. Теперь она не выглядит мертвой: рассосались трупные пятна, ушла синева, запах развеялся. Дыхание глубокое и ровное, губы розовые.

Справившись с накатившим испугом, поднимаю руку и указываю на нее пальцем:

— Я же говорил, что ты живая!

Она поводит плечами, ни подтверждая, ни отрицая. На всякий случай сохраняя дистанцию, я обхожу вокруг, чтобы осмотреть. Окруженная коконом оранжевого света, Тамара сидит на стуле посреди темноты, как будто паря в бескрайнем космосе. Руки сложены на коленях, пальцы сцеплены в замок.

— Как так вообще? — спрашиваю, возвращаясь к своему месту за столом напротив нее и поднимая стул. — Ты же умерла, тебя хоронили!

— Не хоронили, — она покачивает головой, встряхивая волосами. — Это всего лишь начало ритуала.

Голос тихий, рассудительный, располагающий.

Хмурюсь:

— Какого ритуала?

— Они, — кивает на окно, — считают это неким перерождением. На деле же это только часть долгого цикла, одно звено в длинной цепи. Такое уже было много раз.

— А от меня тут что надо? Я жертва типа, или что? Ты меня сожрешь сейчас, как зомби?

— Нет, твоя роль немного другая. Ты должен на мне жениться.

Удивление сваливается на голову как мешок с картошкой, но почти сразу сходит на нет, и я заливаюсь истеричным хохотом. Тамара спокойно пережидает вспышку и, когда затихаю, продолжает:

— Разумеется, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться.

— Могу отказаться? — переспрашиваю недоверчиво. — Меня заперли здесь с тобой, стоят еще там как какие-то крестьяне с вилами! Если бы я мог отказаться, ехал бы уже отсюда домой!

— Это все часть ритуала. Надо было дождаться заката, потому что теперь только после заката я могу жить.

Пожевываю нижнюю губу, тяжело переваривая информацию. В голове сплетается что-то цельное, заполняются пробелы, подсвечиваются темные углы.

— Ты живая ночью, а днем мертвая? Значит, ты и правда вчера ко мне в окно залезала?

— Да. Это было не так-то легко, потому что за мной сейчас внимательно следят.

— Получается, если я дождусь рассвета, ты опять станешь мертвой?

Тамара долго рассматривает меня изучающе, как музейный экспонат или интересную картинку в книге.

— Нет, — отвечает наконец. — Ритуал начался. Пока он не закончится, рассвет не наступит.

Звучит неправдоподобно и бредово, но желудок сжимается от осознания того, что это не обман. Бросаю взгляд наружу. Ночь накрыла деревню, звезды рассыпались по черноте, тускло горят соседские окошки. Если прислушаться, можно различить, как внизу кто-то сопит, как шуршит одежда, как позвякивают огородные инструменты, ударяясь друг о друга.

Хожу по кухне взад-вперед, потирая виски пальцами. Кажется, отрава еще не выветрилась окончательно, и в голове плавает зловонный туман, мешая сосредоточиться. Реальность притупилась, словно все вокруг — только сон или выдумка, дурная дурманная фантазия.

Остановившись у стола напротив Тамары, долго ее рассматриваю. Хрупкая, стройная, с большими серыми глазами, безусловно красивая, она внушает инстинктивный страх, как скорпион или яркая змея. Нельзя приближаться, а если приблизился — будь начеку.

— Ты кто такая вообще? — спрашиваю.

Тамара отвечает неторопливо и невпопад:

— Мы на земле, которая сотни и сотни лет назад была бесплодной. Люди умудрились разбить несколько поселений, но почти все вскоре вымерли либо разбежались. Тогда ведьма, выживавшая здесь вместе с простыми людьми, пленила лесного духа, чтобы он присоединился к жителям и своей силой наполнил землю изобилием.

Опускаюсь на стул и упираюсь локтями в столешницу.

— Допустим, — говорю. — Я тут причем?

— Ведьмина магия — человеческая магия — была, разумеется, гораздо слабее природы, но имела свойство обновляться. Дух, ритуалом вынужденный принять образ девушки, жил в поселении, которое со временем разрослось в деревню, и приносил плодородие. Здесь богатые урожаи, чистые источники, здоровый скот. Людей не берут болезни. Но раз в сотню лет ведьмино заклятие ослабевает, и девушка-дух умирает. Точнее, умирает тело. Тогда в течение трех ночей нужно найти молодого мужчину, который согласится на ней жениться. Это даст девушке еще год жизни, чтобы за этот год она родила дочь и умерла окончательно, продолжив существование уже в дочери. Дальше все идет по новому кругу.

— Какая сложная схема, а, — вздыхаю. — Надо ж было додуматься. Ты, значит, и есть этот дух?

Тамара медленно кивает, склоняя голову.

— И сколько раз это уже проворачивали?

— Я давно сбилась со счету. Иногда казалось, что все повисло на волоске и вот-вот сорвется. Несколько раз выбранный жених отказывался, но ему успевали найти замену, и ритуал в конце концов проходил по плану. Поэтому мы с тобой сейчас здесь.

Рассматриваю ее новым взглядом — без страха, с сочувствием и толикой жалости. Тамара похожа на измученное привидение, что гремит цепями в подвале старого замка, где давно никого не осталось. Себя, впрочем, мне хочется пожалеть сильнее.

— Если все так, как ты говоришь, — тяну. — Какой у меня вообще резон соглашаться?

Она невесело улыбается:

— Во-первых, это, конечно, вопрос морали. Твой отказ повлечет гибель целой деревни — все, кто сейчас здесь, будут вынуждены бежать от неурожая, жажды и голода. Те, кто останется, медленно умрут. Ритуал в этот раз затянули до последнего, и замена тебе уже не найдется.

Мысленно взвесив “за” и “против”, я подозрительно щурюсь:

— А во-вторых?

— Отказом ты обречешь себя на проклятие ведьмы и до конца жизни проживешь в одиночестве: ни любви, ни друзей. Люди будут обходить тебя стороной, и ничего с этим не поделать. А согласишься — присоединишься к жителям деревни, и всего у тебя будет в достатке. Начнется очередной круг, со временем сюда приедут новые люди, жизнь снова наполнится до краев.

Откидываюсь на спинку и рассматриваю потолок:

— Так. А что мешает мне свалить куда подальше после рождения дочери?

— Ты должен растить своего ребенка. Сбежишь — сработает проклятие.

— Круто придумано.

— Ведьма, которая все это затеяла, не была могущественной, но мудростью обеспечила благополучную жизнь многим и многим поколениям своих потомков.

— Это хитрость, а не мудрость.

— Две стороны одной медали.

Поднимаюсь со стула и принимаюсь снова расхаживать по кухне, скрипя половицами и сипя как утопленник. Будущее, еще вчера казавшееся пусть и неясным, но достаточно большим и многообещающим, вдруг скомкалось, треснуло, поблекло. Его отобрали бесцеремонно, не считаясь с моим мнением, и теперь горькая обида жжется внутри так, что хочется вскрыть грудную клетку, лишь бы вынуть ее.

— В окно-то ты ко мне зачем залезла? — спрашиваю без интереса, чтобы перебить затянувшееся молчание.

— Хотела предупредить, — пожимает плечами Тамара. — Тебя затащили сюда обманом, не оставили выбора. Я собиралась рассказать тебе все до того, как будешь втянут в ритуал, чтобы ты принял решение, руководствуясь своим желанием, а не страхом проклятия. Чтобы ты смог убежать, прежде чем все начнется.

— Способ, конечно, не из лучших. Ты напугала меня до чертиков.

— По-другому не получилось. Я же сказала, за мной следили.

— А твои желания какие? Сама чего хочешь? Раз думала предупредить, значит, хотела обломать ритуал?

Тамара долго молчит, прежде чем ответить:

— Я устала. Но желание освободиться для меня равносильно желанию остаться. Я лесной дух, и рада кормить людей. Мне поклоняются, меня чтят, мои дары наполняют новую жизнь. Без людей я ослабну, потеряю смысл. Возможно, это достойная цена за свободу, но не могу сказать уверенно. Поэтому любой исход приму со смирением.

Она так и сидит без движения, сцепив руки на коленях, прямая и твердая. Кажется непоколебимой, но при этом чувствуется, что глубоко под этой тонкой кожей бушует негасимое волнение.

Подхожу к окну, чтобы выглянуть наружу. Здесь совсем темно, получается разобрать только неясное шевеление внизу. Наверное, опять навострили вилы, увидев меня.

— Что, жить-то хочется? — бурчу во мрак, не рассчитывая на ответ.

— Всем хочется, — раздается хладнокровный Янин голос. — Не нужно нас за это судить.

— А ты уж могла бы и сразу рассказать, что к чему, — хмыкаю. — Сестра, называется.

— Ты бы не поехал, а времени не оставалось. Я не желаю тебе зла. Твое согласие будет благом для всех нас, и для тебя тоже. Мы обустроим здесь жизнь, о какой ты и мечтать не мог, — тон смягчается, делаясь почти жалобным: — Не ставь себя выше всех нас, дай этому месту жить дальше, потому что если…

Бабушка перебивает:

— Делай так, как считаешь нужным, мой хороший. Это твой выбор, так что реши сам.

Другие недовольно ворчат, кто-то шикает, как на нашкодившую кошку.

— Как я могу решить, если меня в такую фигню засунули, — хмыкаю. — Нет тут никакого выбора.

— Одиночество — не приговор. Я вон сколько лет одна уже, и ничего, нормально. Это не страшно. Уж точно не так страшно, как жить там, где не хочется.

Вспоминаю, с какой тоской она листала вчера дедушкины фотографии, и сердце покрывается хрусткой ледяной коркой. Всматриваюсь в темноту, но по-прежнему не могу разобрать ни лиц, ни фигур, только возня да шуршание.

— Ну вас всех нахрен.

Усталость долгого дня наваливается каменным оползнем, в один миг раздавливая и опустошая. Нет больше сил на разговоры, метания, страхи и злобу. Я слишком мал и слаб перед тем, что против меня выставили.

Поворачиваюсь к Тамаре. Будто потеряв к происходящему интерес, она разглядывает огонек, и тени пляшут по ее лицу, ежесекундно меняя выражение. Слабое потерянное создание, и чего я ее боялся. Такую только защищать и пылинки сдувать.

— Я спать, — говорю, двигаясь в сторону комнаты.

— Поспи, — соглашается. — Утро вечера мудренее.

Постельное пахнет плесенью и пылью, я долго устраиваюсь на кровати так, чтобы касаться ее как можно меньшей площадью тела. Темнота спальни поглощает меня без остатка, различимы только звездные крапинки в окне и тусклая полоска оранжевого света под дверью. Поначалу кажется, заснуть не получится, но утомление берет верх мгновенно, и реальность проваливается в нервную дрему, обнадеживая мыслью, что, когда я проснусь, наступит рассвет, все обернется галлюцинацией, и я свалю отсюда без последствий.

Сон отступает также резко, как пришел, будто уборщик, что сделал свою работу и покинул помещение. Сажусь в кровати, прислушиваясь к себе. Слабость отпустила, в голове прояснилось, остатки отравы выветрились окончательно. В животе урчит, и я хмурюсь от неожиданного осознания, что в доме нет ничего съестного. Конечно, местным хочется закончить все поскорее, и измор тут поможет лучше всего прочего.

Брезгливо отряхиваясь, сползаю с кровати и приоткрываю дверь. Из кухни исходит дрожащий оранжевый свет, тишину нарушает только шелест листвы снаружи. Ничего не изменилось, как будто я спал всего минуту.

Медленно возвращаюсь в кухню. Тамара меланхолично протирает самовар тряпкой, напевая что-то под нос. Пыль с полок исчезла, посуда сложена стопками. На столе рядом с зажженной свечкой появились два истаявших огарка — единственное, что хоть как-то обозначает прошедшее время.

— Развлекаешься уборкой? — спрашиваю хриплым спросонья голосом.

Тамара оборачивается:

— Любая работа помогает скоротать скучные часы.

— Сколько прошло?

— Достаточно, чтобы ночь закончилась. Но она все еще длится. Ты ведь не верил, что это правда?

Переминаюсь с ноги на ногу. Не помню, что снилось, но на сердце давит холодный груз обреченности, как после расставания с кем-то дорогим. Пришла пора признать, что не получится отсидеться, переждать, переложить ответственность на другого. Надо принимать решение прямо здесь и сейчас, только так можно закончить затянувшееся представление.

Бросаю взгляд на окно. Там, в темноте, холодная эгоистичная Яна, заманившая меня в глухомань, чтобы сделать все по-своему. Она всегда знала, как лучше. Всегда была умнее, ответственнее и тверже, а я маменькин сынок, которого везде нужно водить за ручку и показывать, куда можно наступать, а куда нет. Еще там бабушка — ее заставляли молчать и наблюдать, как любимый внук лезет в ловушку. Она могла только давать неуклюжие намеки, и я, разумеется, их не понял. Единственный человек, который здесь желает мне добра, явно хочет, чтобы я уехал. Яна и прочие думают только о себе, о том, как продлить жизнь этой богом забытой деревни, продолжить пить силы несчастного лесного духа, от безысходности убеждающего себя, что так правильно.

Тамара смотрит выжидающе и, кажется, видит все мои мысли — плечи напряжены, зубы стиснуты, тонкие пальцы сжимают тряпку до побелевших костяшек. Моя жизнь немыслимо коротка по сравнению с ее, мне и представить не дано, сколько Тамара уже мается. Если так, то у меня нет права обрекать ее на очередной виток проклятого цикла. Если соглашусь, ничем не буду отличаться от Яны.

— Нет, — говорю. — Я отказываюсь.

Тамара выдыхает. Руки обмякают, повисая вдоль туловища, тряпка падает на пол. От стекол отражаются рассветные блики, теплый желтый свет заполняет безнадежно прогнившую кухню. Снаружи кто-то истошно вопит, доносятся топот, стук, звон.

— Беги, — говорит Тамара. — Я защищу.

И в одну секунду рассыпается палой осенней листвой, хвоей и запахами леса. По дому проносится порыв ветра, входную дверь выламывает наружу, будто по ней ударили тараном. Мое тело действует раньше мозга — не до конца понимая, что происходит, я бросаюсь бежать.

Старики, что караулили ночью с вилами, теперь несутся на меня, перекошенные, смертоносные, как разъяренный носорог. Пока прикидываю, в какой стороне машина, земля под ними поднимается и вспучивается, сбивая с ног. Ругань и крики боли перемешиваются, ввинчиваясь в перепонки сверлами.

Вытаращив глаза и еле сдерживаясь, чтобы не орать, я мчусь по деревне. Перемахиваю через заборы, уворачиваюсь от лезущих в лицо яблоневых ветвей и задыхаюсь, не позволяя себе даже секундной передышки. Легкие заполняются ядовитым пламенем, сердце стремится выпрыгнуть через горло. Двери распахиваются, на улицу вываливаются заспанные старухи и взъерошенные старики. В мою сторону тычут пальцами и кидают камни.

Тех, кто пытается преследовать, опутывают вырвавшиеся из земли корни и сбивает с ног налетевший ветер. Кто-то зовет меня по имени — должно быть, Яна, — но я не оборачиваюсь. Впереди уже показался бабушкин дом, а рядом моя машина. Значит, осталось немного.

— Блин, ключи! — выплевываю с досадой, тяжело дыша перед дверцей.

Калитка со скрипом отворяется, и бабушка швыряет в меня звенящую связку:

— Скорее, мой хороший!

Земля содрогается, трещат деревья, стонут коровы, бьют крыльями курицы: все воспротивилось тому, чтобы меня достали. Заводя мотор, я наблюдаю в зеркало заднего вида, как старики поднимаются и тут же падают, матерясь и брызжа слюной. Извиваются корни, летит пыль в перекошенные лица. Яна выдергивает ногу из раскрывшейся прямо под ней ямы, взгляд при этом не отрывается от машины, будто так можно ее остановить.

Выруливая на улицу, смутно опасаюсь, что кто-нибудь прыгнет под колеса, но дорога свободна, и я набираю скорость.

Впереди только неизвестность. Но главное сейчас — ночь закончилась и наступил рассвет, а значит, я выбрался.

Автор: Игорь Шанин