Эк закрутила нечистая сила сюжет в лето от Рождества Христова 1897-е! В аккурат на Пантелеймона-целителя случилась в деревне Глухоманово такая богопротивная притча, что даже старый дьякон, человек к богородичным праздникам и сивухе привычный, уронил в купель огарок да три дня после заикался.

А виной тому был Антип Рыжий — лесничий дюжий, с бородою лопатою и норовом столь лютым, будто его вместо материнского молока поили дегтем. Антип этот отродясь страха не ведал: штофами глушил казенное вино, на святые углы вполглаза глядел, а в хмелю любил басить на весь шинок: «Смерти нет, а есть одна лишь сырая земля да черви!».

Шел третий день адского, пышущего жаром июля. Воздух висел тяжелый, точно мокрый войлок; разило тухлой водою из яра да перегретым крапивьем. Антип спал без просыпу у себя в бревенчатой горнице, развалившись на дубовой лавке в одном исподнем. Голова его трещала от вчерашнего угара, а в чреве крутило так, будто туда зашили живого ежа.

Ровно в полночь, когда даже сверчки за печью затаились от духоты, Антип отверз мутный глаз.

Засов на дубовой двери с тихим кликаньем отскочил сам собой.

В избу без единого слова ступили трое. Самые обыкновенные мужики-поселяне: в холщовых портках, смазных сапогах да засаленных армяках. Лица у них были серые, будничные — такие сотнями сидят по воскресеньям у трактира. Только очи у всех троих были абсолютно сухие, немигающие и смотрели куда-то мимо бревенчатых стен, в одну точку.

Хотел было Антип рявкнуть, хватануть с гвоздя берданку, да со страхом ощутил: телоемуболенепринадлежит. Не мог он даже мизинцем шевельнуть. Язык присох к гортани, а грудь сдавило так, будто на нее положили мельничный жернов. Он мог только дышать — часто, мелко — да вытращивать глаза.

Мужики же не суетились. Они вволокли в горницу тяжелую, свежевыструганную домовину из сосновых тесин. Пахло от нее не чертовщиной, а абсолютно живым, ядреным смольем да сосновою стружкою.

Молча, с привычной тяжелой сноровкою они пронесли ее через светлицу и поставили вплотнуюклавкеАнтипа. Стук деревянного дна о крашеную половицу прозвучал в тишине сухо и оглушительно.

Один из пришлых — с кудрявой русой бородой, похожий на плотника Мишку из соседнего хутора — вынул из кармана портновский аршин. Не глядя на застывшего Антипа, он буднично, ровно и молча приложил деревянную линейку к его вытянутому телу. Сначала вдоль — от макушки до пяток. Потом поперек — от плеча до плеча.

Второй мужик достал кусочек мела и сделал на свежей, еще пахнущей смолой крышке гроба две белые засечки.

Они не угрожали, не рычали, не корчили страшных рож. От этой обыденной, работящей деловитости у Антипа внутри всё застыло в ледяной комок. Это было страшнее любых бесов: к нему пришли не убивать, а просто исполнять заготовленную, неизбежную работу.

Окончив замер, плотник так же молча убрал аршин, вздохнул от духоты и промолвил тихо, обыденным голосом:

— По размеру подошло. Завтра вернемся.

Трое развернулись и так же молча вышли на улицу, прихлопнув за собой дверь. Засов сам собой щелкнул на место.

Антип пролежал в оцепенении до самого рассвета, пока петухи не запели. Едва оцепенение отпустило, он сорвался с лавки, хватая ртом воздух. Домовины в избе не было. Но на полу, у самого края его кровати, белела тонкая полоса свежей, еще не высохшей сосновой стружки...

Задень Антип пережил кое-как. Солнце жгло так, будто сатана лично раздувал под Глухомановым гигантский самовар, но лесничему казалось, что кровь в его жилах превратилась в толченый лед.

Ни сивуха, ни дёготь его боле не брали. Отпив полштофа казенного вина, Антип только плюнул — вкус был как у сырой земли. Забив двери и окна дубовыми брусьями на пудовые кованые гвозди, он забился в угол с заряженной берданкой, взведя оба курка. В груди его, вместо привычного храброго рыка, билась какая-то мелкая, срамная птица.

— Выдумал... Похмельная дурь... — шептал Антип, вытирая липкий пот с волосатого лба и гипнотизируя полоску свежей сосновой стружки на крашеном полу. Но стружка не исчезала. Она белела в полумраке, точно перст покойника.

Смеркалось долго, томительно. Закат за рекой налился не хорошим, алым суриком, а тяжелой, сгустившейся кровью.

Когда пробило полночь, в избе не раздалось ни хруста, ни стука. Дубовые брусья, которыми Антип наглухо заколотил вход, просто рассыпались в серый трухлявый порошок, не издав даже шороха. Дверь тихо отворилась.

Мужики вошли ровно так же, как и накануне. Те же холщовые портки, те же смазные сапоги, те же серо-глиняные, абсолютно пустые лица. И снова на плечах у них покоилась та же сосновая домовина.

Антип рванул палец на спусковом крючке берданки, но затвор даже не щелкнул. Пальцы лесничего в ту же секунду стали деревянными, тяжелыми, будто из них выкачали всю живую кровь. Берданка глухо вывалилась из занемевшей ладони. Паралич накатил волной — жесткий, нещадный, запирающий всякий крик глубоко в гортани.

Мужики внесли гроб и опять опустили его вплотнуюклавке.

Но на этот раз крышка соснового ящика не была заколота. Она просто лежала сверху, чуть сдвинутая на вершок. А в руках у третьего мужика появился тяжелый, густой еловый венок. Пахло от него не ядреным смольем, а старой кладбищенской хвоей, сырой глиной да истлевшей материей. На черной саваной ленте горели выведенные мелом буквы: «Рабу Божиему Антипу».

Русый плотник молча положил венок в изголовье лавки, прямо у застывшего лица Антипа. Еловые иголки коснулись его щеки, но лесничий не мог даже отстраниться.

Затем плотник сдвинул тяжелую крышку гроба совсем. Внутри домовина была устлана белой струговой подушкой и накрахмаленным холстом.

Мужик не спеша наклонился, взял Антипа за непослушную, заскорузлую руку и приподнял ее. Рука лесничего повисла, как плеть. Плотник уложил ее внутрь гроба, примерил локоть к дощатому боку, осторожно надавил на плечо, проверяя ширину, а затем так же молча положил руку обратно на лавку.

— Глубоко уходит, — тихо, со вздохом произнес плотник, глядя своими немигающими глазами куда-то сквозь налитые кровью, безумные зрачки Антипа. — Завтра принесем гвозди да молоты. Подушку поправим, венок в ноги переложим... и закроем.

Второй мужик достал из армяка длинный кованый гвоздь — черный, ржавый, с широкой шляпкой — и аккуратно положил его на стол прямо под иконы. Как знак. Как расписку.

Они развернулись и покинули избу так же тихо, оствив дверь полуоткрытой в душную июльскую ночь.

Когда на рассвете петух пропел первый раз и паралич отступил, Антип не стал кричать. Он сполз с лавки на колени. Гроба снова не было, но на столе лежала ржавая железка, а у изголовья на полу осталась сырая еловая иголка.

Антип понял: бежать бессмысленно, молиться он не умеет, а до следующей полночи оставалось ровно четырнадцать часов...

Те четырнадцать часов, что отмерил ему господь до следующей полночи, Антип не жил — он тлел.

Солнце висело над Глухомановым огненным жерновом, но лесничий сидел посреди горницы в овчинном тулупе, и зубы его выбивали дробь, точь-точь сухая горошина в глиняном горшке. На ржавый гвоздь, что лежал под иконами, он не глядел — знал: коли глянет, сердце сразу лопнет, точно гнилая слива.

Пытался было Антип бежать. В полудни выскочил за калитку, кинулся к яру, да ноги сами, словно чужие, завернули назад и привели его ровно на ту же лавку. Земля не пускала. Воздух вокруг дома стал густым, как дёготь, а в ушах стоял тихий, неустанный шорох, будто сотни плотников за версту тесали сухие сосновые кряжи.

Смерклось мгновенно. Не успела заря догореть, как на деревню пала непроглядная, смоляная темень. Во рту у Антипа сделалось горче полыни.

Ровно в полночь петухи на деревне не пропели — задохнулись.

Дверь горницы не отворилась — она плавно, без единого звука ушла в бревенчатую стену, обнажив черную, как могильный шурф, ночь.

В избу вошли те же трое. Но на сей раз от них не пахло более сосновой стружкой. От армяков их разило лютым, пронизывающим до самых костей могильным холодом и сырою ямной глиною.

Антип даже не пытался тянуться к берданке. Оцепенение сковало его еще до того, как первая сапожная подковка ступила на половицу. Глаза его выкатились, жила на шее вздулась толщиной в палец, но ни один звук не вырвался из запекшейся гортани.

Мужики внесли домовину. Крышки на ней не было вовсе — ее нес позади третий, и в руке у него глухо побрякивал тяжелый плотничий молот с широким обухом.

Без единой оплошки, привычно и ладно, они поставили сосновый ящик впритулклавке.

Русый плотник ступил шаг вперед. Лицо его в полумраке казалось высеченным из серого пемзового камня, а очи смотрели не на Антипа, а сквозь него — в ту самую тьму, откуда они пришли.

Мужик наклонился, взял Антипа за плечи — пальцы его ощущались как ледяные железные клещи — и легко, без усилия, перевалил тяжелое, окаменевшее тело лесничего прямо в домовину.

Антип накрыл затылком накрахмаленную струговую подушку. Холст под спиной оказался жгуче-холодным, точно речной лед в январе. Лежать было удивительно, страшно по мерке — ни поджать колени, ни выпростать локоть. Изголовье пригнано было так аккуратно, будто его вытесывали под Антипов затылок еще до его рождения.

Второй мужик взял со стола тот самый ржавый кованый гвоздь, вынул из за пазухи еще три таких же и возложил тяжелый еловый венок Антипу на ноги. Черная лента укутала босые пальцы.

— Покров ладный, — тихо, ровно промолвил плотник, заглядывая в сумасшедшие, налитые смертельной мукой очи Антипа. — Нынче спи спасительно, раб Божий. Заслужил.

Мужики подняли тяжелую сосновую крышку.

На миг Антип увидел над собою темный бревенчатый потолок родной горницы, лик Спасителя в углу... и затем сосновый щит наглухо перекрыл свет. Внутренность домовины заполнилась густым запахом смолы, воска и близкой земли.

Первый удар молота прозвучал прямо над его лбом:

БАК!

Ржавый гвоздь со скрежетом вошел в сосновую тесину. Деревянный гроб вздрогнул.

БАК!

Второй гвоздь вошел у ног, навсегда прижав еловый венок к его сапогам.

Антип попытался вздохнуть, но воздух внутри ящика быстро становился тяжелым и плотным, точно кисель. С каждым ударом молота шум горницы и тихий шелест июльской ночи уходили всё дальше, пока не сменились глухим, подземным гулом.

БАК! БАК!

После четвертого удара домовина качнулась. Антип ощутил, как тяжелый ящик плавно подняли на три пары мозолистых плеч и не спеша, поскрипывая половицами, понесли прочь из избы — вниз по яру, прямо к чертовой гати, где ждала их свежая, отсыревшая за ночь земля.

Очнулся Антип оттого, что в грудь ему ударил толчок такой силы, будто с обрыва ухнула груженая подвода.

Глаза разлепил — светло! Яркий, режущий сонный глаз июльский луч пробивался сквозь щель в ставнях, плясал на бревенчатой стене и высекал искры из медного оклада иконы Спасителя.

Антип судорожно, на всю горницу, глотнул воздух. Живой! Пахло не кладбищенской хвойной гнилью, а привычным: сушеным чабрецом, квасом да вчерашней пригоревшей кашей. Под боком была не сырая струговая подушка, а родная дубовая лавка, укрытая засаленным тулупом.

— Господи... Пресвятая Богородица... — просипел Антип, сползая на коленки прямо на крашеные половицы.

Руки дрожали, но пальцы подчинялись! Он пощупал шею, грудь, носы — всё живое, теплое, кровь бежит по жилам, точно сурица. Ни плотников, ни соснового ящика, ни ржавого гвоздя под иконами.

— Сон! Похмельная чертовщина! В угаре всё привиделось, проклятый сивушный бес попутал! — заржал Антип безумным, сдавленным смехом, вытирая руком слезы радости. — Жив! Назло всем чертям жив!

Он вскочил на ноги, готовый сорвать с петли засов, выбежать на улицу, упасть в крапиву и орать на всю деревню от радости. Сделал шаг к двери... и обомлел.

Ноги его не коснулись прохладных половиц.

Антип опустил очи вниз — и сердце его пребольно ударилось о ребра, а после замерло навеки. Он всё так же лежал. Прямо, вытянувшись во фрунт, сложивши руки на груди крест-накрест. А то, что он сейчас «встал» и «пошел» — то была лишь его срамная, грешная душа, попытавшаяся выскочить из мертвой плоти.

И в ту же секунду ясный солнечный свет горницы начал меркнуть, истончаться, будто промасленная бумага на огне. Лики святых поплыли, бревенчатые стены рассыпались серым дымом, и Антип снова оказался в абсолютной, липкой, непроглядной тьме.

Пахло ядреным сосновым смольем, воском да холстом.

Он лежал внутри сосновой домовины. На груди тяжелым брусом покоилась крышка, забитая наглухо четырьмя коваными гвоздями. Антип попытался вздохнуть — и рот его тут же забился сухой сосновой стружкой.

И тут из-за толстых тесин, сквозь непробиваемую толщу сосны, до его уха донесся глухой, ритмичный звук.

ГЛУП...

Будто тяжелый ком сырой, глинистой земли рухнул сверху на крышку.

ГЛУП... ГЛУП...

Запричитала где-то далеко-далеко, точно на том свете, баба. Загнусил старый дьякон, выводя заупокойное: «Со святыми упокой...». Заскрипели веревки, прогибаясь под тяжестью соснового ящика.

Антип заколотился затылком о струговую подушку, заскреб ногтями по сухой доске, но ногти с треском ломались, оставляя на смоле лишь кровавые полосы. Ни один его безумный, смертный визг не мог пробить сосновый щит.

Те три ночи не были предупреждением. То были три дня его тяжелого, бессознательного летаргического угара, пока вся деревня считала Антипа умершим от опоя. А мужики-плотники... мужики просто делали свою обычную, христианскую работу: замеряли, примеряли да забивали гроб.

ГЛУП... ГЛУП... ГЛУП...

Земля валилась на крышку всё гуще и тяжелее, пока заупокойный плач баб окончательно не потонул в глухой, вечной подземной тишине.