Онапородила меня в 12:48. Япомнюкаждую складку её перерастянутого влагалища черезкоторое япроходил, впитывая амниотическийсок. И будучиизвергнутым этой клоакой через три часа, яне закричал, расправив слипшиеся в утробеальвеолы, а аккуратно пискнул, познавая синеющее чувство гипоксии.

Удар пришёлся по правой ягодице, распоров её до мышц. И тогдаязадышал, покрытый первородной смазкой, липкой субстанцией Материи новорожденной крови. Воздух обжигающе устремилсяв моё второеотверстие, хрустяще растягивая бронхи. Свет стремглаврезал сетчатку даже через закрытые, слипшиеся веки. Звенящий звук, заменивший собою пульсирующую утробу, заставлял неокрепшую барабанную перепонку вибрировать с до селе не ощущаемой частотой.

Ябылпорождён, как бываетпорождён любой ребёноксвоей матерью, но только ятомился последниемесяцысвоей жизни не в уютных женских чреслах человеческой самки. Меня породила Мать- огромная, склизкая туша с множествомвагин, ртов и клоак. Она пахла парным молоком. Вкуса не было, был лишь запах. Вкус заменяламасса по консистенции напоминающеенаваристые салои гной. Материнскийвкус, материнскийгной. Максимумеёлюбви, что онамогла дать своим новородкам, своим грудникам, что неуклюже извивались на еётуловище, принимая причудливые позы, обильноистекая зеленоватым густым мекониемпрямов ту дыру из которой только что вылезли.

Это и былорождение, минутав которую ясмог преодолеть силу натяжения глазных корок, разорвав их с резкимзвуком "крек" и увидеть, как сотниподобных мне, моих братьеви сестёр, судорожно разгиная конечности и конвульсивно их сгиная обратноползут, чем-то напоминая уховёртокв одну единственную и правильную сторону. Где-то сзадипослышался влажный чвакующий звук - это следомза тонкой пуповиной вышел послед. На тонкой ниточке из кожи и сосудов, всё ещёнаполняемых моейи материнскойкровью, из влагалища багровея и лиловея выбиралась плацента, перемолотая всемисужениями вульвы Матери. Онанависла надо мноймироточащей сукровицейстеной, заслонила от взгляда пристальных глаз роженицыи следовала далее.

И мыползли, ведомыепервобытным инстинктом, банальным «поисковым» рефлексом, пробирались сквозьнабухшие отростки, что лупили новорождённыхдо крови, до плоти, сквозьзастывшие наросты бледной субстанциито тут то там лежащей крупными блямбами по туше, сквозь саму площадь Матери. Нас вёлон– запахтого единственного, что не вызывало отвращения, это было не салои то было не гной. Сладкая, манящая нота, не приторного молока, не смегмы, а его. Молозиво. Единственнаясуть, единственноеведущееи желанное. Суставы скрипели, мышцы натягивались до боли и скрежета, конечности елозили, разбрасывая брызги кашииз выделенийМатерии вперёдползущих – мыдвигались. Ядвигался.

Запахстановилсяярче, пробираясь из-за волосатого холма очередногоеёлона. И раздвигая еёволоскиодинза одниммывыползли в углубление туши- Матьрокотала. Молозивоне пахло, оноразило из центра, прикрытого двумяполовыми губами. Первые, что шли, липкораздвигали их, будничнопробираясь внутрь, утопая в этой половой плоти, но продолжали, скрываясь там с головой. Вскоре всяэта лобковая низина полниласьот очередеймоихнескончаемыхсиблингов, цель коих нещадно всасывалав себявесьэтот поток младенческойбиомассы, наблюдаемой матерьюсо своего величественногороста.

Наширяды редели, но не заканчивались. Тысячасменялась миллионом. Нашитела крепли, кожаналивалась здоровым розовым багрянцем, движения становились осознаннымхаосом, напоминая теперь майскогожука, а затылочные мышцы делали неуверенные попытки актаподнятия головы. Мыкрепли, постигаяэтот внешний мир. Но мыбыли предназначеныиному, влажному, внутреннему, тому что инстинктивно тянетобратновнутрь, когда в полуночные часы меланхолии, принимаешь позу младенцав надежде на будущее, но самв это время жаждешьвоссоединения с внутренностямиМатери, с её утробой.

Очередьприближалась, чередаголов и задниц передомнойстановилась меньше, утопая в хлюпающемзвуке не то наслаждения, не то агонии. Молозивобыло близкои егоаромат смог утопить в себе всювонь выделенийтушии всюгрязьнашихтел. Впереди осталось двое. Первыйпротянул своюмаленькую ручку, раздвигая огромную набухшую губу, другойрукой подтянул телоближе, уткнулся лицом в влагуи оттолкнулся со всейсилы, проталкиваясь внутрь, медленнопогружаясь в эту пульсирующую тесноту, с чмоканьемраздвигая собойскладки плоти, покаегопятки, покрытые засохшей первородной смазкой, не исчезли в черноте щели. Второйбыл крупнее, но бледен, егокожалосниласьлиловыми разводами лопнувших капилляров. Онне сталмедлить и даже не коснулся руками, а прильнул макушкой и судорожно дёргая конечностями сталпротискиваться внутрь, с хрустомвывернув ключицы под немыслимым углом, а затем, извиваясьвсемтельцем исчез. Щельсомкнулась за нимтак плотно, что выжаланаружу струйку молозива, смешанногос прозрачной слизью, что попала мнена лицо.

Оглушающий запахзаполнял узкие отверстия моиххоан, оседая липкойплёнкойна языке, который ятолько-тольконачал ощущать, как отдельныйорган. Это сталосигналом, сигналом к движению, к моейочереди. И ядвинулся. Руки сами потянулись к влажной, сочащейся полупрозрачной белёсой жидкостьющели, к горячей плоти, пальцы сами раздвинули упругийвалик половых губ, пропитываясьих соком, ощущаякаждый сантиметр набухшей ткани. Яне полез теменем вперёд, нет, что-то во мне, едваокрепшеесознание, требовало видеть, и явидел, погружая лицо медленно, позволяя липкой плотиобволакиватьсначала подбородок, затем губы, ноздри… Молозивовязкойсубстанцией заполнило каждоеотверстие, от егоконцентрированноговкуса свело скулы, а глаза закатились в ощущении сравнимымтолько с многочасовыморгазмом. Телоследовало за головой само, подсасываемоеМатерью, подталкиваемоеединымусилием мышц, что, напрягаясь чрезмерно, до боли, продавливаяменявнутрь, где теснота сокращалась, сжималась и принималаменя, проводячерез каждуюскладку, ровно через которые янедавно проходил, но наружу. Новаяутробабыла тепла, онасжималасьвокруг моейгрудной клетки с силой, что яслышал, как трещат ещё не окостеневшиерёбра, и в этом сладком обволакиваниипослышалась пульсация, постоянный, убаюкивающийгул: «Тум-тум-тудум». Моиноги дёрнулись в последнийраз и нечтогорячее и сколькоесомкнулось над моимипятками, отрезая свет, воздух и саму память. Явновь был в Материи Матьритмично сокращаясь продвигаламеняглубже. Постепеннояперестал ощущать вкус молозива, перестал ощущатьлишние звуки, лишние мысли– всё лишнее, что не имело значения. Осталось толькоплотноеобволакивающее теплоутробы, в которое ядобровольновернулся. И…

Ровно в четыре часа утра…

Мамочка…

Съела меня.