Привет, Reddit. Пишу это из Сеула. Прямо сейчас за окном сияет неоном Синчхон, курьеры развозят тонны еды, половину из которой сытые студенты завтра выбросят в измельчители отходов. Если бы моя мама увидела это, её взгляд стал бы стеклянным.
Сколько я себя помню, в нашем доме в Сеуле еда была культом. Мрачным, строгим, параноидальным культом. Мама, её зовут Су Джин, никогда не кричала на меня за плохие оценки. Но если я оставлял на тарелке хотя бы пару крупинок риса — её лицо каменело. Она заставляла меня доедать всё, буквально соскребая остатки ложкой. «Мин У, — говорила она тогда голосом, от которого спина покрывалась инеем, — доедай. Еда — это то, что делает нас людьми. Ты не знаешь, как быстро исчезает этот человеческий налет, когда тарелка пустеет».
Я думал, это обычная гиперопека беженки с Севера. Но настоящую причину её одержимости я узнал только год назад, когда мы сильно поссорились из-за выброшенного мной испорченного обеда. Мама тогда молча села на стул, уставилась в стену пустым взглядом и рассказала мне историю своей юности. Историю о «Трудном походе» середины 90-х годов в провинции Хамгён-Пукто, в деревне Санмундон.
Голод пришел в Санмундон не сразу, он наползал как туман. Сначала закрылись распределительные пункты, потом исчезли кошки и птицы. Мой дедушка, Чон Хван, и бабушка, Хён Сук, ходили в горы, чтобы собирать сосновую кору. Её сушили, толкли в муку и варили жуткую кашицу, от которой у детей раздувались животы. На этом фоне в деревне начали исчезать люди.
Тема: Моя мать сбежала из КНДР. Я всю жизнь думал, что она помешана на этикете, пока не узнал про деревню Санмундон.В нормальном мире исчезновение человека — это чрезвычайное происшествие. Но голод выжигает разум, оставляя только тупую апатию. Первым пропал Пак Чон Хи — местный дровосек, крепкий, жилистый мужик, который в одиночку ходил на дальние делянки за дровами. Все решили, что он просто обессилел, упал в овраг и замерз. Через месяц исчезла четырнадцатилетняя Пак Хе Вон — тихая девочка из барака напротив, ходившая собирать хворост. Соседи лишь завистливо шептали: «Счастливая девчонка, наверное, ночью переплыла Ялуцзян и сейчас ест белый рис в Китае». Мысль о том, что люди бегут в сытые края, была комфортнее мысли о том, что они умирают прямо здесь.
Никто не замечал, что пропадали в основном те, кто ходил поодиночке. И уж точно никто не сомневался в братьях Ким.
Ким Гарп Ен и Ким Хо Бин были обычными парнями, чуть старше моей мамы. Они работали на полях за троих, вежливо кланялись старейшинам и получали такие же нищенские пайки, как и вся деревня. Но они… не худели. Пока остальные жители Санмундона превращались в ходячие скелеты с желтой кожей, у братьев Ким были округлые лица, внятная речь и фантастическая работоспособность.
Это не вызывало подозрений по одной причине: тотальное идеологическое безумие тех лет. Местный партийный председатель на каждом собрании кричал: «Посмотрите на братьев Ким! Вот она — сознательность чучхе! Их здоровье и сила — это личное благословение Великого Вождя за их верность Родине!» Сама система заставляла людей слепнуть. К тому же, Кимы активно делились «секретом» своего выживания. Они регулярно приносили из тайги толстые, горькие корни дикого горца и лопуха и бесплатно раздавали их изнуренным соседям. Мама сама варила эти корни для своей семьи. Деревня буквально боготворила братьев за их щедрость. Никто не понимал, что корни для Кимов были лишь идеальной маскировкой, ширмой. Сами братья эти горькие корни почти не ели.
В конце осени Ким Хо Бин постучал в захудалую дверь дома моей мамы. В руках он держал небольшой сверток, завернутый в партийную газету «Нодон синмун». От него отчетливо пахло сырым, свежим мясом.
— Дядя Чон Хван, — мягко улыбнулся Хо Бин моему дедушке. — Нам с братом невероятно повезло. На прошлой неделе мы тайком пробрались к дальнему горному перевалу, где пересеклись с китайскими контрабандистами. Выменяли у них кусок свинины на старый медный кабель, который откопали на заброшенной подстанции. Мы сразу подумали о вас. Вы всегда были добры к нам, а тетушке Хён Сук сейчас совсем тяжело. Возьмите, сварите бульон.
История звучала абсолютно правдоподобно — в те годы на границе действительно процветал такой опасный обмен. Дедушка принял сверток дрожащими руками. Через газету проступало плотное, настоящее тепло. Когда Хо Бин ушел, дедушка развернул бумагу. Кожа на куске «свинины» была странной — слишком светлой, почти белой, совершенно без щетины. Но голодный спазм в желудке заглушал любые сомнения. Бабушка уже лихорадочно растопила печь, поставила воду, и по комнате пополз густой, приторно-сладковатый аромат. Мама судорожно сглатывала слюну.
И тут в окно с оглушительным, яростным грохотом заколотили.
— Открывать! Быстро! Проверка! — взревели грубые голоса с заснеженной улицы.
Это был ночной военный патруль. В те годы вооруженные отряды часто устраивали внезапные рейды по деревням, жестко изымая у крестьян любое неучтенное продовольствие. За хранение дефицитного, незарегистрированного мяса всю семью могли объявить «расхитителями социалистической собственности» и угнать в лагеря. От дикого страха дедушка Чон Хван потерял голову. Он схватил сверток, наотмашь распахнул заднее окно и швырнул его в темноту — прямо в глубокий колодец-отстойник на краю участка, куда сливались нечистоты со всего двора.
Патруль перевернул всю лачугу, перетряхнул тряпье, но ничего не нашел и с руганью ушел. Когда всё утихло, дедушка попытался достать сверток, но тот уже ушел на самое дно ледяной, зловонной жижи. Мясо было безнадежно испорчено. В ту ночь они плакали от голода и досады, даже не подозревая, что этот грубый налет солдат только что спас их от нечто зловещего, возможно, даже смерти.
В декабре в Санмундон на пару дней прибыл грузовик. Водитель-экспедитор — крупный, сытый мужчина по имени Чо Мин Но — привез важные инструкции и бланки отчетности от окружного комитета. Он был городским, любил выпить и поговорить, а в глухой деревне ему было откровенно скучно.
Братья Ким не стали действовать глупо и агрессивно. Они начали планомерно втираться к нему в доверие. Как «передовики производства», они имели свободный доступ к колхозному правлению, где Мин Но занимался бумагами. Кимы крутились рядом, льстили ему, восхищались его столичным статусом, а на второй день пригласили к себе в гости — посидеть в тепле и «обмыть» приезд редкой домашней настойкой на таежных ягодах. Водитель, уставший от серости Санмундона, с радостью согласился, абсолютно добровольно, уверенный, что нашел отличных, гостеприимных парней.
Следующим утром грузовик так и остался стоять посреди заснеженной улицы, покрываясь инеем. Сам экспедитор бесследно исчез. Председатель поднял на ноги местную милицию, но все решили, что Мин Но просто забрал документы, бросил машину и пешком ушел через замерзшую реку в Китай.
А еще через три дня моя мама проснулась посреди ночи от страшной, режущей боли в желудке. Домашний кувшин промерз насквозь, и она, взяв ведро, тихо пошла к общественному колодцу на окраине деревни. Ночь была лунной, морозной и мертвенно-тихой.
У поворота за полуразрушенный колхозный склад она вдруг услышала тяжелое, прерывистое дыхание и глухой шлепок по насту. Мама инстинктивно вжалась в глубокую тень кирпичной стены и затаила дыхание.
Из-за угла склада показались две фигуры. Это были братья Ким. Лица их были напряжены, а в руках они волокли огромный, грубо завязанный джутовый мешок. Мешок был порван снизу, и из этой прорехи, волочась по обледеневшему снегу, выпала человеческая рука. На рукаве отчетливо виднелась плотная ткань форменной куртки с эмблемой транспортного управления. Это был водитель Чо Мин Но. Ким Гарп Ен остановился и носком тяжелого сапога грубо затолкнул руку обратно в мешок, а Хо Бин в ответ тихо, жутко рассмеялся.
Осознание ударило маме в голову с такой силой, что у неё помутилось в глазах. Свинина от китайских контрабандистов. Горные перевалы. Дровосек Пак Чон Хи, маленькая Хе Вон… Братья Ким охотились на них.
От ужаса мама сделала шаг назад, совершенно позабыв об осторожности. Под её туфлей с треском сломалась толстая сухая ветка. Братья синхронно повернули головы в её сторону. Мама увидела, как лунный свет отразился в их глазах — в них был холодный, голодный расчет. Ким Хо Бин перехватил поудобнее короткий топор, торчащий за поясом, и рванул в её сторону.
Мама бросила ведро и побежала обратно к жилым баракам. Она была истощена, а Хо Бин — сыт и силен. Хруст его шагов раздавался уже совсем близко, он неумолимо настигал её. Мама понимала, что это конец.
Её спасло только то, что в КНДР каралось смертью, — комендантский час. Когда они вылетели на перекресток центральной улицы, на углу казарм охраны внезапно с сухим щелчком зажегся мощный луч военного прожектора. Раздался резкий, пронзительный свисток ночного дозора «Кючхадэ». Солдаты в те годы стреляли по любым теням без предупреждения.
— Стой! Стрелять буду! — рявкнул голос из темноты.
От страха мама буквально рухнула плашмя в сугроб у забора, забившись под деревянные доски. Этот прожектор и спас ей жизнь. Ким Хо Бин, шедший прямо за ней, был вынужден резко затормозить и отпрянуть назад, растворившись в густой тени бараков, чтобы самому не попасть под пули патруля. Солдаты лениво прошлись лучем по заснеженной улице, никого не заметили и ушли.
Едва рассвело, мама, шатаясь от пережитого ужаса, приползла домой и ворвалась к родителям. Заперев дверь на засов, она шепотом рассказала всё дедушке и бабушке.
Когда она закончила, в комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Дедушка Чон Хван медленно повернул голову в сторону заднего двора, где глубоко на дне колодца-отстойника гнил тот самый сверток «свинины», принесенный Хо Бином. Дедушку буквально вывернуло наизнанку от осознания того, что за мясо им дали и чья кожа была на том куске.
— Собирайся, Су Джин, — хрипло сказал дедушка, поднимаясь со стула. — Я иду в госбезопасность.
— Ты с ума сошел?! — в панике зашептала бабушка Хён Сук, хватая его за руки. — Сядь! Если чекисты узнают, что Кимы приносили нам мясо, нас расстреляют как соучастников! Или сгноят всю семью в лагерях до третьего колена! Никто не поверит, что мы его не ели! Нужно молчать!
— Женщина, ты не понимаешь?! — дедушка грубо перехватил её запястья, его глаза были полны дикого, осознанного страха. — Хо Бин видел Су Джин у склада. Он знает, что она всё поняла. Они не оставят её в живых. И нас тоже. Если мы промолчим, они придут ночью и вырежут нас поодиночке. Из «Боуйбу» у нас есть хотя бы призрачный шанс выйти живыми. От этих двух людоедов — шансов нет.
Дедушка оказался прав. Исчезновение экспедитора из центра уже держало начальство в напряжении, а подробный, леденящий душу рассказ дедушки заставил их действовать мгновенно. Офицеры госбезопасности понимали, что такое ЧП подрывает саму идеологию режима. Братьев Ким скрутили прямо на колхозном поле.
При обыске их подпола дедушка был понятым. То, что они там нашли, заставило опытных чекистов поседеть. Там стояли три большие деревянные бочки. Две были забиты человеческим мясом в грубой соли, в третьей лежали свежие, разделанные остатки водителя Чо Мин Но. На допросах вскрылась вся страшная схема: Кимы поили Мин Но настойкой, пока тот не терял бдительность. В углу подпола лежала одежда одиннадцати пропавших жителей Санмундона, включая заколки маленькой Пак Хе Вон и походные инструменты дровосека Пак Чон Хи.
Братьев расстреляли в тот же день у стены склада. Перед залпом Ким Гарп Ен безумно заорал в толпу истощенных крестьян: «Чего вылупились, скелеты?! Мы просто хотели жить! Вы все сдохнете тут, а мы жили!»После этого Санмундон наглухо заблокировали войска. Людей неделями таскали по кабинетам круглые сутки. Из них выбивали любые подозрения. Каждого жителя, включая мою маму и её родителей, заставили подписать стопку бумаг о строжайшем неразглашении государственой тайны. Офицер «Боуйбу» лично смотрел маме в глаза и чеканил слова: «Если всплывет хоть один слух, если хоть одно слово выйдет за пределы этой комнаты — вся ваша семья до третьего колена пойдет на рудники или под расстрел. Вы никогда этого не видели. Братьев Ким никогда не существовало». Страх перед людоедами сменился параноидальным, удушающим ужасом перед чекистами. Именно этот тотальный страх и заставил дедушку принять решение: нужно бежать из страны при первой же возможности.
Мама закончила свой рассказ и молча пошла мыть посуду.
Теперь, сидя в сытом, безопасном Сеуле, я смотрю на коробку с недоеденной курицей из доставки. Нам кажется, что мы цивилизованные люди, но эта цивилизованность держится исключительно на регулярном трехразовом питании. Стоит убрать еду — и наружу выходит зверь. Я больше никогда не выбрасываю даже крошки. И мне до сих пор становится жутко от мысли, что где-то на Севере, на дне старого заброшенного колодца, до сих пор гниет сверток в газете «Нодон синмун», который моя семья так и не съела только потому, что в их дверь вовремя постучали солдаты.