Все пошло наперекосяк еще в обед. Я, Тимур, обычный фрилансер, из тех, кто привык решать любые проблемы парой кликов в смартфоне, ехал к бабушке в область обещал помочь по хозяйству. Навигатор, этот электронный предатель в пластиковом корпусе, бодро пересчитал маршрут и предложил «срезать путь» через лесной массив. Я, дурак, доверился синей линии на экране и свернул с федеральной трассы на узкую нитку серой дороги.

Сначала это был старый асфальт, потом гравий, а через десять минут дорога превратилась в разбитую лесовозную колею, залитую густой, как деготь, грязью. Машину кидало из стороны в сторону, ветки хлестали по лобовому стеклу, словно пытаясь меня остановить. Удар был резким и сочным. Скрежет металла о скрытый в колее валун, рывок и моя «Киа» жалобно чихнула и заглохла.

Я вышел наружу. Тишина леса ударила по ушам. Из-под капота медленно вытекал мой шанс на возвращение густая черная лужа масла быстро впитывалась в рыжую глину. Связи, конечно, не было. «Только экстренные вызовы». Навигатор в офлайне показывал: «Рубкичи 2 километра». Я закинул на плечо рюкзак с ноутбуком, который теперь казался бесполезным куском пластика, и побрел вперед.

Лес вокруг был странным. Слишком неподвижным. Ни птиц, ни ветра. Я то и дело срывался на крик, просто чтобы не сойти с ума от этой тишины:

— Тимур, ты дебил! Какой же ты идиот! Зачем ты сюда свернул?!

Собственный голос казался чужим и плоским, он не давал эха, а словно вяз в тяжелом, влажном воздухе.

Минут через сорок деревья расступились. Я увидел выцветшую деревянную табличку, на которой от названия остались только три буквы: «Р У Б...». Деревня выглядела так, будто время здесь застыло еще полвека назад: серые, почерневшие от сырости избы, заборы, которые держались только на честном слове, и крапива выше человеческого роста.

У первой же калитки я увидел человека. Мужик в засаленной фуфайке и старой куртке методично колол дрова. Звук удара топора о дерево был единственным живым звуком в этой пустоте. Я буквально рванул к нему.

— Слышь, отец! — крикнул я еще издалека. — Помощь нужна! Тут Рубкичи? У меня машина на просеке встала, масло выгнало... Есть кто по ремонту? Трактор или трос?

Мужик не оборачивался. Он поднял топор для замаха, и в этот момент я замер. Куртка на его правом боку была разорвана в клочья, и сквозь дыру я увидел то, чего видеть не должен ни один живой человек. Там не было кожи. Там зияла рваная пустота, обрамленная серыми краями мышц. В глубине, между двух желтоватых ребер, мерно и тяжело раздувалось легкое. Розовое, влажное, оно шевелилось прямо на виду, задевая острый край сломанной кости при каждом вдохе. И никакой крови. Ни капли. Только сухая, обветренная плоть.

Мужик медленно, со скрипом, повернулся ко мне. Лицо было обычным — заросшим щетиной, с усталыми карими глазами.

— Рубкичи, — спокойно подтвердил он, вытирая пот со лба грязной ладонью. — А ты, значит, Тимур. Городской.

Я почувствовал, как по спине пополз ледяной пот. Ноги стали ватными.

— Откуда... откуда вы знаете, как меня зовут? — я попятился, едва не споткнувшись о полено.

Мужик воткнул топор в чурку. Его ребра внутри раны со скрежетом соприкоснулись, издав звук, от которого у меня заныли зубы.

— Так ты ж сам орал на весь лес, когда машина заглохла. Слышимость у нас хорошая. Воздух тут такой… плотный. Я Михалыч. Тракторист наш, Петрович, в центре, в сельсовете сейчас. Сходи к нему.

Меня вывернуло прямо там, у его забора. Желудок скрутило спазмом, а в голове пульсировала одна мысль: «Бежать». Но бежать было некуда. Мужик даже не моргнул, он просто снова взял топор и вернулся к работе. Хрясь. Хрясь.

Я побрел вглубь деревни, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд сам выхватывал детали. У следующего дома на скамье сидела женщина. Она чистила картошку, и нож в её руке двигался с пугающей скоростью. При каждом движении лезвие срезало не только кожуру, но и тонкие полоски кожи с её собственного предплечья. Она не замечала этого. Она проводила меня долгим, немигающим взглядом.

— Ишь, залетный... — пробормотала она, когда я почти пробежал мимо. — Ты к Петровичу иди, милок, он чужаков любит.

Я добежал до центральной площади, где стояло здание с облупившейся краской и вывеской «Сельсовет». На лавке у входа сидел старик. У него не было нижней челюсти вместо неё была серая мешанина из обнаженных десен и мышц, но он умудрялся жевать табак, пуская темную слюну по шее. Завидев меня, он хриплым свистом привлек мое внимание и ткнул пальцем в сторону двери.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Внутри пахло мазутом, пылью и старым мясом. В круге света от единственной тусклой лампы за верстаком сидел массивный человек. На его щеке не было кожи голые челюстные мышцы мерно двигались, когда он дышал.

— Петрович? — выдохнул я, вжимаясь в косяк двери. — Мне Михалыч сказал... мне машину починить. Трос нужен.

Старик медленно поднял голову. Глаза у него были глубокие, как колодцы.

— Михалыч, значит... — пробасил он, и звук его голоса отозвался вибрацией в моих костях. — Ну раз он сказал, заходи. Как звать-то тебя, гость?

— Тимур, — ответил я, стараясь смотреть куда угодно, только не на его обнаженные зубы сбоку лица.

— Помогу, чего не помочь, Тимур, — Петрович положил на верстак свою правую руку.

Только сейчас я заметил, что рука отрезана по самый локоть. Она лежала на дереве отдельно от тела, сама по себе. И пока старик смотрел на меня, пальцы этой отрезанной руки продолжали нервно подрагивать, царапая верстак ногтями.

— Только запчастей у меня сейчас нет. Придется тебе подождать.

Я стоял, вцепившись в лямки рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Отрезанная рука Петровича на верстаке вдруг замерла, а потом медленно, по-паучьи перебирая пальцами, поползла в мою сторону. Она остановилась у самого края стола, указательный палец нервно постукивал по дереву, будто принюхиваясь к запаху моей куртки.

— Ну чего ты застыл? — голос Петровича вывел меня из ступора. — В запчастях ты явно не силен, по глазам вижу. Да и трактор мой сейчас… не на ходу. До завтра стоять будет.

Он тяжело поднялся. Стул под ним скрипнул так, будто сейчас развалится. Старик протянул здоровую левую руку, схватил свою отрезанную правую за предплечье и, как ни в чем не бывало, сунул её под мышку, словно какую-то деталь.

— Пошли. Ужинать пора. Переночуешь у меня, а утром придумаем, что с твоей колымагой делать. В лесу ночью делать нечего. Заблудишься еще.

Я хотел отказаться. Хотел выбежать в дверь, мимо этого деда без челюсти, и нестись обратно по колее, пока легкие не лопнут. Но куда? В кромешную тьму, где нет ни одного огонька? В этом сельсовете хотя бы горела лампочка.

— Пошли-пошли, — Петрович уже двигался к выходу, тяжело хромая.

Мы вышли на улицу. Сумерки в Рубкичах были какими-то мутными, словно всё вокруг затянули пыльной марлей. Дед на лавке всё так же жевал свой табак. Когда мы проходили мимо, он вдруг пристально посмотрел на меня своим единственным глазом и издал странный звук, похожий на влажное бульканье.

Мы шли по разбитой деревенской улице. Петрович молчал, только его тяжелые шаги и шуршание сухой травы нарушали тишину. И тут меня прошибло. В животе было абсолютно пусто, и это было странно.

Я вспомнил, что вчера из-за работы только перекусил парой бутербродов в обед, а сегодня с самого утра вообще ничего не ел. А ведь меня только что вывернуло у забора Михалыча…

«Стоп», — эта мысль заставила меня похолодеть. — «Если я не ел последние полдня вчера и сегодня ни крошки не было… чем меня тогда рвало?».

Я попытался вспомнить те секунды у забора. Горло жгло, спазм был реальным… но что именно вышло из меня? В памяти была пустота. Не бывает же так, чтобы человека рвало на пустой желудок так сильно. Может, я болен? 

Я посмотрел на широкую спину Петровича. Из-под его засаленной рубахи при каждом шаге выпирал какой-то острый белый край то ли кость лопатки так странно торчала, то ли еще что. Смотреть на это было физически больно, но я не мог отвести глаз.

— Пришли, — коротко бросил старик.

Мы остановились у дома, который выглядел чуть крепче остальных, но всё равно казался слепленным из старого, гнилого дерева. Окна были затянуты мутной пленкой, и только в одном горел тусклый желтый свет.

— Заходи, гость, — Петрович толкнул калитку. — Хозяйка уже щи согрела. Свежие. С мясом.

Он обернулся и улыбнулся мне своей безкожей щекой. Я сделал шаг во двор, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми.

Мы переступили порог, и я замер. После сырого, удушливого воздуха улицы и запаха мазута в сельсовете, этот дом показался мне настоящим оазисом. В нос ударил густой, обволакивающий аромат так пахнет только в настоящих деревенских избах. Теплое дерево, сушеные травы и что-то мясное, наваристое. Точь-в-точь как у моей бабушки, когда она с самого утра затапливала печь. Этот запах был настолько нормальным, настолько «домашним», что у меня на мгновение закружилась голова. Паника, которая колотилась в груди последние два часа, начала медленно отступать, сменяясь дикой, изматывающей усталостью.

— Оля! Принимай гостя, — зычно крикнул Петрович, скидывая тяжелые сапоги прямо у порога. — Машину разбил на просеке, замерз, поди, и напугался.

Из кухни вышла женщина. На ней был чистый фартук в мелкий цветочек, а волосы убраны под аккуратную косынку. Она выглядела удивительно бодро для этого места.

— Ой, батюшки, — всплеснула она руками, и я заметил, что её движения были какими-то резкими, дергаными. — Ну проходи, проходи, милок. Не стой на сквозняке.

— Знакомься, это моя жена Оля, — с гордостью произнес Петрович, усаживаясь за массивный дубовый стол. — Готовит просто класс. Она у нас в местной забегаловке за главную. Руководит там всем, но иногда сама к плите встает, когда люди просят. Уж очень хорошо у моей Олечки варево всякое получается. Мастерица!

Оля засуетилась у плиты, гремя посудой.

— Чайку будешь, Тимур? Свежего, на травах, — спросила она, оборачиваясь ко мне с доброй улыбкой.

И тут свет от тусклой лампочки упал ей на лицо. Я едва не выронил рюкзак. Косынка немного сбилась, обнажая виски. Там, где у людей должны быть ушные раковины, у Оли были аккуратные, ровные срезы. Просто два отверстия, заросших по краям грубой тканью. Ни хрящей, ни кожи ничего. Будто кто-то взял острый нож и одним движением убрал всё лишнее. Она была абсолютно спокойна, как и все остальные в этой деревне.

— А... да, да... конечно, давайте! — выпалил я, стараясь не пялиться на её голову.

Голос мой сорвался на фальцет, но Оля, кажется, ничего не заметила. Она налила в тяжелую щербатую кружку темный, почти черный настой и поставила передо мной. От кружки шел такой сильный жар, что кожа на моем лице заныла. Варево внутри буквально бурлило, хотя чайник уже минуту как стоял на столе.

— Только подожди, когда остынет, — Оля наклонилась ко мне, поправляя косынку. — А то у вас, городских, организм не закален с большим градусом. Ошпаришься еще, ахахахаха!

Её смех был сухим, как шелест опавших листьев. Петрович, сидевший напротив, громко хлопнул ладонью по столу, отчего моя кружка подпрыгнула.

— Ух, Оля! Ну даешь! — расхохотался он, и мышцы на его обнаженной щеке заходили ходуном. — Шутишь редко, ну вот так — метко! Про градус-то верно сказала!

Я осторожно взял кружку за ручку. Она обжигала пальцы даже через керамику. Я смотрел на этих двоих и ловил себя на очень странной мысли. Да, они выглядят как персонажи из жутких сказок. Да, у одного рука живет отдельно, у другой нет ушей, а Михалыч вообще светит легким на всю улицу. Но… они ведь добрые. Они не пытались меня убить, не набросились, не потребовали мой ноутбук. Наоборот — приютили, чай налили, шутят вон сидят.

«Может, я просто слишком остро реагирую?» — подумал я, вдыхая пар от чая. — «Ну, живут люди в глуши, болеют чем-то странным, медицины тут нет. Одичали, покалечились, но человечность-то сохранили. Просто несчастные люди в забытом богом месте. Не опасные они».

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как тепло от плиты расслабляет зажатые мышцы. В конце концов, мне просто нужно пережить здесь одну ночь. Завтра Петрович найдет у своих запчасти, принесет инструменты к машине и всё починит. Он же мастер, в конце концов. Я расплачусь и уеду отсюда навсегда.

Я поставил кружку на стол и стал ждать, пока кипяток немного остынет.

Я просидел за столом ровно семь минут, глядя на пар, поднимающийся над кружкой, и слушая мерное тиканье старых часов. Голод в итоге победил брезгливость. Когда я, наконец, решился попробовать щи, все сомнения отпали это была самая вкусная еда, которую я ел за последний год. Наваристый бульон, мягкое мясо, ароматные коренья. Я ел жадно, почти не поднимая глаз от тарелки, чувствуя, как с каждой ложкой по телу разливается тяжелое, сонное тепло. Даже чай, который сначала казался подозрительно обжигающим, теперь приятно грел горло, отдавая вкусом чабреца и лесных ягод.

— Большое спасибо, Оля, — выдохнул я, отодвигая пустую тарелку. — Честно, это было… это было очень сильно вкусно. Прямо как дома.

Женщина кивнула, вытирая руки о фартук. Её безголосая, спокойная улыбка и эти странные срезы вместо ушей больше не вызывали у меня желания вскрикнуть. Наоборот, сытость принесла с собой какую-то тупую покорность. В голове вяло ворочалась мысль, что всё это и рука на верстаке, и легкое Михалыча, и безголосый дед просто декорации какого-то странного сна, который скоро закончится.

Я поднялся, чувствуя, что ноги стали ватными. Веки налились свинцом, а рюкзак с ноутбуком за спиной теперь казался неподъемным.

— Петрович... — я повернулся к хозяину дома, который задумчиво разглядывал свои мозолистые пальцы. — Спасибо за гостеприимство. Где мне можно... ну, прилечь? Поспать бы. Устал я за сегодня до чертиков.

Старик медленно поднял взгляд. Его обнаженная щека слегка дернулась, когда он кивнул в сторону узкого коридора, ведущего в глубь избы.

— Вон там, в конце, горница пустая, — Петрович указал длинным, заскорузлым пальцем на покосившуюся дверь. — Там кровать застелена, чисто всё. Спи, Тимур. Спи крепко. Ночью у нас здесь… тихо. Никто тебя не потревожит.

Я побрел в указанную сторону, едва не задевая плечом косяки. Горница оказалась совсем крохотной: старый железный каркас кровати с панцирной сеткой, стопка каких-то газет на тумбочке и маленькое окно, затянутое мутной пленкой, сквозь которую не было видно даже луны. Пахло сухой полынью и пылью.

Я скинул кроссовки и рухнул на матрас прямо в одежде, подложив рюкзак под голову. Сетка под моим весом жалобно скрипнула. Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в глубокую, черную яму сна, это приглушенный шепот из кухни. Оля и Петрович о чем-то спорили, и в их голосах слышались странные, скрежещущие звуки, будто два сухих дерева трутся друг о друга на ветру. Но мне было уже всё равно. Тепло щей и чая сковало мой мозг, выключая сознание.

Я уснул мгновенно. И в эту ночь мне не снилось ничего, кроме бесконечной серой дороги, уходящей вглубь леса.

Я проснулся от странного звука. Это не был будильник или шум машин, к которым я привык в городе. Это был вкрадчивый, сухой шепот, который, казалось, шел прямо из углов комнаты, просачиваясь сквозь щели в полу.

— Просыпайтесь... завтракать пора, Тимурка... Вставай, милок, день длинный будет.

Я с трудом разлепил веки. В горнице стоял серый полумрак, тусклый свет едва пробивался сквозь мутную пленку на окне, заменяющую стекло. Тело после сна в одежде затекло, а во рту остался мерзкий привкус ржавчины, будто я всю ночь сосал старую монету. Кое-как поднявшись, я поправил футболку спать в джинсах было паршивой идеей, но раздеваться в этом доме, под взглядами безглазых икон и Петровича, мне почему-то совсем не хотелось. На телефоне светилось 8:13.

Я вышел на кухню, потирая заспанные глаза. Оля уже хлопотала у плиты, её движения были какими-то дергаными, механическими, словно у старой сломанной куклы. На столе меня уже ждала щербатая кружка с кофе и тарелка с огромной порцией картофельной бабки румяной, со скворчащим жирком и запахом, от которого желудок предательски сжался.

— А где Петрович? — спросил я, усаживаясь на край скрипучей табуретки.

— Да он раньше девяти редко когда встает, — Оля обернулась, и её косынка снова чуть съехала, открывая ровные, серые срезы вместо ушей. В утреннем свете они выглядели еще более дико просто две дырки в голове. — Спит старик, пусть сил набирается. День-то тяжелый будет. Кушай, Тимурка, кушай.

Я принялся за еду, стараясь не смотреть на её виски. Бабка была на удивление вкусной, но в голове всё еще стоял какой-то липкий, вязкий туман. Сидя за столом, я почувствовал навязчивый зуд в ноге и, не задумываясь, задрал штанину джинсов, чтобы почесать голень ниже колена.

Оля вдруг замерла с полотенцем в руках. Она уставилась на мою обнаженную ногу так пристально, будто увидела там шифр к разгадке мироздания. Её взгляд стал неестественно острым.

— Так, значит, не впервой ты тут у нас, милок? — тихо, с какой-то странной, пугающей интонацией спросила она.

Я хмыкнул, не поняв, к чему этот вопрос. Мало ли что ей там померещилось на моей ноге.

— Ну, вчера уж точно был, — я попытался выдавить из себя подобие шутки. — Куда ж я отсюда денусь без машины-то? Хе-хе.

Оля ничего не ответила, только как-то странно, по-птичьи качнула головой и снова повернулась к плите.

Через полчаса из комнаты, тяжело шаркая, вышел сам Петрович. Он выглядел бодро, насколько это вообще возможно для человека, у которого вместо щеки шевелятся голые мышцы.

— Ух, что тут у нас! Картошечка! — пробасил он, потирая ладони. — Прям под продуктивный день. Моя любимая!

Его правая рука в этот момент самостоятельно ползала по подоконнику среди пыльных горшков, перебирая пальцами, как огромный кожаный краб. Петрович ловко перехватил её в воздухе, словно поймал заигравшегося котенка.

— Так, ко мне, родная. Сегодня работа будет.

Он приставил кисть к предплечью. Раздался отчетливый влажный щелчок, как будто две части холодного пазла встали на место, и пальцы тут же послушно сжались в кулак. Рука снова была на месте. Старик быстро, почти не жуя, забросил в рот пару кусков картошки и кивнул мне на дверь.

— Ну что, Тимур, расклад такой. Пойдем сейчас к одному человечку, Константином звать. Парень толковый, в железе шарит лучше любого вашего городского механика. У него запчасти глянем. Хотя… — Петрович криво усмехнулся своим обнаженным рядом зубов. — Скорее всего, он уже в курсе твоей беды. Тут новости быстро ходят. Мы хоть и в глуши, а связь у нас своя, особенная. Пошли.

Мы вышли на улицу. Воздух был холодным, неподвижным и каким-то стерильным, без единого запаха леса или дыма. Дойдя до соседнего дома, Петрович гулко постучал в дубовую дверь.

— Константин! Открывай, дело к тебе есть!

Дверь отворилась с противным, затяжным скрипом. На порог вышел мужчина лет тридцати пяти. На нем была грязная майка, а левая часть его черепа была неестественно вмята внутрь, словно по ней с размаху приложили обухом топора. Кожа в этом месте была багрово-черной, и через глубокую трещину в кости я отчетливо увидел ленивую пульсацию серого вещества.

Мой желудок сделал кульбит.

— Да знаю я, знаю, господи, — голос Константина был бесцветным, смертельно усталым. — Уже рассказали мне. И про машину, и про городскую неженку. Сейчас берём инструменты и выдвигаемся, чего стоять.

Мы двинулись по улице в сторону леса. Идти было тяжело, липкая грязь Рубкичей налипала на кроссовки тяжелыми пластами. Проходя мимо забора Михалыча, я невольно бросил взгляд на то самое место в траве, где меня вчера так сильно вывернуло в самый первый раз.

Я замер как вкопанный, чувствуя, как волосы на затылке начинают шевелиться.

Там, в помятой крапиве, лежало нечто совершенно немыслимое. Это не была вчерашняя желчь. В траве свежей, дымящейся кучей лежали куски непереваренного мяса, волокна капусты и… щи? Совершенно свежие на вид щи, которые я доел вчера в доме Петровича. И что самое дикое сверху красовались куски картофельной бабки. Той самой, которую я проглотил всего десять минут назад на кухне.

Холодный пот прошиб меня до костей. Как? Как еда, которую я съел сегодня утром в центре деревни, могла оказаться здесь, у забора Михалыча, в куче вчерашних объедков? Я же не отходил от дома.

— Эй, Тимур! Заснул там? Догоняй! — крикнул Петрович, не оборачиваясь.

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать подступающее безумие. «Это просто стресс. Галлюцинации...» — успокаивал я себя, хотя сердце колотилось уже где-то в горле. Я бросился догонять мужиков.

Когда мы наконец вышли к моей «Киа», Константин по-хозяйски залез под днище, прямо в грязь. Он долго возился там, что-то выковыривая и хмурясь, из-за чего вмятина на его голове становилась еще глубже и страшнее.

— Ну что сказать... — он наконец выпрямился, вытирая мазут прямо о ладонь. — Поддон в хлам, трубки перебиты. Надо идти обратно ко мне, брать запчасти и возвращаться. За час управимся.

Он посмотрел на меня своим тусклым взглядом, и я, не находя в себе сил даже задать вопрос про то, что увидел в траве, просто послушно кивнул.

Мы молча топали обратно по этой развозюканной колею. Петрович с Костей шли впереди, а я плелся сзади. В голове была только одна зудящая мысль: «Поскорее бы починиться и свалить отсюда к чертовой матери». После той кучи еды у забора Михалыча мне уже было всё равно, как выглядят эти люди и что они едят. Лишь бы машина завелась.

Мы почти дошли до поворота, когда из густого подлеска, ломая кусты с таким треском, будто там шел танк, вылетела какая-то хрень. Это был кабан, но какой-то мутант: из башки торчали настоящие оленьи рога, а сам он был весь в каких-то наростах. Тварь неслась напролом, даже не хрюкая, а как-то утробно завывая.

Я даже замахнуться не успел. Удар был коротким и тупым. Рог с мерзким хрустом вошел мне прямо в правую голень, чуть ниже колена, и пригвоздил ногу к жиже.

— А-а-а-а! Срань! Господи! — заорал я так, что горло засаднило. Боль полоснула по нервам, но как-то странно — вспыхнула и тут же начала затихать, превращаясь в глухое онемение.

Петрович среагировал быстрее, чем я успел вдохнуть второй раз. Он выхватил из-за пояса тяжелый топор и с размаху всадил его кабану прямо в череп. Зверь только дернулся и затих, завалившись мне на ногу.

— Ох и не впервой эта тварь рогатая нападает на городских гостей! — Петрович сплюнул и выдернул топор из башки зверя. Он довольно оглядел тушу и добавил: — Ух, сегодня поедим с жёнушкой мяска!

Старик посмотрел на меня своим единственным глазом.

— Ну так что, Тимур, всё нормально? Идти сможешь?

Я с трудом вытянул ногу из-под туши. Штанина была разорвана в клочья, мясо разворочено, кровь вперемешку с грязью заливала кроссовок. Но я просто стиснул зубы. Сейчас было не до врачей.

— Да... нормально, кажется, — прохрипел я. — Давайте быстрее к машине.

Я думал, что упаду, но нога работала на удивление четко. Я встал и пошел. Нога слушалась идеально, я даже не хромал, несмотря на жуткую рану. В голове было пусто только желание поскорее сесть за руль.

Минут через тридцать мы добрались до моей «Киа». Мужики тут же нырнули под капот и днище. Работали они молча и быстро. Константин что-то крутил, Петрович подавал ему из сумки запчасти. Через полчаса Костя вылез, вытирая руки о штаны.

— Готово. Заводи.

Машина чихнула и завелась с пол-оборота. Двигатель работал ровно, мощно. Я вытащил из кошелька две тысячи и протянул им.

— Спасибо большое, ребята. Константин, Петрович... до свидания.

Я запрыгнул в салон, захлопнул дверь и нажал на газ так, что гравий полетел из-под колес. Минут тридцать пять я гнал по этой лесной колее. Лес мелькал за окнами серой стеной, навигатор вел меня по синей линии. Наконец-то я выберусь из этой дыры.

Все пошло наперекосяк еще в обед. Я, Тимур, обычный фрилансер, из тех, кто привык решать любые проблемы парой кликов в смартфоне, ехал к бабушке в область обещал помочь по хозяйству. Навигатор, этот электронный предатель в пластиковом корпусе, бодро пересчитал маршрут и предложил «срезать путь» через лесной массив. Я, дурак, доверился синей линии на экране и свернул с федеральной трассы на узкую нитку серой дороги.

Сначала это был старый асфальт, потом гравий, а через десять минут дорога превратилась в разбитую лесовозную колею, залитую густой, как деготь, грязью. Машину кидало из стороны в сторону, ветки хлестали по лобовому стеклу, словно пытаясь меня остановить. Удар был резким и сочным. Скрежет металла о скрытый в колее валун, рывок и моя «Киа» жалобно чихнула и заглохла.