Представьте густое кукурузное поле. Сквозь него пролегает одна прямая протоптанная тропа, по бокам от которой виднеются высокие маисовые заросли. Выйдя на эту тропу, мы можем примерно понять, где мы идем и к чему она нас приведёт, ведь её конец хорошо виден на фоне кукурузы. Но стоит сделать лишь один неверный шаг, как мы оказываемся в зарослях. У нас есть шанс вернуться, если мы отошли недалеко, но все равно мы можем лишь предполагать, что скрывается в этом поле и к чему может привести новый выбранный нами маршрут. И повезёт, если мы будем знать, где расположена протоптанная тропа, иначе поле может столкнуть нас самыми разными своими тайнами…

***

Я могу рассказать вам многое. Могу рассказать, что в этой новелле вы будете звать меня Норд, что в раннем возрасте мне довелось похоронить мою достопочтенную бабушку и что шкаф мой по-прежнему стоит с вынутыми перегородками. Но лучше я начну сначала…

В детстве я был очень активным ребёнком, учился всему не по годам и многое знал. В связи с этим в школу я пошёл раньше, чем все остальные дети, с которыми был знаком. Но школьные годы следует разделить на два периода. Поначалу все предметы давались мне очень легко, я даже усилий практически не прилагал, ведь всё уже проходил с няньками заранее, так что оставалось только поразить учителей своими отличными оценками. Из четверти в четверть ко мне устремлялись завистливые взгляды одноклассников, чужие мамаши меня так и нахваливали, говорили, что растёт настоящий гений, а родители всегда хвастались моими годовыми перед знакомыми. В школьных спектаклях я всегда брал самые сложные роли. Другие дети всегда поражались моему умению запоминать тексты и импровизировать на сцене. Для меня же это было довольно просто, поэтому я никогда не разделял их удивления. Так что в детстве я был настоящим уникумом. Мне пророчили большие успехи.

Все изменилось ближе к старшой школе, наверное, классе в седьмом. Я стал менее общительным, более тихим и замкнутым. Поначалу я скатился до хорошиста, но потом в четвертях начали вылезать и тройки. Все мои почитатели резко пропали, а друзья, увидев перемену во мне, начали отстраняться, пока я не остался совсем один. Родители заметили, что их славное чадо будто подменили, и повели меня к школьному психологу, однако он сказал, что никаких умственных нарушений у меня нет, просто я стал слишком ленивым. Я и правда сильно обленился. Предметы перестали меня интересовать, ровно, как и школьные постановки, на которых я некогда поражал всех в актовом зале; новых знакомых я не заводил, новых увлечений не приобрел за исключением, пожалуй, одного. Очень часто я подолгу находился в нашей фамильной библиотеке и зачитывался там самыми разными книгами. Они предлагали мне «другие миры», и я с удовольствием погружался в них, оставив на задворках скучную примитивную реальность, которой правили табеля и успеваемость - вещи совершенно меня не интересовавшие. Так к старшей школе я превратился в закоренелого мизантропа, очень часто прогуливал, получал сплошные уды, только бы все от меня отвязались, и целые дни просиживал дома с занавешенными шторами в пыльной душной комнате, сидя за очередным полюбившимся романом. К слову, я пробовал писать и свои опусы, ведь никогда не был обделён фантазией и необычными снами, случавшимися теперь со мной довольно часто, но обычно я быстро терял мотивацию, а все мои немногочисленные наработки шли в стол. Огромное количество выдуманных миров, не уступающие по гениальности фильмам Нолана и Феллини, а то и превосходящие их, так и оставались у меня в голове, не покидая её пределы. Однако, может, вы ещё услышите имя Тим Уик и, когда услышите, будете знать, что это ни что иное, как мой писательский псевдоним. Но пока я страдал от постоянной апатии, сменяющейся иногда депрессией от несбыточности моих грёз и от неспособности людей понять, какой талант они упускают, занимаясь своей повседневной рутиной. Сезон сменялся сезоном, и то я обнаруживал себя солнечным летом, то холодной зимой, идущим в сотый раз в унылый магазин за дозой дофамина. В общем, жизнь была унылой в «перерывы» между выдуманными мирами, а как только я выдумывал новый, то целиком погружался в него, практически не высовываясь в реальность. Эту весну, на которую выпала «пауза» между фантазиями, я намеревался полностью провести в платяном шкафу. Моя комната казалась мне слишком большой и неуютной, к тому же, в нее мог кто-нибудь зайти, поэтому я придумал обустроить себе замкнутое пространство, в котором я бы мог спокойно читать книги. Я накупил себе провианта, выкинул ненужные перегородки из шкафа и даже провёл туда освещение. Поставив ровную стопочку из книг рядом с собой, я задвинул зеркальную дверцу и углубился в чтение… А раздвинуть её пришлось из-за угрозы отчисления, поступившей мне с письмом от старосты. Пришлось покинуть шкаф и направиться на занятия.

Я тогда учился в одиннадцатом классе на гуманитарном направлении. И надо сказать, в умении углубляться в философские разговоры мне не было достойных, настолько сильно я любил затрагивать темы жизни и смерти и природы человеческой натуры. Но очень часто мне приходилось жалеть, что побеседовать на эти темы мне было не с кем. Тогда я нуждался в ком-то, кто разделял мои нестандартные взгляды на жизнь.

Выдержав этот напряженный день и не менее напряжённую беседу со старостой, я направился в сторону школьной библиотеки сдавать охапку мартовских книг. Проходя через мрачное жерло коридора, мои глаза совершенно случайно зацепились на одинокой фигуре, скромно стоящей в отдалении и прислонившейся к планке на стене. Это была миниатюрная девушка ростом около ста шестидесяти сантиметров с темно-каштановыми волосами, уложенными в необычную причёску с короткой чёлкой до бровей, передними прядями, обрамляющими лицо, и длинными волосами в области шеи. В её внешности прослеживалось наличие азиатских корней: миндалевидные карие глаза, маленький слегка вогнутый носик и губы вишнёво-розового цвета. Ее кожа имела бледный нездоровый оттенок. Однако более всего в девушке меня поразил её наряд. С таким обычно в школу не пускали. Ее одежда была выдержана в готических тонах. Чёрная накидка, закрепленная на талии тугим корсетом, чёрные брюки и берцы. Единственной вещью не чёрного цвета была бурая водолазка, выглядывающая из воротника накидки.

Я прошёл мимо неё в сторону железной двери библиотеки, стараясь изобразить, что меня очень интересуют книги, которые я держал в руках. Но вовсе не они тогда приковывали стальной цепью мой ум.

Не сказать, что я был сильно озабочен девушками в моём возрасте, но я был и не чужд любви и всегда с интересом представлял, каково это. Конечно, эти мысли были чрезмерно утопичными, но другие попросту тогда не посещали мою голову, поэтому я обожал выдумывать себе идеальных партнёров, обожал вступаться за них в воображении и обожал беседовать с несуществующими людьми, подстраивая ход их мыслей под мой. По сути из внешнего мира мне необходима была только понравившаяся внешность — оболочка, всё остальное я превосходно достраивал в своём воображении. И нередко бывало такое, что, приписывая какой-нибудь «оболочке» свой выдуманный характер, я со временем начинал всерьез верить, что и реальный человек им обладает. Но это был сладкий обман, всегда скрывающий острую шрапнель.

Выйдя из библиотеки, я обнаружил, что коридор пуст. Видимо начался урок. Я поспешил покинуть школу, а по дороге я думал о незнакомке, тихо стоящей в коридоре у стенки. Надо сказать, что я видел её и раньше, но подробно у меня получилось её рассмотреть только около получаса назад. Утонув в своих мыслях, я не заметил, как я добрался до дома, как залез в уже знакомый читателю шкаф и как усердно принялся искать незнакомку через социальную сеть, тщательно проверяя аккаунты людей из моей школы.

Один бог знает сколько это длилось, но к вечеру, когда я уже совсем отчаялся в своих поисках, девушка была найдена. Тогда я благодарил все высшие силы, в какие только верил и не верил, что мне удалось её найти, теперь же я осознаю, что я не мог её не отыскать. Одно робкое сообщение от меня, пауза томительного ожидания и… Ответное сообщение, как мне показалось, не менее робкое. Её звали Аида (я не понял этого сразу, потому что на своей странице она была зарегистрирована под псевдонимом). На этот раз я не стал скрываться, как обычно это делаю в переписках, и прямо выложил все карты на стол. Оказалось, что Аида меня знала и тоже очень хотела подойти познакомиться, видя моё перманентное одиночество, но не решалась. Не скрою, однако, что такой ответ немало меня удивил, ведь я впервые за несколько лет одиночества встретил человека, которому, кажется, я был небезразличен. Немногим позже я узнал, что Аида была родом с дальнего севера, перешла к нам в школу год назад и тоже очень часто пропускала уроки. Она была из деструктивной семьи и подрабатывала художником-дизайнером, любила клубнику и холодный корейский чай, а ещё у нее было очень интересное хобби. Аида изготовляла маски из полимерной глины, сама расписывала их акварельными красками и лакировала. Сначала я подумал, что она скорее всего любитель в этом занятии, но потом увидел её работы и эскизы и поразился с какой филигранной точностью у неё выходили замысловатые узоры. Оставалось только позавидовать её высокому мастерству и таланту в этом деле.

Первое наше свидание с Аидой состоялось в небольшом японском ресторанчике. Мы взяли две порции данго и чайник молочного улуна. Чашка оказалась довольно горячей, поэтому я, не удержав ее в руках, случайно пролил чай себе на кофту. Мне сделалось очень стыдно за свою неуклюжесть, но Аида лишь тихо посмеялась и помогла мне снять джемпер. Кажется, я показался ей довольно милым в своей беспомощности, потому что улыбка девушки казалась искренней. После того, как мы перекусили, я рассказал Аиде немного про свою жизнь, и мы поговорили об общих интересах. Из разговора я понял, что она тоже довольно много читала, поэтому мы нашли точки соприкосновения. Я оплатил счёт, и мы отправились гулять вдоль набережной. Свинцовая вода в канале беспокойно волновалась, но погода оставалась хорошей, будто не замечая этого. Большая чайка летала вдоль блуждающего русла, охотясь за рыбой. Мы с Аидой разговорились о наших семьях, о планах на будущее и незаконченных делах прошлого. Прохладный бриз трепал наши волосы, аккуратно забирался под одежду и пропадал в слоях ткани. Мы неспешно шли, взявшись за руки, и я ощущал, что впервые за долгое время разговариваю с кем-то по душам. И казалось, что мы уже очень близкие люди. Сразу на ум вспомнилась цитата Джейн Остин: «Иным людям и семи лет не хватит, чтобы хоть сколько-нибудь понять друг друга, иным же и семи дней более чем достаточно». После прогулки Аида угостила меня её любимым холодным чаем и, сев в метро, мы отправились на залив. Мы общались и гуляли по огромному мосту пока совсем не замерзли, а потом вышли на длинную парковую аллею, где все деревья и кусты цвели и благоухали. По аллее, взявшись за руки, гуляли другие парочки, и я впервые осознал, что и я теперь часть такой пары. И мне стало приятно, что я теперь не один, и у меня есть Аида. Мы пробежались около большого фонтана, который забрызгал нас с головы до ног, и только к вечеру спустились в метро и попрощались. Я ехал в поезде, и все произошедшее ощущалось в моей голове, как один большой сон, настолько я не верил в реальность нашего свидания с Аидой. Однако в рюкзаке у меня лежало безусловное доказательство нашей встречи — ново изготовленная маска, подарок Аиды в память о нашем первом свидании. По приезде домой я распаковал маску и повесил её в шкафу напротив того места, на котором любил читать книги.

Так и начались наши отношения с Аидой. Мы гуляли вместе по школе, и теперь перемены ощущались чем-то мимолётным, а не бесконечно долгим, как раньше. Мы ходили по выставкам художников, и я покупал Аиде открытки и небольшие сувениры, а вечерами мы любили созваниваться по телефону и болтать допоздна про нашу жизнь, рассказывать интересные истории или просто заигрывать, а потом смеяться над абсурдностью наших попыток. Но больше всего я любил интриговать Аиду и напускать на себя шарм загадочного человека, тогда я словно воочию видел её блестящие чёрные глаза, её интересовали разного рода тайны и, пленённая моим иллюзорным обаянием, она не могла ему более противиться. Скоро и она переняла у меня эту манеру и бывало я нередко обнаруживал, что теперь сам становился заложником таких же ловушек, которые первоначально изготовлял для Аиды. Ночью мне полюбилось спать в шкафу. Мне казалось, что маска, повешенная мною на одну из перегородок, властвуя над тьмой, сохраняла мой сон и создавала иллюзию того, что я словно спал в обнимку с Аидой. Она как будто следила и поддерживала мою безопасность.

Незаметно в свои права вступило лето, и мы с Аидой, разделавшись с экзаменами, начали встречаться ещё чаще. Никто не верил, что я теперь так часто начал выбираться в люди, ведь я буквально месяцами мог не выходить из квартиры. Но отношения изменили мой образ жизни, я даже записался на секцию по единоборствам, чтобы привести себя в форму. В один из дней мы отправились в небольшой портовый городок на острове. Солнце стояло в зените, и белый катер стрелой рассекал серебристую гладь залива. Я стоял на корме и наблюдал за драпировками, образующимися из воды за катером. Аида сидела недалеко от меня на небольшой банкетке, скрестив и вытянув ноги в черных сандалиях. Она была в легком летнем платье из шифона, а на голове она придерживала соломенную шляпу с широкими полями, перехваченную черной лентой, которая так и норовила слететь от резких порывов ветра. Я не видел, но был уверен, что из-под черных стекол солнцезащитных очков Аида с интересом разглядывала меня, прикусив ноготь на тонком пальце.

Высадившись на небольшом дощатом причале, мы прошлись по мостовой вдоль чугунной ограды. Свежий морской ветер обдувал наши лица, так что мне невольно вспомнилось наше первое свидание, когда мы гуляли по мосту. Мы свернули на небольшую аллею из молодых клёнов и вышли к уютному кафе с летней верандой. Выпив по чашке клубничного кофе, мы отправились на прогулку по городу и гуляли до той поры, пока небо не залилось розовой краской, приглушив жизнь на улицах. Нам было хорошо вместе. Тогда мне казалось, что этой поре суждено длиться целую вечность, но это было не так…

Несколько недель спустя я попал в больницу с сотрясением, получив повреждение головы на тренировке. Навестить меня пришли многие, но Аида заглянула в больничную палату лишь пару раз, а затем внезапно начала отдаляться. Я не сразу это заметил, думал, что ей тяжело видеть меня в таком состоянии, но всё оказалось намного сложнее. Аида могла днями не отвечать мне в личной переписке, не звонила справиться о моём самочувствии, более того, когда звонил я, мне каждый раз приходилось натыкаться на ледяной голос автоответчика: «Перезвоните позже!». Но пока еще смутно осознавая, что это «позже» уже не настанет, я старался сохранить то единственное, чем так сильно дорожил — наши отношения. Однако переубедить вернуться Аиду мне так и не удалось. Она сказала, что в моём поведении можно проследить довольно много тревожных звоночков, поэтому она хочет расстаться. Я старался убедить её в том, что всё это был ненастоящий я, что это была лишь маска и что я могу стать лучше, но Аида сказала мне, что она «порезалась о края этой маски», тем самым поставив точку в наших отношениях. Но всё это казалось мне каким-то странным и нелогичным. Почему именно сейчас? Я был уверен, что к нашему расставанию ровным счетом не было никаких предпосылок. Неужели ей было плохо со мной?.. Неубежденный в искренности Аиды, я положил, что основную причину нашего расставания я так тогда и не узнал.

В скором времени меня выписали из больницы, и у меня начался депрессивный эпизод. Я плохо ел, бросил все прежние активности, а моим постоянным занятием стал сон, долгий и непробудный, в котором я любил предаваться грёзам об Аиде. С усилием утопающего, с каким тот борется за жизнь, я норовил уцепиться за все, что осталось от моей возлюбленной, но сохранил только маску. Аида заблокировала меня во всех социальных сетях, а в один из дней я обнаружил, что у меня на телефоне нет ни одной её фотографии. Видимо, пока я лежал без сознания от полученной травмы, Аида почистила всю мою галерею (она знала пароль от моего телефона). Даже волоса Аиды я не нашёл на своей одежде. До горечи опечаленный исчезновением Аиды из моей жизни, я не находил иного выбора, чем полностью отдаться во власть своих воспоминаний и фантазий.

Так я провёл остаток лета. А с осени началась учеба. Хоть я и плохо сдал входные экзамены, я поступил на платное обучение в университет. Это и стало моей ремиссией. Университет практически полностью поглотил моё свободное время, а остальное отбирали появившиеся приятели, с которыми я ходил по барам, вечеринкам и на секции. Я зажил как обычный молодой человек моего возраста, но из раза в раз я продолжал погружаться в туман в своей голове, который уводил меня в далекие степи моего разума. Чем-то моя жизнь была обделена… А может, я не видел ее и вовсе?..

Следующим летом у меня появились новые отношения. Второй моей девушкой стала молодая флористка, в дальнейшем мы будем называть её N. Девушка N была стройненькой блондинкой моего возраста с зелено-голубыми глазами, треугольным лицом и стрижкой с удлиненной челкой. Она одевалась просто, но со вкусом, всюду носила с собой сумку кросс-боди, а на ноги любила надевать серые гетры. N была довольно высокой, но своего роста не стеснялась, более того, всячески подчеркивала его обувью на высокой подошве и каблуками. Мы с ней познакомились в интернете и поначалу были друзьями по переписке, а потом чрезмерная инициатива N довела нас до встречи, которая, как эффект домино, запустила последовательность из свиданий, а с ними и наши отношения. К началу второго курса в университете мы съехались и стали снимать скромную квартиру недалеко от моего прошлого жилья. Большинство вещей и некоторую мебель я перевёз с собой. С ней переехал и старый шкаф, в котором раньше я так любил запираться от всех и в одиночестве читать книги. При разборке шкафа для перевозки я обнаружил одну вещь, показавшуюся мне странной. Маски, которую я повесил в шкафу на одну из перегородок, нигде не оказалось, хотя я не помнил, чтобы я её вообще доставал или перекладывал в другое место.

Наступила зима. Небо окутали пепельные тучи, кое-где прерываемые бледно-голубыми проплешинами. Практически круглые сутки без перебоя валил снег, заметая всё на своем пути, а к ночи буря немного утихала и можно было увидеть, как на льдистой корке на сугробах яркими белыми змеями скользил лунный свет, неспешно пробираясь сквозь дворы куда-то вдаль. Черными столбами в темноте стояли деревья, словно обуглившиеся от холода.

В один из таких дней я вернулся домой, крайне удрученный всем сущим. По темноте, которая уверенно гуляла по комнатам, я понял, что N ещё не дома, видимо задерживалась на работе. Развязав тугую шнуровку, я скинул ботинки с налипшим снегом, зажёг напольную лампу, зажавшуюся в угол, и рухнул на твердые подушки дивана. Сначала я попытался уснуть, но сон не шёл, поэтому я стал заниматься делами по дому. Однако вскоре я обнаружил, что все они идут из рук вон. Крайне раздосадованный происходящим, я захотел забиться куда-нибудь прочь от реальности и сам того не заметил, как очутился в старом платяном шкафу посреди куч из одежды, каких-то курток и омерзительно шуршащих пакетов с вещами. Задвинув дверцу, я обнаружил, что между ею и стенкой шкафа имеется зазор, через который в полученную щель просачивался свет от лампы, и как бы я ни старался его нивелировать, коварная желтая полоса никак не хотела исчезнуть. Бросив все усилия, я опустился на мешки с одеждой и направил глаза вдоль полосы. К своему удивлению, скоро я обнаружил, что в одном месте на перегородке свет прерывается и продолжается только выше практически у самой верхней панели. Что-то в шкафу полностью поглощало хороший интервал световой полоски. Я потянулся во тьму… Мгновение спустя мои пальцы коснулись какого-то холодного предмета и, подтянув его к себе, я обнаружил, что держу в руке маску Аиды. На мгновение мне показалось, что она слабо дышала, но потом этот эффект прекратился и настал леденящий холод, который, казалось, обжигал мне пальцы. Не помня себя от испуга, я швырнул маску о стенку шкафа, и та разлетелась на осколки, которые утонули в темноте между вещами. Сильным рывком я выбил плечом дверцу и вывалился вместе с ней на махровый ковер в гостиной, потеряв при ударе об пол сознание.

Привела меня в чувство девушка N. В какой-то момент я обнаружил свою голову на её коленях. Она присела со стаканом воды и опрыскивала мне лицо. Тяжело поднявшись, я спросил её, как давно она пришла, и, объяснив свою потерю сознания чрезмерным переутомлением, направился в постель. Оказалось, что я пролежал на полу около четырёх часов, пока N не вернулась с работы.

Ночью мне спалось очень дурно, то и дело голову посещали разного рода плохие мысли и кошмары, так что на утро я ощущал себя полностью разбитым. Не хотелось пить горячий кофе, утирая синяки под глазами, не хотелось собирать сумку в дорогу, не хотелось никуда идти. Только благодаря упорству N я кое-как взял себя в руки и вышел в лоно суровой метели, заморозившей за эту ночь все окна. Когда я почти уже добрался до университета, телефон в моем кармане неожиданно завибрировал. Ожидая услышать в трубке N, я уже было настроился на привычный разговор, но из трубки раздался другой голос. Это была Аида. Я стоял посреди разбушевавшейся стужи и слушал голос, который не слышал уже полтора года.

Немногим после я вылез из такси в незнакомом мне месте около кирпичного здания с обглоданной облицовкой. Надпись на истершейся железной табличке у входа подтвердила, что я прибыл в нужное мне место. Я стоял напротив здания психиатрической больницы неподалеку от той самой набережной, по которой я раньше гулял с Аидой. На входе любезная санитарка в голубой блузе и чепце проводила меня до приёмной, где я сразу заметил Аиду, ёрзающую на стуле и беспокойно озирающуюся по сторонам. Мне сказали, что у неё прогрессирующее тревожное расстройство, объяснили, как себя вести и как в случае необходимости позвать медсестру, после чего санитарка удалилась. Я присел на стул рядом с Аидой, помимо нас в приёмной находилось ещё несколько человек, но было довольно тихо. Подсознательно я все еще не мог поверить, что вижу ее после довольно длительной разлуки, но это точно была она, только немного осунувшаяся и ещё более бледная, чем прежде. Длинные черные волосы ниспадали у неё с головы почти до самого сиденья. Аида была одета в легкую белую кофточку и штаны, концы которых прикрывали босые ноги. В руке она держала пластиковый стаканчик с остывшим чаем, который немного накапал на её кофту. Весь общий вид Аиды вызывал жалость и какую-то непонятную тоску, так что я невольно пододвинулся ближе и взял ее за руку. Аида заметила меня, и я увидел, что в её больших карих глазах встали слёзы. Она поблагодарила меня, что я приехал, и извинилась за то, что внезапно выдернула меня из моих личных дел в угоду себе. Я только отмахнулся и сказал, что рад нашей встрече, хоть и при таких удручающих обстоятельствах, спросил Аиду о её самочувствии и о том, как она здесь оказалась. Словом за слово мы разговорились, и я узнал, что на момент нашего расставания Аида уже была тяжело больна умом, просто всячески скрывала от меня свою болезнь и не давала ей повода помешать нашим планам. Она извинилась передо мной за своё внезапное исчезновение и за причиненные страдания от ее ухода, сказала, что не хотела меня в это вмешивать, до недавней поры считая свой уход лучшим способом огородить меня от её нечеловеческих страданий и той боли, что была взлелеяна в её душе задолго до моего появления в её жизни. Тяжело мне было осознать и принять услышанное. Все эти годы я жил с мыслью того, что Аида просто бросила меня, нашла себе новые отношения, что сидит сейчас где-нибудь дома, попивая горячий какао, и работает над очередной маской. На самом же деле она все это время провела в больнице и только сейчас решилась мне сказать об этом. Я спросил Аиду, что же её побудило отречься от своей бредовой идеи и всё-таки позвонить мне, на что она, заливаясь слезами сказала, что не может более жить без меня и что не должна была уходить. Что была не права и что мы с ней неразделимы. Что я был по настоящему близким ей человеком и именно меня она хочет видеть сейчас, потому что не знает, что будет дальше. Это стало последней точкой моего терпения. Всё кончено, у меня есть N! Схватив своё пальто, я кинулся вон на морозный воздух, подальше от всего этого, краем глаза успев заметить, как безутешно рыдает Аида, оперев голову на руки, и как к ней подбегают медсестры. Выйдя из здания больницы, я взглянул на часы. Было без малого без четверти девять. Как только я прошел каменные ступеньки крыльца, холодный воздух с силой врезался мне в лицо, норовя сбросить мою шапку, так что я потеплее закутался в воротник и пошёл в сторону дороги ловить транспорт. Черное небо разверзлось над городом и, рождая крутящиеся снежные хлопья, постепенно поглощало дома и дороги. В здании больницы потушили окна и черные провалы теперь вперились в темноту, где игралась метель, а одинокий прохожий побыстрее спешил покинуть это жуткое место.

Вернувшись поздно домой, я наткнулся на расспросы от N, где меня носит и почему я не был сегодня в университете. Отмахнувшись плохим самочувствием и парой ненужных дел, я поспешил утонуть в постели и зарыться в складках байкового одеяла. Проходя мимо приоткрытого шкафа, мне почудилось, что из темноты на меня будто бы кто-то пристально смотрит, но выходить на свет не решается. Потушив бра, я провалился в сон.

Меня разбудил звонок из больницы в три часа ночи. Мне сообщили, что Аида находится в очень тяжелом состоянии из-за передозировки лекарствами, поэтому мне стоит поспешить, если я хочу с ней увидеться. Наскоро натянув на себя уличную одежду, я поспешил покинуть квартиру. N я будить не стал. Спустя час я уже был у дверей психиатрической больницы. Меня наскоро провели к четвертой палате и оставили возле кушетки подле Аиды. Мне было сказано, что медсестра ушла за физраствором и должна скоро вернуться, после чего меня оставили наедине с больной. Аида жестом подозвала меня к себе и, смачивая языком потрескавшиеся губы, начала говорить что-то хриплым еле слышимым голосом. Из всего потока речи я смог выцепить только одно членораздельное предложение: «Залезь в шкаф». Я немного оторопел от такой просьбы. Не сразу, но по какой-то необъяснимой причине я повиновался Аиде и, убедившись, что медсестры поблизости нет, начал забираться в шкаф, стоящий в углу палаты. Поначалу шкаф показался мне довольно тесным, но стоило мне забраться в него целиком, как я обнаружил, что места в нем ровно столько же, сколько и в моем. Подняв голову чуть выше, я вгляделся в темноту. Не сразу, но спустя пару минут я различил на перегородке перед собой пятно овальной формы. Ужас пробежал холодом по моим членам и передернул всё тело в судороге. Всмотревшись в пятно, я обомлел от увиденного и так и отпрянул назад к стенке шкафа. Прямо передо мной висела маска в виде моего собственного лица, застывшего в гримасе боли. Пустые глазницы, казалось, вобрали в себя всю тьму и теперь служили очагами черноты. Выломав перегородку, я выскочил из шкафа. Внезапно я обнаружил Аиду стоящей в углу комнаты и тихо посмеивающейся. «Я же говорила, мы неразделимы… Бесполезно бежать от своей судьбы…» С этими словами Аида решительным шагом направилась ко мне и достигнув своей цели, принялась оглушительно смеяться и раздирать моё лицо руками. Кровь засочилась и ручейками побежала по моему лицу. Лоскуты кожи полетели в разные стороны. Я взвыл от боли, но не мог сопротивляться. Руки словно налились свинцом и отказывались защищаться, а Аида, пользуясь моей слабостью, продолжала раздирать моё лицо ногтями до мяса, оглушительно повторяя одно и то же: «Впусти меня, не надо противиться мне!» Вся больница наполнилась криками и зверским хохотом. «Впусти меня, не надо противиться мне!..»

—Пустите меня!

— Не надо противиться нам!

Громкий голос вернул меня в сознание.

— Ещё двух медбратьев в палату быстро! Пациент расцарапал лицо медсестре, она плохо видит!

И тут крепкие руки стянули ремни на моей смирительной рубашке и потащили меня по коридору. С моих губ и пальцев на кафельный пол капала кровь. Я залился в припадке истеричного смеха и увидел в отражении в стекле, как моя возлюбленная смеётся вместе со мной. Я увидел окровавленную улыбку Аиды.