Темнота вредит здоровью » Страшные истории на KRIPER.NET | Крипипасты и хоррор

Страшные истории

Основной раздел сайта со страшными историями всех категорий.
{sort}
СЛЕДУЮЩАЯ СЛУЧАЙНАЯ ИСТОРИЯ

Темнота вредит здоровью

© Снайпер
5.5 мин.    Страшные истории    Helga    3-09-2020, 10:48    Источник     Принял из ТК: Helga
Мою будущую квартирную хозяйку звали Елизавета Леонардовна, и работала она в Кунсткамере.

Претендовала она сразу на два титула: «Самая уродливая старуха в моей жизни» и «Блистательная петербургская леди». Говорила звучным, ни капли не дрожащим голосом, носила маленькую шляпку и строгий костюм с шелковой блузкой. Часики-медальон, фамильное кольцо, свежий маникюр, пышно начесанный вороной парик. Нос крючком, глубоко запавшие льдисто-голубые глаза, пигментные пятна на морщинистой шее. Полсотни научных работ по обрядам народов Балкан, свободное владение пятью языками, постоянный абонемент в ложу Мариинки. Собственная квартира на канале Грибоедова, возле дома старухи-процентщицы, и комната в коммуналке на Лиговке, источник пассивного дохода.

— Я это к чему вам говорю? — завершила долгую процедуру знакомства Елизавета Леонардовна. — Во-первых, чтобы вы поняли — я не в маразме и впадать в него не намерена. Можете на этот счет не волноваться. Во-вторых, у меня довольно насыщенная жизнь, и вмешиваться в вашу мне будет некогда. Врываться к вам, чтобы проверить чистоту лепнины, я не буду.

— Лепнины?

— Разумеется, — тонко улыбнулась старуха, — разумеется. От вас я ожидаю своевременного расчета, только и всего. Изволите осмотреть комнату?

— Хотелось бы…

Впрочем, я уже знала, что соглашусь — за такие деньги у метро больше ничего не найти. И лучше этот экспонат Кунсткамеры, чем спальник на вписке.

Думаю, и Елизавета Леонардовна понимала — выхода у меня нет.

— Вы, барышня, свободный художник?

— Да, что-то вроде.

Не в бровь, а в глаз. Самое ужасное, что свободный абсолютно от всего, в том числе и от контрактов, и от заказов. Пора с этим что-то делать, иначе скоро я истаю, как дым. Зверский ветер на набережных уже сбивал меня с ног, если экономить на еде еще месяц — сдует окончательно.

— Что же, этот дом всегда был приютом для художников. Помнится, в соседней комнате жил такой талантливый мальчик… Скульптор. Подавал надежды.

— Что с ним стало? — машинально поинтересовалась я.

— Выпрыгнул в окно, — легко отозвалась старуха. — Проходите.

Пока мы взбирались по мраморной лестнице парадного, я переваривала ее ответ.

— То есть, в квартире умер человек и вы мне не сказали?

— Строго говоря, он умер не в квартире, — поправила меня Елизавета. — А вон там, во дворе. На тех камнях, где сейчас чайки доклевывают крысу. Изящно, не находите? Жизнь обрывается и дает пищу другой жизни. Перпетуум мобиле, если изволите.

Похоже, насчет маразма старуха привирала. Если не он, то определенно какие-то умственные отклонения. Никакой эмпатии и сочувствия.

Ничего изящного в крысином трупике я не находила.

Моя комната оказалась второй по левую сторону длинного коридора. Помимо меня, в квартире обитали: студент Саша; Надежда Васильевна, душная женщина; молодая пара, с утра до ночи на работе; Ренат — он в рейсе, приезжает раз в три месяца, комната заперта.

На потолке в комнате и правда была лепнина — панно по периметру, фестоны, даже вензель в углу. Возле старинной печи, выступавшей из стены, висел барельеф — голова в венке. Лицо показалось смутно знакомым.

— А это…

— Правильно, Мефистофель, — подтвердила старуха.

Я, если честно, надеялась, что Юлий Цезарь.

— Здесь очень тепло, чувствуете? Стены толстые, сквозняков нет. Сожителей у вас не будет, ни клопов, ни тараканов. И еще, — Елизавета Леонардовна с неожиданной прытью развернулась на каблучках, — не забывайте вовремя вкручивать лампочки. В комнате не должно быть темно, это вредно для здоровья.

— Конечно, не забуду.

Массивная люстра, уместная в каком-нибудь театральном фойе, но не в квартире, бросилась мне в глаза с самого начала. Впрочем, когда высота потолков пять метров, такое сооружение смотрится почти гармонично.

— Ваши ключи. Моя визитка, если вдруг возникнут вопросы. Всего доброго, — и Елизавета Леонардовна оставила меня наедине с Мефистофелем.
∗ ∗ ∗

Хлюпая по осенней слякоти к офису, я окончательно осознала простую истину: Петербург не для безумцев и гениев, как мне казалось два года назад, в первый приезд. Петербург — не город грезы, не дверца в иной мир и не все те романтические цитаты из пабликов. Петербург — жестокий хозяин, он либо принимает, либо нет. И если примет, ты будешь счастлив, а если нет — лучше беги.

Меня пока что не принимал.

Я жила в коммуналке, в моей люстре горели десять лампочек, одна мерзко помаргивала, а двенадцатая сегодня утром эффектно взорвалась, окатив всю комнату мелким стеклянным крошевом. Собирать осколки было некогда, я торопилась на трамвай. Перед трамваем нужно было пройти через внутренний двор и выбросить мусор — обыденное, казалось бы, дело. Даже с ним в это утро я не справилась.

На краю бака сидела огромная чайка. Склонив голову набок, она немигающе смотрела на меня в упор.

Если кто-то думает, что чайки — милые птички, вроде горлиц, он жестоко ошибается. Чайка — крупная, жестокая и смелая тварь. Хищник с размахом крыльев в полтора метра. Беспринципный убийца.

Эта вдруг подпрыгнула, захлопала крыльями и зависла в воздухе на манер колибри.

В этом городе даже колибри — серые.

— Можно, я мусор выброшу? — неуверенно попросила я.

Чайка вытянула шею, запрокинула голову и оглушительно расхохоталась. Эхо отразилось от стен и еще полминуты гуляло по двору.

Я все-таки решила подойти — и тут же пожалела. Чайка вдруг налетела на меня, ударила клювом в руку, которой я успела заслонить лицо, и взмыла в небо.

И оттуда, с высоты, вновь расхохоталась. Победу праздновала, не иначе.

На руке осталась глубокая кровоточащая ссадина. Я побрела в аптеку за перекисью и пластырем.

Офис мой находился на Волковском кладбище. Еще одна злая ирония Петербурга — в поисках работы я бегала по трем-четырем собеседованиям в день и ровным счетом никому не была нужна. Приняли меня только в ритуальную контору, сначала «офисной девочкой», потом добавили обязанности дизайнера могильных плит. Я горько шутила, что еще через пару месяцев заставят лично рыть могилы и сколачивать гробы. Шеф, человек неулыбчивый и абсолютно без чувства юмора, серьезно ответил, что для сколачивания нужны навык и физическая сила. Но если я очень хочу, лопату он мне выдаст, и даже резиновые сапоги найдет.

Я не очень хотела.

Каждый день я работала среди гробов и ради гробов. Каждый вечер возвращалась в гробовую тишину квартиры.

Удивительное дело, но за месяц я ни разу не видела никого из своих соседей, и только по звукам смогла определить, кто в какой комнате живет. С одной стороны от меня жил студент Саша — его бубнеж конспектов периодически пробирался через розетку. С другой — видимо, отсутствующий Ренат. Напротив — душная женщина Надежда Васильевна, от нее иногда доносился распевный «Отче наш». Напротив студента Саши обитала молодая пара — в их комнате иногда был слышен разговор.

В общих помещениях, казалось, никто, кроме меня, не появлялся. Не то чтобы мне сильно хотелось с кем-то общаться, но за окном все отчетливее октябрело, и иногда наваливалась смертная тоска. В комнате же со стены таращился пустыми бельмами Мефистофель, а по углам клубился сумрак.

Вскоре погасла третья лампочка, и горящих осталось девять. Нужно было, наверное, купить новых, найти стремянку, да вкрутить их наконец, но как-то руки не доходили. То подвернувшаяся халтура — смешно сказать, школьная стенгазета, — то простуда, то аншлаг на работе, как бы паршиво это не прозвучало… Стремянки в квартире не наблюдалось, но ведь и у соседей гаснут лампочки! Как они справляются, интересно?

Отчаявшись с ними увидеться, я оставила в прихожей под зеркалом записку, в которой честно описывала проблему и просила как-либо подтвердить наличие у них стремянки.

Вечером я обнаружила записку на том же месте. Никто мне не ответил. И я снова махнула рукой на сумрак.
∗ ∗ ∗

Когда заморгала и потухла шестая лампочка, в комнате стало ощутимо темно. В промежутке между третьей и шестой я умудрилась подхватить бронхит, вывихнуть ногу в офисе и потерять пломбу. Декабрь близился к концу; солнце, и так редкий гость в Петербурге, не заглядывало в наш двор вовсе. Пора было внести свет в мою беспросветную жизнь.

Вздохнув пару раз для решимости, я постучала в дверь Надежды Васильевны.

— Вон поди, — обрадовала меня женщина, не открывая дверь.

— Но я…

— Поди вон, — повторила она и явственно зашлепала прочь от двери.

Я решила попытать счастья у студента Саши.

Студент Саша оказался невысоким, щуплым и нервным молодым человеком. Крайне бледный вид наглядно демонстрировал близость зимней сессии.

— Стремянка? — переспросил он, таращась на меня красными глазами. В этот момент он вдруг до ужаса напомнил мне чайку. Разве что не хохотал. — Так она железная…

— И… что?

— Нельзя вам железную стремянку, — тихо сказал Саша. — Совсем нельзя.

И хотел было уже закрыть дверь, но я придержала ее.

— Почему нельзя?

— Еще спросите, почему соль не перешагивают, — криво усмехнулся Саша и с неожиданной силой захлопнул передо мной дверь.

Скрежетнул замок.

Пытать счастья у пары я не стала. Ну их, куплю себе свою.

С твердым намерением обзавестись стремянкой, я вышла из дома в выходной.

В следующий раз домой я попала через день, когда меня выпустили из травматологии, так и не найдя сотрясения мозга. Зато перелом лучевой кости обмотали гипсом. Из-за этого пальто не застегивалось, и меня ощутимо продувало, пока я шла от больницы к такси и от такси к дому.

Проклиная городские власти, которые не чистят тротуары, себя, за несмотрение под ноги, соседей и Мефистофеля — просто за компанию, я добралась до своего жилья и уже с некоторой злостью обнаружила, что горящих лампочек осталось пять.

Спала я в ту ночь плохо — меня знобило, мутило и температурило.

Рогатые черти танцевали по углам джигу; Мефистофель глумливо ухмылялся со стены; вензеля в углах панно расползались змеями по всему потолку и снова собирались в затейливые буквы.

«В комнате не должно быть темно, это вредно для здоровья.»

Для моего — точно.

Утром я все-таки вызвала Скорую. Те приехали, послушали, померили и предложили ехать с ними — бронхит превратился в пневмонию.

И только в машине, свернувшись под хлипким казенным одеялом, я вдруг вспомнила, что, собирая вещи для больницы, забыла выключить свет. Теперь, наверное, и остальные лампочки сгорят.

И я следом за ними.
∗ ∗ ∗

Каждую ночь в палате мне снилась моя монструозная люстра. Подвески, рожки, массивная цепь, разлапистые плафоны. Треклятая лепнина по потолку. Плитка печи. Рожа в венке.

Четыре лампочки — пневмония стала двусторонней.

Я позвонила Елизавете Леонардовне и, ловя дыхание, полушепотом объяснила ей ситуацию. «Барышня, ужасно вам сочувствую, — возвестила старуха, — но я вернусь в Петербург только в середине января! Не переживайте, самое страшное, что может случиться — перегорят лампочки.»

Они и перегорали.

Три — меня перевели в отделение интенсивной терапии.

Лекарства не помогали.

Я упросила медсестру взять мои ключи и сходить ко мне домой. Она принесла ключи на следующий день. Сказала, что не смогла открыть — видимо, сменили замки.

Две — мне подключили кислород. Свет в палате не гас никогда, но это был не тот свет, он бил по глазам и не давал жизни. Тот, нужный, горел дома.

Одна.

Лечащий врач больше часа сидел со мной в палате. Говорил долго и откровенно. Предложил позвонить родственникам. Старался держать лицо и даже иногда улыбаться.

больница нехороший дом странные люди
2 032 просмотра
Предыдущая история Следующая история
СЛЕДУЮЩАЯ СЛУЧАЙНАЯ ИСТОРИЯ
4 комментария
Последние

  1. И.Сiнгакъ 30 декабря 2021 01:26
    Бесполезно лампочки вкручивать. Все равно их мумь пожрет.
    1. Parabellum отвечает И.Сiнгакъ 30 декабря 2021 03:52
      Золотые слова :D
  2. Parabellum 30 декабря 2021 03:51
    — То есть, в квартире умер человек и вы мне не сказали?
    Дом дореволюционной постройки -- ясен Ференц, там в каждой комнате уже успел кто-нибудь помереть.
  3. Линза Австрийская 8 апреля 2023 23:19
    Душная тут не Надежда Васильевна, а авторКА.
KRIPER.NET
Страшные истории