Сложности начались с того, что такси проехало мимо Артёма не один раз, не два — а три. И не так, будто водитель просто не заметил: машины замедлялись, фары на секунду цепляли его фигуру, а потом, будто споткнувшись о пустоту, снова набирали скорость и скользили дальше. Будто не он был прозрачным — а мир вдруг разучился его фиксировать.
Артём стоял на обочине, сжимал в кармане ключи до боли в костяшках и смотрел, как жёлтые шашечки растворяются в вечерних сумерках. В груди нарастало нехорошее, вязкое чувство — как будто кто-то потихоньку выкручивал громкость его существования. Он уже не просто пугался — он злился. Эта злость накатывала тяжёлыми волнами, смешиваясь со страхом, и от этого становилось только хуже: он ненавидел себя за то, что боится, и ненавидел этот город, который вдруг стал чужим.
— Да сколько можно, блять! — тихо, сквозь зубы, бросил он вслед очередной машине, будто надеялся, что его услышат не водители, а сама эта нелепая реальность, которая решила над ним поиздеваться.
Мысль, которая билась где-то под рёбрами, была не догадкой, а холодной, тяжёлой правдой: рубеж больше не спрашивал разрешения. Он включался сам — и делал это именно тогда, когда Артём хотел просто спокойно доехать, просто нормально существовать. И от этой несправедливости злость только разгоралась.
Путь на такси в итоге занял больше часа — хотя навигатор обещал сорок минут. Город будто растягивался: знакомые улицы становились чужими, повороты оказывались перекрыты, а светофоры висели, как мёртвые, — ни один не хотел переключаться на зелёный. Таксист, молчаливый мужчина с усталыми глазами, всю дорогу косился в зеркало заднего вида, будто пытался поймать взглядом что-то, что мелькало на периферии, но никак не попадало в фокус. Пару раз он даже приоткрыл рот, будто хотел что-то спросить, но тут же закрывал, будто сам пугался своего намерения.
Когда они наконец остановились у остановки, вокруг которой была лишь узкая тропинка, уходящая в лес, Артём выдохнул с таким облегчением, что оно тут же сменилось новым всплеском раздражения: наконец-то. Таксист без лишних вопросов взял деньги и уехал — резко, будто хотел поскорее стряхнуть с себя этот адрес, как налипшую грязь.
— Ну да, конечно, вали, — пробормотал Артём, глядя вслед удаляющейся машине, и в этом бормотании было столько горечи, что она почти обжигала язык.
Он остался один на обочине, где асфальт обрывался, а дальше начиналась земля, поросшая сухой травой. Он достал фонарик, холодный и тяжёлый в ладони, но не сразу решился его включать. Пальцы замерли над кнопкой, будто боялись запустить что-то необратимое.
— Наверное, он специально выбрал время попозднее, чтоб меня в этом лесу за километр видно было, блять, — снова тихо, почти про себя, процедил Артём, и собственный голос прозвучал в этой тишине непривычно громко, почти вызывающе.
Потом он подумал, что тропинка тут и так одна, никуда не свернуть, никуда не спрятаться. И всё же он хотел быть чутким, замечать каждый шорох, каждую тень, которая шевельнётся не так. Он пошёл по тропинке — шаг за шагом, вслушиваясь в хруст веток под подошвами, в то, как ночь наливается тяжестью. С каждым шагом раздражение не уходило — оно только оседало глубже, становилось частью его дыхания, его шагов, его взгляда.
Около пятнадцати минут он шёл по лесу, и с каждым шагом воздух становился плотнее, будто пробирался сквозь густую пелену. Деревья смыкались над головой, и даже лунный свет не мог пробиться сквозь эту тёмную массу — он застревал где-то наверху, не доходя до земли. Наконец лес кончился, и перед Артёмом открылась неровная полоса пустоты, а за ней — какие-то строения. Издалека они напоминали то ли завод, то ли карьер: серые силуэты, острые углы, пустые провалы окон. Артём выключил фонарик — свет здесь казался неуместным, почти оскорбительным, будто кричал о его присутствии всему этому мёртвому месту.
Он двинулся к сооружениям, и, не дойдя метров ста, остановился, раздумывая, как бы схитрить: пройти сзади, найти неочевидное место, перелезть через забор, чтобы не идти прямо, не по сценарию, который будто кто-то заранее прописал. Ему казалось, что он идёт на поводу у загадочного человека, и эта мысль бесила — хотелось хоть в чём-то нарушить чужие планы, сделать хоть один шаг не по чужой указке. Но ничего не понадобилось.
Прямо у приоткрытых ворот стояла фигура. Она не двигалась, просто ждала, как будто знала, что Артём появится именно здесь. Когда расстояние позволило уже начать разглядывать человека, тот вдруг развернулся и пошёл вглубь территории, ближе к зданию завода. К тому моменту Артём уже понял, что это заброшенный или временно не действующий карьер — то ли мела, то ли другой породы. Вокруг стояли остовы зданий, какие-то леса, каркасы, но никакой техники, никакого признака жизни.
Пройдя на территорию, Артём в этом уже окончательно убедился: место было мёртвым, но не тихим — тишина здесь была особенной, густой, будто она сама была чем-то живым и насторожённым. Человек, которого он видел у ворот, теперь стоял в окне второго этажа двухэтажного дома. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый, будто из другой эпохи, — и фигуру было видно отчётливо.
— За руку ведёт, сука, — буркнул Артём себе под нос, и в этом ругательстве было больше злости, чем страха — будто, если он разозлится достаточно сильно, страх просто не сможет к нему подобраться.
Зайдя в здание, он понял, что тут когда-то сидела местная администрация. На дверях ещё висели таблички: «Главный инженер», «Механик», «Бухгалтерия». Никакого мусора не было — всё было чисто, будто кто-то специально вымел отсюда все следы обычной жизни, оставив только голые стены и тишину.
Артём начал подниматься на второй этаж, сжимая в правой руке перцовый баллончик, а в кармане нащупывая рукоять ножа. Он старался двигаться бесшумно — не нарочно греметь, а наоборот, прятать каждый шаг, гасить хруст половиц подошвами, чтобы там, наверху, не слышали, где он, не могли прикинуть расстояние по звуку. Каждый сантиметр давался напряжением всех мышц: он не хотел, чтобы его ждали в конкретной точке у двери. При этом злость не отпускала, она только становилась тише, плотнее, превращаясь в холодную решимость: пусть кто-то там думает, что всё контролирует, но Артём не будет лёгкой мишенью.
Второй этаж выглядел идентично первому — те же двери, те же таблички, та же стерильная пустота. Только из-за одной приоткрытой двери на пол растекался свет — неровный, дрожащий, будто лампочка внутри жила своей, отдельной жизнью. Артём сглотнул, вытянул перед собой баллончик и, стараясь не дышать слишком громко, тихо приближался к двери. Пульс стучал так, что ему казалось — его уже слышно на весь этаж, сердце вырывалось из груди, дыхание начало перехватывать, и вдруг из-за двери раздался голос — спокойный, почти будничный:
— Да заходи ты уже.
Артём вздрогнул, выдохнул, будто только сейчас вспомнил, что вообще дышит, и толкнул дверь.
Перед ним открылся обычный, скудно обставленный кабинет. Ничего лишнего: стол, пара стульев, шкаф с пустыми полками. Спиной к окну сидел тот самый парень — красивое лицо, белые, слегка завивающиеся волосы, будто подсвеченные этим тусклым светом. Он встал, улыбнулся — не издевательски, а скорее устало, как человек, который долго ждал и наконец дождался, — и сказал:
— Пожалуйста, не стреляй. Я противогаз с собой не взял.
И тут же шутливо поднял руки над головой — легко, небрежно, будто это был не жест защиты, а какая-то дурацкая шутка, от которой становилось только неуютнее.
Артём смотрел на него, сжимал в руке баллончик, пытался удержать взгляд на лице, но глаза будто скользили по контурам, не цепляясь. Он опустил баллончик, чувствуя, как дрожат пальцы, и спросил:
— Кто ты? Что ты от меня хочешь? Зачем следил за мной? Как узнал мой номер?
А про себя подумал: «Есенин, блин… Только вместо стихов — эта чертовщина».
Парень почесал затылок, сел обратно в кресло — движения были спокойными, уверенными, будто он знал, что сейчас Артём уже никуда не денется.
— Да ты тоже садись, в ногах правды нет, — сказал он. — Меня зовут Марк, отвечаю на твой первый вопрос. А тебя Артём, верно?
Артём — Верно, — хмыкнул Артём, пальцы чуть разжались, но баллончик он не убрал. — Зачем ты меня позвал?
Марк — А ты догадайся, — улыбнулся Марк, но в улыбке этой не было веселья, скорее какая-то усталая ирония. — Уже начал терять контроль?
Артём — Откуда ты… Кто ты, отвечай!!! — голос сорвался на хриплый рывок, и Артём сам себя не узнал — так резко, так отчаянно.
Марк — Ладно, не буду тебя мучить, а то ты всё перцем тут зальёшь.
Артём и не заметил, как сжал баллон так, что рука уже побелела, костяшки проступили сквозь кожу. Он моргнул, будто только сейчас понял, что вообще делает, и медленно, будто боялся собственного движения, опустил руку.
Марк — Как ты, наверное, понял, я обладаю такой же проблемой, как и ты. Только моя стадия более запущена.
Артём — Стадия? О чём ты вообще?
Марк — А ты как думал? Что это дар божий? Суперспособность? — Марк коротко, безрадостно усмехнулся. — Хотя, если честно, я сам не шибко знаю, что это. Мне рассказали об этом кое‑как, будто человек сам толком не понимал, о чём говорит.
Артём — Что? Так, стой, давай по порядку.
Артём выдвинул стул из‑за стола и сел. Стул скрипнул, и этот обычный, бытовой звук вдруг показался ему до смешного нормальным посреди всей этой чертовщины. В голове была каша, страх ушёл на второй план — теперь он просто хотел разобраться, что здесь происходит, ухватиться хоть за какую‑то логику.
Марк — Я заметил это в институте, — Марк откинулся на спинку кресла, будто нарочно старался выглядеть расслабленным, но в глазах у него мелькало что‑то напряжённое, цепкое. — Я называю это явление просто «ЭТО». Баловался с этим в столовой и библиотеке, думал, прикольно: могу пройти мимо охранника, и он меня не заметит, могу взять книгу, которую нельзя выносить. Даже раздумывал, как на этом заработать. Но в один прекрасный момент… В очередной раз, когда я вытаскивал очередную книгу из библиотеки, на меня уставился преподаватель. Я вообще, если честно, думал, он уволился уж год как. Выглядел он, конечно, неважно. Я уставился на него в ответ, а когда он понял, что я его вижу, чуть не расплакался.
Марк на секунду замолчал, будто сам заново переживал тот момент, и тихо добавил:
— Он‑то мне и рассказал, что живёт так уже месяцев шестнадцать. И последние полгода, в принципе, живёт в библиотеке, пытаясь понять, что с ним происходит.
Артём — И что он понял? — прошептал Артём, хотя ему почти не хотелось знать ответ.
Марк — Что «ЭТО» с каждым месяцем всё больше и больше прогрессирует. Сначала оно включалось по желанию, потом начало активироваться постоянно, а потом и вовсе стало беспрерывным. Я‑то по началу мог им управлять. А он уже не мог.
Он помолчал, постучал пальцами по столу — ритмично, нервно, как будто пытался удержать слова в нужном порядке.
— В общем, единственное похожее проявление он нашёл в книге Л. Н. Майков, «Великорусские заклинания», 1869 год. Не помню точные описания, но суть такая: духи злые, демоны или черти проникают в наш мир, делают себе человеческое обличье и с другого человека как бы жизнь сдирают, на себя надевая. Но Михаил Никитич, тот самый преподаватель, думал, что это не демоны, а люди. Что это порча, банальная человеческая порча: кто‑то удачу твою и жизнь на себя перетягивает, а ты становишься ничем и никем.
Артём — Это бред какой‑то… — пробормотал Артём, но даже для себя самого его протест прозвучал слабо, будто он сам уже искал в этом бреду крупицы смысла.
Марк — Да, звучит как сказки. Или как истории из дешёвого ужастика. Но я ходил к М. Н. ещё несколько дней, мы обсуждали это, пока в один день я просто его не нашёл. Растворился. Либо ушёл, либо, как он и предполагал, исчез. Его последняя теория была такой: лишиться этого состояния можно, только поймав того, кто это с тобой сделал, и сделав с ним то же самое, что он с тобой сделал. В тех книгах, которые он читал, это можно было сделать, напоив человека или накормив его частью себя. Интерпретируй как хочешь, — Марк снова криво улыбнулся, будто пытался превратить страшную вещь в шутку, но шутка не получилась.
Артём смотрел на Марка и не хотел верить в то, что услышал. Но где‑то глубоко внутри, в самом потаённом уголке, шевелился холодок узнавания: он всегда отодвигал мысль о том, что Рубеж — не просто игрушка и имеет последствия.
Артём — Я называю это Рубежом, — сказал Артём едва не дрожавшим хриплым голосом.
Марк — Креативно.
Артём — И зачем ты мне всё это рассказал?
Марк — Потому что я почувствовал тебя. И, прости, несколько дней за тобой наблюдал, — Марк чуть приподнял уголки губ, будто извинение и улыбка могли сгладить то, насколько жутко это звучало. — Я сначала подумал, что мог ошибиться, но нет. Мы друг друга чуем. Как ты почуял меня тогда на дороге. Я обрадовался, что я такой не один. В твоём офисе я нашёл и твой номер.
Артём — И напугал меня до усрачки.
Марк — Прости. Я правда хотел не давить.
Артём — Что ты хочешь от меня?! — крикнул Артём, резко подавшись вперёд, будто сам не мог сдержать этот всплеск. — Что я должен делать?!
Марк чуть откинулся назад, но не отшатнулся — просто дал Артёму эту секунду выпустить пар.
Марк — Ничего. Честно. Не надо бросаться ни в какие дела. Просто… мы можем друг другу помочь. Михаил Никитич считал, что тот, кто сделал это с нами, тоже видит нас и не может надолго отдаляться. Он должен быть рядом, чтобы эффект держался. Именно поэтому я сюда и переехал — на этот завод. Тут глухо, вокруг лес, никого не будет ещё год. Если он поблизости, тут он не сможет подобраться незаметно. Это как раз то, во что верил Михаил Никитич: если держаться вне досягаемости, можно не исчезнуть, как он.
Артём — Бред. Бред. Какого хуя со мной‑то, а? Если твоя история верна, кому я понадоблюсь? Обычная жизнь, ничем не выделяющаяся.
Марк — Возможно, для тебя обычная. Мало ли завистников. Подумай: есть ли такие люди, кто делал что‑то странное, приближался к тебе, угощал тебя чем‑то?
Артём — Ну, палец я ничей не ел, — он фыркнул, но это вышло не как смех, а как короткий выдох, будто он пытался сбросить напряжение, вернуть себе хотя бы видимость контроля.
Марк — Да не обязательно палец. Волос в еде, крошка от печенья, капля воды. Или та же шаурма — ты каждый день мимо людей ходишь, ешь, пьёшь. И не замечаешь.
Артём задумался. В голову ничего не шло, да и вообще вся эта информация, свалившаяся на голову, ещё больше сбила его с мыслей. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя этот разговор, но тот не стирался.
Марк — Давай возьмём паузу. Вижу, тебе нужно переварить всё, что я тебе сказал. Но сделай одолжение: никому не рассказывай про меня. Я, знаешь, стараюсь тут держать маскировку, — Марк ухмыльнулся, но в ухмылке этой было столько усталости, что она больше походила на гримасу. — Завтра напишу. А пока давай подброшу до дороги. У меня тут мотоцикл.
Артём — Ок. Ещё не знаю, доверять ли тебе, но выбора особого пока нет.
Артём вернулся домой уже ночью, швырнул ключи на тумбочку, куртку — на стул. В квартире было тихо, и эта тишина бесила.
Пнул банку из‑под энергетика — та звякнула и укатилась под стол.
Он сел на диван, не включая свет, уставился в потолок. В голове крутились слова Марка: «Кто‑то удачу твою и жизнь на себя перетягивает…»
А-Что за бред — буркнул он.
Мысли про людей не покидали голову— тех, кто мелькал на периферии: курьера, который вечно пялился на него, будто пытался что-то вспомнить; бабку у подъезда, что сует вечно конфеты, мужика в лифте, который прошёл слишком близко. Артём цеплялся за них, будто эти случайные фигуры могли спасти его от главной мысли — той, которую страшно было даже додумать.
Телефон тренькнул. Лена.
«Привет. Давай увидимся? Я тут недалеко, могу заехать, если ты дома. Или просто выйдем куда‑нибудь на пять минут, мне кажется, я с ума сойду в этом офисе».
Он перечитал сообщение три раза. Раньше от такого он бы выдохнул, а сейчас каждое слово будто наливалось свинцом.
И только потом, когда чужие лица рассыпались в голове пылью, взгляд сам скользнул туда, где не хотелось смотреть — на Лену. Не как на угрозу, а как на единственную постоянную штуку в этом шатающемся мире. И от этого становилось ещё страшнее: если и она — часть этого механизма, то ему вообще не за что держаться.
Ещё одно сообщение: «Ты там? Всё ок?»
Он замер с телефоном в руке. В голове билось: «Если кто‑то тебя стирает — он должен быть рядом». А Лена была рядом. Каждый день.
А— Хватит, — сказал он вслух, будто отгоняя эту мысль. — Она единственный человек, который меня вообще видит.
Но внутренний голос шипел: «Вот именно. Постоянно видит».
Телефон завибрировал — звонок. «Лена».
Он смотрел на экран секунд пять, потом взял трубку.
А— Да, Алло
Е— О, живой! — в её голосе слышалось облегчение. — Слушай, я понимаю, что ты сегодня с ума сходил, я тоже. Давай встретимся? Пойдём к той круглосуточной забегаловке в центре, где корицей пахнет. Помнишь, ты про штрудель говорил?
— Ага, помню, — голос звучал ровно, будто ничего не происходило.
— Ну вот. Мне сейчас правда нужно просто с кем‑то посидеть, без этого всего, знаешь? Без рабочих разговоров.
— Ладно, — после паузы. — Давай у забегаловки. Только я сам дойду, не заезжай.
— Ок, минут через десять буду.
Он положил телефон, накинул куртку, сунул в карман ключи и вышел.
Артём вылетел из подъезда так, будто дом сам его вытолкнул — будто в этих стенах ему стало слишком тесно от собственных мыслей. Холод тут же вцепился в шею, но он не обратил внимания: внутри и так всё горело, будто под рёбрами тлел угль, который никак не хотел гаснуть.
Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Если задержать взгляд хоть на миг — на тусклой витрине, на тёмном проёме подъезда, на случайном прохожем, кутающемся в шарф, — реальность будто навалится всей тяжестью и придавит к асфальту. Мимо плыли неровные огни, редкие прохожие скользили по нему взглядами и тут же забывали. Ему было плевать на всех — кроме одной. Ради неё он и шёл, сам не зная, чего ждёт: то ли облегчения, то ли окончательного подтверждения своих страхов.
«Постоянно видит… Постоянно рядом…» — мысль долбила в висках, как отбойный молоток. Он стискивал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Артем снова и снова вспоминал разных людей, хватался за эти тени, как за соломинки, но они рассыпались в пыль, и оставалась только Лена — единственная, кто его замечал. И от этого становилось не легче, а страшнее.
До забегаловки оставалось несколько кварталов, а они казались бесконечными — будто город нарочно растягивал дорогу, чтобы дать ему время ещё раз всё обдумать. Вывеска мигала нервно, как будто сама не верила, что ещё работает. Из приоткрытой двери тянуло корицей и жареным тестом — запах, который раньше казался уютным, а теперь будто притворялся уютом, скрывая под собой что-то тёмное.
Артём замер на секунду, сжал и разжал кулаки, прогоняя дрожь. Потом выдохнул, сбрасывая с плеч невидимый груз, и шагнул вперёд. Остановиться сейчас значило сдаться — а он ещё не был готов.
Дверь скрипнула, будто предупреждая: «Сейчас будет весело». Внутри было шумно, привычно: звякали чашки, бариста устало протирал стойку. От этого обычного хаоса Артёма передёрнуло — слишком уж он не совпадал с тем, что творилось внутри.
И почти сразу он увидел Лену. Она сидела у окна, теребила стаканчик, смотрела в одну точку. Когда заметила его, лицо будто сбросило тяжесть — она чуть улыбнулась, махнула рукой. В этом жесте было столько облегчения, что подозрения на секунду рассыпались, как карточный домик. Ему вдруг захотелось просто сесть напротив, положить ладонь поверх её руки и сказать: «Прости, я сегодня сам не свой».
— Наконец‑то, — выдохнула она, будто сдерживала это слово весь вечер. — Я уже думала, ты вообще не придёшь.
Он сел напротив, положил ладони на стол. Пальцы были ледяными, и даже тёплая столешница не грела. Он пытался поймать нормальный ритм — вдох, выдох, взгляд, улыбка, — но внутри всё стояло колом, натянутое, как струна. Каждое её движение отзывалось в нём: чуть наклонила голову, поправила прядь, снова взялась за стаканчик… Он ловил эти мелочи, складывал в голове, как кусочки пазла, и всё время натыкался на слова Марка: «Если кто‑то тебя стирает — он должен быть рядом». А она была рядом чаще остальных.
Лена заговорила быстро, будто боялась, что тишина раздавит их обоих. Рассказывала про работу, про тяжёлый день: начальник гонял, все были на взводе, кофе не спасал, а только добавлял нервозности. Слова лились потоком, и Артём кивал, вставлял «ага», «понятно», но доходили они как сквозь вакуум — звуки были, смысла не было. Он слушал её голос и одновременно прислушивался к себе: «Почему она это рассказывает? Зачем заполняет тишину? Не пытается ли отвлечь меня от чего‑то?»
Потом она выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела на него прямо, без суеты:
— Слушай, а давай свалим. На недельку куда‑нибудь за город. Там сейчас тихо, лес, воздух, никакой этой суеты. Я даже место присмотрела — домик небольшой, уютный, рядом речка. Можем просто сидеть, пить чай, кальян, смотреть сериалы или гулять на природе можно вообще ничего не делать. Просто… выдохнуть.
Артём замер. В груди всё сжалось в тугой узел. «На недельку. Вдвоём. За город». В голове тут же щёлкнуло, как шестерёнка встала на место: «Слишком далеко от людей. Слишком близко друг к другу. Слишком удобно». Он пытался удержать лицо спокойным, не выдать, как эти слова бьют по самым больным точкам.
— Чего молчишь? — она чуть наклонилась вперёд, будто хотела разглядеть его получше. — Ты не подумай, это не навсегда. улыбнулась Лена. Просто недельку побыть там, где никто не будет дёргать.
А потом, будто между делом, чуть понизив голос, добавила:
— Кстати… ты тогда говорил, что тебе казалось, будто за тобой следят. Ну, помнишь, ты злился, что я не поверила. Ты… не узнал чего‑нибудь нового? Или не чувствуешь больше ничего такого?
В этот момент в голове у Артёма всё встало на свои места — и тут же снова рассыпалось. Слова Марка крутились, как заезженная пластинка. Сейчас она спрашивала про слежку — будто проверяла, не забыл ли он свои страхи, не стал ли спокойнее. Или будто пыталась что‑то выяснить.
Он медленно поднял глаза, встретился с её взглядом — спокойным, чуть обеспокоенным, таким знакомым. И именно эта знакомая забота пугала больше всего: она не вязалась с его подозрениями, и от этого он чувствовал себя ещё более потерянным. «На хрена она это спрашивает?» — пронеслось в голове холодно и чётко.
Под столом он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони — боль помогала держаться, не сорваться, не выдать себя. Потом выдавил ровно, буднично, будто речь шла о погоде:
— Нет. Ничего. Больше не чувствовал. Всё нормально.
Слова прозвучали ровно. А внутри всё кричало: «Враньё. Ты врёшь. И она это знает». Но он старался не смотреть на неё слишком пристально, не выдавать, как лихорадочно ищет в её реакции хоть намёк на фальшь — и не находил. И от этого становилось страшнее всего.
Артём сидел напротив Лены, механически кивал, а в голове у него тем временем стремительно складывался план — грубый, сырой, но единственный, который хоть как‑то возвращал ему ощущение контроля.
Лена всё ещё улыбалась, будто пыталась этой улыбкой удержать момент, не дать ему рассыпаться. Она ждала его ответа, чуть наклонив голову, и в этом ожидании было столько надежды, что Артёму на секунду стало не по себе — будто он собирался использовать эту надежду как инструмент. Но тут же он одёрнул себя: не использовать, а проверять. Проверять, чтобы не сойти с ума окончательно.
«На недельку за город…» — эти слова всё ещё звенели в ушах, как натянутая струна. Слишком удобно для того, чтобы «Рубеж» окончательно стёр его из реальности. Но если сократить срок… если превратить эту поездку из недели в выходные… тогда это уже не побег, а разведка.
—На недельку за город говоришь, Ладно— вдруг сказал он, и сам удивился, насколько спокойно прозвучал его голос. —Только давай на выходные. У меня… дела, работа. Не могу пропасть надолго.
Лена чуть нахмурилась — не от обиды, а будто пыталась понять, что за этим стоит, — но почти сразу снова улыбнулась, уже чуть свободнее, будто с неё сняли лишний груз.
— На выходные — тоже хорошо — кивнула она. — Главное, вообще выбраться. Хоть два дня, но чтобы без телефонов, без чатов. Просто лес, речка, тишина. Купим мяса, пива, будет настоящий кемпинг.
Артём кивнул, будто соглашаясь, а сам уже прокручивал в голове следующее звено плана. Он напишет Марку. Прямо сегодня. Предупредит, что едет с Леной, и попросит присмотреть со стороны — не вмешиваясь, не выдавая себя, просто держать ситуацию в поле зрения. Марк с его опытом и этой странной способностью «чуять» других — идеальная пара глаз. Если за Артёмом действительно кто‑то тянет нить его существования, Марк это почувствует.
И тут же в груди ёкнуло: а если сам Марк — и есть тот, кто тянет?
Артём тут же загнал эту мысль в самый дальний угол. Пока — не факт. Пока — гипотеза. Марк хоть и странный, и пугает своей уверенностью, но он хотя бы не притворяется, что ничего не происходит. Он называет вещи своими именами, пусть и жуткими. И если он и правда такой же, как Артём, если на нём тоже висит этот «Рубеж», то у них есть общий интерес — не исчезнуть.
Но Лена… Лена была рядом каждый день. Тянула к себе, хотела вытащить из этой тьмы — или просто держала на крючке, чтобы он не сорвался с её линии? Артём не мог отделаться от фразы Марка: «Тот, кто сделал это с тобой, должен быть рядом, чтобы эффект держался». И Лена подходила под это описание пугающе идеально.
— Тогда я всё организую, — сказала Лена, и в её голосе проскользнуло облегчение, смешанное с радостью. — Ты только скажи, что тебе важно: чтобы было тепло, чтобы вообще никого вокруг…
— Главное чтоб связь ловила… Для сериалов, улыбнулся Артем.
Лена улыбнулась шире, будто восприняла это как обычную предусмотрительность, а не как попытку оставить себе путь к отступлению.
Пока они ещё немного поговорили — о мелочах, о дороге, о том, что взять с собой, — Артём уже мысленно составлял сообщение Марку. Коротко, без эмоций: «Еду на выходные с Леной. Место тихое. Присмотри со стороны. Ничего не предпринимай, просто будь в зоне».
Когда они наконец разошлись — Лена побежала к машине, помахав на прощание, а Артём пошёл по улице, вслушиваясь в хруст снега под ботинками, — он достал телефон и быстро напечатал сообщение. Отправил. И только после этого выдохнул, будто сбросил с плеч часть тяжести.
План был неидеальным. В нём зияли дыры, он строился на подозрениях и страхе, а не на фактах. Но это был хоть какой‑то план. А не просто ожидание, когда реальность окончательно перестанет его фиксировать.
Телефон тихо пискнул — пришёл ответ от Марка: «Понял. Буду рядом. Держи меня в курсе времени и места. И… не ешь желтый снег». Два веселых смайлика.
Артём перечитал сообщение дважды. И впервые за долгое время почувствовал не только холод и напряжение, а ещё и что‑то похожее на опору. Пусть шаткую, пусть из чужих слов и чужих обещаний — но опору.
Он убрал телефон, поднял воротник куртки и пошёл дальше, уже не так спеша. Теперь у него была цель на ближайшие дни — не просто выживать, а проверять. И пусть он никому не собирался говорить, что подозревает и Лену, и Марка, — сам он держал оба варианта в голове, как два острых края.
-Я проверю обоих- сказал Артем себе под нос.
Комментарии: 0 Обсуждение: 0
Информация