Судно "Альбатрос"

В детстве я болел морем. Настоящим, книжным, до скрежета в зубах. Я затирал до дыр «Приключения капитана Врунгеля», наизусть цитировал Жюль Верна — «Двадцать тысяч лье под водой», «Дети капитана Гранта», и казалось, что нет на свете ничего прекраснее соленого ветра и белых парусов на горизонте.

Когда пришел срок отдавать долг Родине, выбора для меня не существовало. Я попал на флот — честно отслужил положенный срок на дизельной подводной лодке Тихоокеанского флота. И, к удивлению многих, не разочаровался. Романтика не испарилась от суровых будней и задрапленных люков; наоборот, затянула с головой. Поэтому, когда дембельнул, я решил связать с морем всю дальнейшую карьеру. Только теперь — на гражданском торговом флоте.

Правда, судно мое носило название пафосное донельзя — «Черная Каракатица». На деле же за этим грозным именем скрывался работяга-контейнеровоз, таскавший бананы, сахар и импортные сигары из портов Карибского бассейна прямо в Россию. Романтика, конечно, приобрела вполне осязаемый коммерческий оттенок, но я не жаловался. Прошли те времена, когда матросы поголовно болели цингой, а пресную воду разбавляли ромом. Мне на судне нравилось ужасно. Чтобы вы понимали: у меня была своя личная каюта, в ней — телевизор и даже PlayStation 5. А впридачу — собственный мини-холодильник, до отказа забитый газировкой, которую мы впрок закупили еще на Ямайке. Ну чем не сказка? Приключения в реальном мире и в виртуальном тоже — после вахты запустил игру и ты уже где-то далеко, за пределами океана.

Команда подобралась на редкость крепкая и слаженная. Капитаном у нас ходил Петр Сергеевич Янковский — мужик потрясающий, под семьдесят лет, из старой гвардии. Он ходил в плаванья еще в советское время, когда деревья были большими, а компасы — честнее. По всем классическим стереотипам Янковский обожал трубку. Правда, курил ее весьма извращенным методом: крошил в нее обычные сигареты и забивал этот табачный салат. Сам он неизменно объяснял это техникой безопасности, мол, открытый огонь и тление на судне — вещь опасная, а с трубкой и контроль другой, да и матросских привычек на понюшку не распустишь.

Вторым незаменимым человеком на «Каракатице» был наш кок — Женя Егоров. Парень совсем молодой, но готовивший так, будто за его спиной стояли не судовые плиты, а лучшие рестораны Парижа. У Жени явно были все задатки для получения какой-нибудь мишленовской звезды, но почему-то его занесло к нам, посреди океана, где он колдовал над макаронами и тушенкой с таким вдохновением, будто творил высокую кухню.

Ну а ближе всех мне были двое ребят из команды, с которыми мы коротали часы вне вахты: Сеня Сергеев и Федя Симонов. Ребята золотые. Сеня был коренным владивостокцем, простым добряком с крепкими руками и неизбывной морской сметкой — просто Сеня, душа компании. А Федя — москвич, но парадоксальным образом попавший на флот после ВМФ. Никакого столичного пафоса в нем отроду не водилось: свой парень, с которым хоть в шторм, хоть в разведку.

И вот в один из таких заплывов и произошло то, о чем я до сих пор вспоминаю с леденящим липким чувством в груди.

Мы вышли из порта Матансаса на Кубе. Трюмы ломились от коробок с отборными сигарами, связок бананов и мешков с сахаром. Шли вторые сутки пути. Атлантика дышала ровно, ночная вода казалась чернильной, а воздух был густым и липким от тропической влажности. Я как раз сменился с вахты и сидел в каюте, собираясь погонять в приставку, как по судну пронесся резкий зуммер судовой связи и тревожный голос помощника капитана.

Мы высыпали на палубу. Капитан Янковский, уже раскуривающий свою фирменную трубку с сигаретным крошевом, стоял у правого борта и молча вглядывался в темноту через бинокль. Мы последовали его примеру.

Посреди бескрайней океанской глади, вдали от любых судоходных путей, дрейфовало нечто абсолютно чужеродное нашему веку.

Это был парусник. Старый, обветшалый, с перекошенными вантами и оборванными снастями, которые безжизненно свисали с мачт, словно сломанные пальцы утопленника. Деревянный корпус выглядел так, будто пробыл в воде не один десяток, а то и сорок лет — побитый ракушками, черный от соли и плесени. Но самое жуткое было выведено на потемневшем борту выцветшей, но все еще различимой краской на испанском языке: «El Albatros».

Заброшенный пиратский корабль? Призрак из учебников истории, затерянный посреди океана? От парусника веяло такой мертвой, звенящей тишиной, что у меня по спине пробежали мурашки.

Капитан Янковский снял фуражку, потер седые виски, выпустил клуб дыма и долго молчал, взвешивая все «за» и «против». Современный прагматизм спорил с застарелым морским любопытством.

— Надо проверить, не случилось ли чего, — глухо бросил он наконец, хотя в голосе его не было ни грамма азарта — только тяжелая усталость. — Вдруг там люди заперты, обезвожены или больны. Помощь на воде — святое дело.

Это было худшее решение, которое капитан принял в ту злополучную ночь.

Янковский решил самолично подняться на борт этого призрака и взял с собой троих: старпома, Федю Симонова и меня. Перед тем как спустить шлюпку, он строго приказал нашему старшему помощнику Виктору Петровичу:

— Если мы не вернемся через два часа... уходите на всех парах. И даже не думайте оглядываться назад.

Мы спустили шлюпку и через пару минут гребли уже под сенью гниющего деревянного борта. Когда пальцы вцепились в скользкие, пропитанные солью веревочные трапы, меня охватила дрожь. На самом паруснике атмосфера оказалась ничуть не лучше: всё вокруг смотрелось до того ветхим и сгнившим, будто перед нами был заброшенный исторический экспонат из музея, который кто-то случайно роняет в океан. Только вот на кинематографическую декорацию это не походило — от старых досок веяло сырой, тяжелой древностью.

Капитан Янковский, тяжелым шагом ступив на палубу, нахмурился.

— Дело неладное, — пробурчал он, выпускать изо рта струйку дыма из своей трубки. — Официально: зафиксировать широту и долготу, сделать серию снимков. Всё строго по морскому протоколу, как полагается при обнаружении неопознанных дрейфующих объектов.

Но любопытство — и старая морская жилка — быстро взяли верх. Сделав пару кадров, капитан обернулся к нам и снизил голос до полушепота:

— А неофициально... обыщем корабль. У меня на Гаити есть один знакомый деятель, настоящими современными пиратами командует. Если наткнемся на какой антиквариат, за него можно выручить кругленькую сумму. Всю потенциальную выручку за выслугу лет разделим поровну на всех.

Спустившись в кубрик, мы будто перешагнули порог времен. Перед нами предстал настоящий музей: соленая сырость, истлевшие гамаки, разбросанные по полу личные вещи экипажа, покрытые плотным слоем пыли и соли. Только вот ничего ценного на первый взгляд не было. И, что самое странное, — ни единого трупа. «Неужели за эти века всё растворилось без следа под влиянием времени?» — пронеслась у меня мысль.

Всё изменилось, когда мы пробрались в шканцы и зашли в капитанскую каюту. Самого хозяина там, конечно, тоже не оказалось, зато прямо над массивным дубовым столом висел разлагающийся тканевый флаг — класический «Веселый Роджер» на черном фоне. Вердикт стал очевиден: перед нами было настоящее пиратское судно, возможно, прямо из Золотого века пиратства.

Но главное открытие ждало нас в углу каюты. Там стоял тяжелый сундук, причём — к нашему изумлению — даже не запертый. Когда Федя осторожно откинул кованую крышку, мы ахнули: сундук доверху ломился от старинных золотых монет. Тех самых испанских дублонов в два эскудо. В обычных магазинах за них, понятно, ничего не купишь, но Янковский тут же оценил находку:

— Коллекционная ценность колоссальная. Да и просто по цене драгметалла на черном рынке за них заплатят столько, что хватит на пару жизней. Забираем.

Рядом с сундуком на столе лежал пухлый бортовой дневник в кожаном переплете. Проглядев первые страницы, мы поняли, что записи велись на английском языке — судя по всему, несмотря на испанское название корабля, экипаж или последний капитан были британцами. В конце одной из страниц отчетливо читалось имя: Эдвард Гаррисон.

Времени на детальное чтение в мрачном, скрипящем трюме не было. Мы быстро забрали сундук и дневник с собой на шлюпку, вернулись на «Каракатицу» и, выполнив формальности, зафиксировали координаты по протоколу, сделали итоговые фото и передали данные береговой охране Кубы.

Команда на «Черной Каракатице» уже сгорала от любопытства. Сеня и кок Женя встретили нас у борта с вытаращенными глазами.

Янковский не стал делать из этого великой тайны, хотя и сбавил тон:

— Нашли настоящий пиратский клад. Совсем как в книгах, ребята. И судовой журнал капитана Гаррисона. С дневником я позже сам разберусь.

А затем Янковский вызвал старпома и скомандовал изменить маршрут:

— Делаем внеплановую остановку в одном из портов Гаити. Там как раз обитают те самые мои знакомые, которые с радостью и без лишних вопросов купят всё это золото.

Команда гудела от восторга, предвкушая небывалый куш. И только у меня в каюте, пока на экране телевизора горела заставка PlayStation, было не по себе. В голове крутился один и тот же вопрос: почему незапертый сундук с золотом так и остался лежать в каюте, а с самого корабля бесследно исчезла вся команда?

Следующее утро выдалось на редкость душным и липким. Мы с нетерпением ждали вестей с Большой земли, но официальный ответ от береговой охраны Кубы, прилетевший по спутниковой связи ближе к полудню, заставил нас недоверчиво переглянуться.

По их словам, в указанном квадратном секторе Атлантики — абсолютно чистая вода. Никаких дрейфующих объектов, никаких следов старого парусника. Радары и посты наблюдения ничего не зафиксировали.

— Призраки, мать их, — сплюнул Сеня за обедом в кают-компании.

Но настоящие вопросы начались позже, когда капитан Янковский до конца расшифровал и перевел бортовой дневник Эдварда Гаррисона. Обычные записи старого морского волчары: будни пиратского ремесла, сухое описание захваченных испанских галеонов, штормы, мелкие стычки. Никакой мистики. Но ближе к концу страницы начали пестреть деталями, проясняющими историю «Альбатроса».

Оказалось, этот корабль Гаррисон отбил у испанцев, переименовав на свой лад. И самое главное — тот самый тяжелый сундук с дублонами. Судя по записям, Гаррисон водил знакомство с самим Эдвардом Тичем, легендарной «Черной Бородой», и эти монеты он с какой-то целью передал ему. Последние строки дневника датировались началом XVIII века: команда готовилась обойти Багамы и взять курс на Нассау — ту самую вольную пиратскую республику, где флибустьеры пытались установить свои законы. Но до Нассау «Альбатрос», судя по всему, так и не доплыл.

Днем мы еще шутили над этим, разбирая старые карты и поглядывая на блестящее золото в трюме. Но когда солнце завалилось за горизонт, а Атлантику заволокло непроглядной чернотой, жуткая шутка превратилась в кошмар.

Меня разбудили среди ночи. В каюту влетел бледный, трясущийся дежурный матрос и с порога закричал:

— Живо на мостик! Капитан велел всех поднять!

Мы высыпали на палубу впопыхах, кутаясь в куртки поверх футболок. На мостике стояла звенящая, могильная тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом судовых дизелей. Капитан Янковский стоял у крыла рубки, вперив взгляд в темноту кормы. В его ослабевших пальцах дрожала та самая трубка с сигаретным табаком — и через секунду она со стуком выскользнула из рук, разлетевшись исккрами о железный настил.

Мы подошли к борту и всмотрелись в ночную мглу.

Морской горизонт рассекал силуэт. Тот самый.

Позади нашего современного, мощного теплохода, разрезая пенный кильватерный след, на всех парах шло привидение. Его обветшалые, полусгнившие паруса, изорванные в клочья ветками веков, были надуты несуществующим ветром. Древнее дерево скрипело так громко, что этот звук, казалось, пробивался сквозь рев моторов «Черной Каракатицы». На черной мачте, едва различимая в лунном свете, трепетала грязная тряпка с оскаленным черепом.

«Альбатрос» не просто догнал нас. Он шел ровно след в след, не отставая ни на метр, словно привязанный к нам невидимым стальным канатом.

«Альбатрос» сокращал расстояние с каждым ударом сердца, и от одного этого зрелища кровь стыла в жилах. Деревянная калоша из восемнадцатого века, обветшалая и полусгнившая, резала воду со скоростью в 22 узла — показатель, недоступный нашему современному теплоходу даже на форсаже. Законы физики для этого призрака словно не существовали. Сказать, что команда была напугана — не сказать ничего. Сеня вжался в переборку мостика с таким лицом, будто уже прощался с жизнью, а кок Женя тихо шептал какие-то молитвы, судорожно сжимая в руке кухонный тесак.

Но настоящий шок наступил, когда с парусника сверкнули багряные вспышки.

Из пушек, мать твою. Полыхнуло пламя, грохнул оглушительный, раскатистый залп, и над ночной Атлантикой пронесся тот самый сухой, свистящий звук летящего чугуна, от которого в жилах стынет кровь.

Что мы могли противопоставить этой чертовщине? Мы — мирное торговое судно, груженое бананами, сахаром и сигарами, а преследовал нас настоящий Летучий Голландец.

Янковский, мгновенно растерявший всю свою капитанскую вальяжность, орал во весь голос:

— Виктор Петрович! Связь! Живо!

Старпом бросился к рубке. Капитан приказал слать всё и всем: официальный сигнал бедствия береговой охране Кубы и параллельно — тот самый «неофициальный» сигнал по закрытым каналам тем самым гаитянским дельцам, которые крышевали сомнительные сделки.

Вторым залпом «Альбатрос» ударил точнее. Чугунные ядра со страшным грохотом врезались в борт «Черной Каракатицы». Конечно, стальное судно — это не хрупкая деревянная обшивка парусника, на сквозной пробой рассчитывать не приходилось, но чудовищная кинетическая энергия ядер оставила в металле глубокие вмятины, содрала краску и разорвала часть лееров. Обшивка гудела, как гигантский колокол.

Судя по всему, поняв, что на расстоянии пушки не могут пустить наш современный теплоход ко дну, загадочная «команда» сменила тактику.

Раздался металлический скрежет, перекрывший рев моторов. По правому борту что-то тяжело ударило раз за разом.

— Абордаж! — заорал Федя, указывая в темноту.

Из черной пелены тумана на палубу нашего судна полетели массивные железные кошки на просмоленных канатах. Зубчатые крюки впились в стальные поручни и палубный настил.

Мы смотрели на натянутые, вибрирующие канаты, уходящие в непроглядную тьму к призрачному паруснику, и в горле стоял ком. Оставалось только гадать, какие именно твари сейчас полезут по ним наверх.

По канатам на палубу «Черной Каракатицы» полезло то, чему не должно быть имени. Высушенные до состояния мумий, пропитанные вековой солью, водорослями и черным илом тела матросов Гаррисона карабкались по канатам с жуткой, нечеловеческой проворностью. В пустых глазницах мертвецов мерцал зловещий, фосфоресцирующий свет.

Первой жертвой пал Сеня. Бедняга просто застыл у фальшборта, в ужасе глядя на поднимающуюся со дна океана историю. Он до последнего отказывался верить в реальность происходящего, принимая это за коллективный психоз или галлюцинацию, хотя ему изо всех сил орали, чтобы он уходил.

Один из мертвецов, бесшумно перемахнув через леера, сделал молниеносный выпад ржавой абордажной саблей. В следующее мгновение голова Сени покатилась по палубе и полетела за борт, в темную пену кильватера.

Кровь стыла в жилах. Вся команда в ту же секунду поняла: дело дрянь. Это были не иллюзии и не призраки, сквозь которых можно пройти — они были вполне себе реальными, смертоносными и ужасающими существами из плоти, соли и гнили.

Я бросился к своей каюте, заскочил внутрь и запер дверь на тяжелый замок. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял оглушительный звон, а в голове билась паника: что делать?!

На глаза попался пожарный топор на стене в коридоре — я успел схватить его перед тем, как захлопнуть дверь. Но уже через секунду горькая усмешка искривила мои губы. Ага, а толку от этого топора?

Это же не сомалийские пираты из новостей, на которых рассчитаны современные протоколы безопасности торговых судов. Перед нами были ожившие утопленники из XVIII века. Разве их вообще можно убить обычной сталью? Отрезать им руки или ноги — и они, наверное, продолжат ползти. А попытаться договориться с безмолвными кусками гнилой плоти и подавно было не о чем.

Снаружи, по ту сторону тонкой металлической двери каюты, уже раздавались тяжелые, шаркающие шаги и скрежет когтей по железу. Они шли на запах живой крови. И моя PlayStation, тихо мерцающая в углу экрана, казалась сейчас приветом из какой-то абсолютно недосягаемой, мирной жизни.

Думай, Павлик, думай, — крутилось в голове, пока за дверью металл жалобно скрежетал под когтями нечисти. — Ты же на военном флоте служил, вспомни хоть что-нибудь путное!

И память, подстегиваемая выбросом адреналина, услужливо подбросила образ седого, пропахшего махоркой старика из учебки. Капитан 1-го ранга Трофимов Валентин Александрович. Лютый был мужик, зверь, которого курсанты боялись до икоты, но предмет свой знал назубок. На лекциях по живучести корабля он любил приговаривать: «Если вас зажали в отсеках, а до манаток и автоматов не дотянуться — не паникуйте. Корабль — ваш бронированный дом, и у него есть зубы». И рассказывал байку про экстренную активацию системы объемного пожаротушения и водяной защиты верхней палубы, способную в случае бунта или абордажа буквально смыть все живое (или неживое) с бортов.

Тогда весь взвод тихонько хихикал над этим «военным маразмом», а сейчас... Сейчас этот совет казался мантрой спасения. Хвала тебе, святой человек, Валентин Александрович.

Других вариантов всё равно не было. Пожарный топор для оживших трупов из XVIII века — мертвому припарка, а сидеть в каюте и ждать, пока они прогрызут металл — верная смерть.

Я глубоко вдохнул, перехватил рукоять топора поудобнее, зажмурился на секунду и стал отсчитывать про себя:

Раз... Два... Три!

Резко распахнув дверь каюты, я выскочил в полутемный коридор. Навстречу мне, волоча по железному полу ржавую саблю, шагал один из матросов Гаррисона — высохший, серый, с фосфоресцирующими глазницами. Не раздумывая, я со всей дури саданул его обухом топора прямо по гниющему плечу, отчего мертвяк лишь пошатнулся, но не упал. Задерживаться было нельзя. Перепрыгнув через его неуклюжий выпад, я рванул по знакомому лабиринту коридоров к машинному отделению.

Сердце колотилось где-то в глотке, в ушах шумела кровь. Добраться до пульта системы пожаротушения — вот моя единственная задача.

Пробиваясь к машинному отделению, на моем пути вырос еще один урод. Путь преградил очередной зомби-пират, заступив дорогу своим высохшим, пропахшим тленом телом.

Была не была! Зажмурившись от страха и злости, я изо всех сил размахнулся пожарным топором и со всего маху обрушил его на шею твари. Бам!

И, черт возьми, это сработало. Голова отлетела в сторону, а безголовое туловище мешком рухнуло на стальной настил, мгновенно затихнув и не подавая никаких признаков жизни. Оказывается, старая добрая анатомия работает даже на проклятых мертвецах из прошлого, если приложить достаточный урон. Чувствуя дикий прилив адреналина, я нагнулся, подобрал оброненную им ржавую абордажную саблю и с мрачным удовлетворением подумал: «Это тебе за Сеню, уродец морской».

С саблей в одной руке и топором в другой я наконец добежал до заветной двери машинного отделения и дернул за ручку.

Внутри меня ждал сюрприз. В углу, забившись между тяжелыми пультами и дрожа от страха, сидели наши — Федя и старпом Виктор Петрович.

Накинувшись на них с вопросами, как они вообще выжили, я услышал в ответ сбивчивый рассказ: они сообразили, что единственный шанс спастись — это добраться до машинного отделения и запустить мощные системы корабля. По пути им тоже пришлось несладко.

— И на борту пару этих тварей мы зарезали, — тяжело дыша, добавил Федя, сжимая в окровавленных руках тяжелый гаечный ключ. Выглядели оба так, будто прошли через мясорубку.

Я окинул взглядом тускло мисающие аварийные лампы и холодные железные стены отсека. В голову закралась липкая, отчаянная мысль: черт, неужели мы правда просто сдохнем вот так? Посреди глухого океана, зажатые между призрачным галеоном и собственным безумием. А наши растерзанные трупы потом найдет какая-нибудь береговая охрана, которая даже в страшном сне не представит, какая чертовщина здесь разыгралась.

Собравшись с духом, я выпалил свой план:

— Слушайте сюда! Трофимов в училище учил, что при абордаже на флоте используют систему водяной защиты и пожаротушения. Нам надо врубить её на полную мощность, чтобы этих тварей просто смыло за борт!

Старпом помрачнел еще сильнее и скептически поморщился:

— Дохлый номер, парень. Вдруг вообще для них эта вода как с гуся вода? Это же ходячие трупы, сука, а не обычные бунтари! Им ваши брандспойты — что слону дробина!

Я посмотрел на него в упор, тяжело опираясь на саблю:

— А у тебя есть идеи получше? Сидеть тут и ждать, пока они выломают дверь?

Виктор Петрович замялся, переглянулся с Федей, который уже кивал в знак согласия, и глухо бросил:

— Вообще-то... нет. Нету идей.

— Тогда нечего рассуждать! — крикнул я, бросаясь к главному пульту управления. — Навалились все, запускаем общее пожаротушение!

Систему пожаротушения мы вдарили на полную, но радость от устроенного на палубе шторма длилась ровно до того момента, пока судно не содрогнулось от нового жуткого удара. «Альбатрос» пошел на таран.

От чудовищной кинетической энергии старого галеона и собственных повреждений от пушечных ядер в машинном отделении взвыли аварийные сирены. Гидравлика дала сбой: тяжелые стальные переборки, заклинив от перекоса корпуса, с грохотом сорвались с направляющих и запечатали все выходы.

Мы оказались в западне.

Внутри раскаленного, пропахшего соляркой отсека мгновенно стало душно. Вода из пробитых труб начала быстро прибывать, смешиваясь с мазутом. Началась отчаянная, звериная борьба за жизнь. Мы ломали ногди, сдирали кожу в кровь, пытаясь домкратами, ломами и голыми руками сдвинуть тяжелые заклинившие листы металла. Каждая минута казалась вечностью, а воздух в ловушке становился всё более густым и тяжелым.

Мы выбрались. Но эта победа стоила нам слишком дорого.

Виктор Петрович... старпом не выдержал. Когда тяжелая стальная балка поддалась под нашим общим нажимом, открывая узкую щель наружу, старик уже не мог подняться. Его сердце, измученное годами в море, бессонными ночами и этим безумным ужасом, просто остановилось прямо в грязной воде на полу машинного отделения. Мы пытались вытащить его наверх, к свету, но в холодных глазах Виктора Петровича уже не было жизни.

Мы вывалились в коридор мокрые, грязные, пропахшие солью и гарью. Нас осталось двое — я и Федя.

В ушах стоял жуткий звон, а на душе скребли кошки. Мы только что победили мертвецов с призрачного парусника, но потеряли человека, который вел это судно. И самое главное: поднимая глаза на приборы, мы понимали, что «Альбатрос» никуда не делся. Он все еще здесь, привязанный к нам невидимой нитью, и требует окончательной расплаты.

Пожаротушение действительно сработало идеально, обрушив на палубу тонны воды и смыв бо́льшую часть нежити за борт. Мы на мгновение выдохнули, думая, что победили.

Но это была иллюзия. Мокрые, облепленные водорослями и тиной, эти твари цеплялись за леера, карабкались обратно и неумолимо пробирались на борт «Черной Каракатицы», не чувствуя ни боли, ни усталости.

И тут произошло то, от чего кровь в жилах окончательно застыла.

С обветшалой палубы «Альбатроса» на наш стальной борт ступил он. Главный. По крайней мере, выглядел он точь-в-точь так, как описывали в судовом журнале: высохший, страшный, но в истлевшем капитанском колониальном кителе и треуголке. Сам Эдвард Гаррисон.

Мы с Федей замерли у надстройки, сжимая в руках кто топор, кто кусок арматуры, готовые к последнему бою. Но мертвый капитан даже не посмотрел в нашу сторону.

Неожиданно — вопреки всякой логике и здравому смыслу — это чудовище заговорило. В отличие от немых, мычащих матросов, голос Гаррисона звучал хрипло, надтреснуто, будто шуршание сухих листьев по камням, но вполне разборчиво. На чистейшем староанглийском языке он потребовал одного:

— Ведите меня к вашему капитану.

Он требовал встречи с Янковским, словно прибыл не с абордажем, а на официальные дипломатические переговоры.

Дверь капитанской каюты с грохотом распахнулась, и на палубу выбежал Янковский. В руках он сжимал старенький охотничий карабин, но при виде фигуранта в треуголке его пальцы ослабли, а стволы уткнулись в металл настила.

Капитан смог выдавить лишь одно:

— Капитан Гаррисон?..

Чудовище медленно склонило голову, и из его высохшей гортани вырвался звук, похожий на скрип ржавых петель:

— Да.

Янковский тяжело сглотнул, перевел дыхание и судорожно перешел на английский. Голос его дрожал, но старый моряк изо всех сил пытался сохранить капитанское достоинство перед нечистью:

— Чего вы от нас хотите?! Это гражданское торговое судно XXI века! Мы не воюем с вами!

Гаррисон сделал медленный шаг вперед. Фосфоресцирующий свет в его пустых глазницах вспыхнул ярче, а губы, обтянутые пергаментной кожей, искривились в подобии усмешки:

— У вас то, что вам не принадлежит. Золото Эдварда Тича. Знаете, что будет, если он до вас доберется?

Янковский опешил, отступая на шаг к нам с Федей:

— Черная Борода давно погиб вместе со своим кораблем! Прошли сотни лет! Вы тоже в этом мире быть не должны... Вы же... вы же умерли!

— И вы сгинете вместе с ним. Это не чья-то мошна — это казна всей Пиратской Республики. На кого вы гнете спину? На британскую корону? На испанского короля? На Португалию?

— На Россию. Мы можем договориться, капитан? Нет больше вашей Пиратской Республики. И короны британской тоже на этих берегах не сыскать.

— Как... Разрази меня гром... Каков же счет годам? Отвечай!

— Триста лет минуло, не меньше.

— Каким образом?.. Карамба... Выходит, что же тогда стряслось... той июльской ночью двадцать первого года?..

И судя по всему, аварийный сигнал всё-таки пробился сквозь мертвый эфир. Из темноты, рассекая свинцовые волны, к нам приблизились силуэты катеров береговой охраны Кубы.

Когда они взобрались на борт «Черной Каракатицы», они замерли, отказываясь верить собственным глазам. Но оцепенение длилось секунду. Поняв, с чем столкнулись, кубинцы вскинули оружие и открыли шквальный огонь по этой нежити.

И это стало их смертным приговором.

Они даже не успели перезарядиться. Мертвые пираты налетели на них с диким, нечеловеческим оскалом и разорвали моряков в клочья прямо на стальной палубе, среди брызг крови и соленой воды. И черт возьми... неужели кубинцы всерьез отправили на перехват всего два катера и горстку парней? Какая-то злая шутка. Словно нас решили списать в утиль разом.

Глядя на эту бойню, я понял с жуткой, кристальной ясностью: нам не жить. Мы здесь сдохнем.

Это была последняя мысль, пробивавшаяся сквозь панический гул в ушах. И в этот момент перед глазами, как в ускоренной перемотке, промелькнула вся жизнь.

И конечно же, в ней было море. Чертово, бездонное, пропахшее мазутом, солью и гнилью море — его оказалось слишком много, чтоб его мать. Будь они прокляты, эти детские писатели из зачитанных до дыр затрепанных книг, которые вдолбили мне в голову эту дурацкую, романтичную мальчишескую блажь. Жажду дальних странствий, парусов и приключений.

Вот к чему всё это привело. На ржавой палубе погибающего судна, в пасти у ожившего кошмара трехсотлетней давности.

Сигнал о помощи... Да какая тут помощь. Вот вся помощь и все её последствия. Сеня... И... Другие.

Но в самый безнадежный момент из ночной мглы вынырнул силуэт. Нас шел спасать не катер береговой охраны, а силуэт крупного корабля. Военный эсминец — потрепанный, старой, почти допотопной постройки, словно сошедший со страниц книг по холодной войне.

Он не стал церемониться. Этот металлическо-ржавый монстр на полном ходу влетел в бок призрачного галеона, издав скрежет рвущегося железа. От чудовищного тарана «Альбатрос» раскололся надвое, осыпая темную воду обломками и мертвыми телами.

А когда я всмотрелся в корму подошедшего эсминца, у меня отвисла челюсть. На мачте развевался самый настоящий, пиратский Веселый Роджер.

С борта военного корабля на нашу палубу стали спускаться люди. Картина была сюрреалистичной: чернокожие парни в ярких гавайских рубашках, темных солнцезащитных очках, майках и... шлепанцах. Стало предельно ясно: это те самые старые знакомые капитана Янковского с Гаити.

И они знали, что делали. Парни открыли огонь на поражение, целясь исключительно в головы оживших мертвецов. Отрезвляющая тактика сработала безупречно. Первым под их выстрелами рухнул рассыпающийся на прах капитан Гаррисон, а вслед за ним — и вся его команда.

Невероятно. Трехсотлетнее проклятие, ужас, перед которым содрогнулось само время... И его развеяли какие-то карибские пираты в шлепанцах?

По трапу с эсминца спустился тот, кто явно был здесь главным. Огромный, жутко перекачанный мужик в военном берете и... строгом пиджаке поверх гавайки. Лицо его было изрезано шрамами.

Янковский, потерявший за эту ночь всякую солидность, бросился к нему в объятия и так долго и крепко жал руку, что казалось, будто они не виделись целую вечность. Переведя дух, капитан обернулся к нам — уцелевшим членам экипажа — и кивнул на гостя:

— Знакомьтесь, парни. Это Анри Лафонтен. Глава гаитянских пиратов.

И тут же гордо кивнул на пришвартовавшийся рядом эсминец:

— А вот это... его флагман. «Жан-Жак Дессалин».

После этого Лафонтен и Янковский удалились в капитанскую каюту, затворив за собой дверь. Нам было велено просто прийти в себя и отойти от пережитого шока. Но как тут отойдешь, когда перед глазами все еще стояли ожившие трупы, рассыпчатые кости Гаррисона и кровь на металле?

Я сидел на палубе, оторванного от реальности, и умолял стоявшего рядом пирата дать закурить. Тот, смуглый парень в выцветшей майке и бандана, молча сунул мне в пальцы помятую сигарету и чиркнул зажигалкой. Я затянулся едким дымом, глядя на темную воду, и пытался уложить в голове ВСЁ, что произошло за эту безумную ночь. Так мы и сидели вповалку на палубе — уцелевшие моряки торгового судна и современные карибские пираты.

Час спустя дверь каюты скрипнула. Янковский вышел на палубу — бледный как полотно, измотанный, а следом за ним появился Лафонтен. Они коротко, по-братски распрощались. Пиратский эсминец «Жан-Жак Дессалин» тихо, без лишнего шума развернулся и уплыл в ночную темноту по своим делам. Только вот старинный сундук с золотом они забрали с собой.

Капитан собрал нас вокруг себя и заговорил тяжело, чеканя каждое слово:

— Пиастры отправятся на Нассау, туда, где им самое место. За всё случившееся ответственность пираты берут на себя. Лафонтен велел придерживаться одной легенды: нас попытались ограбить местные бандиты или пираты, но ничего ценного на борту не нашли. А еще... он рассказал, с чем именно мы столкнулись.

Янковский тяжело выдохнул и обвел нас мрачным взглядом:

— Тот парусник... это был Летучий Голландец. Самый настоящий. Точнее, бывший корабль испанского королевского флота El Hollandes Errante. В Золотой век пиратства им владел Эдвард Гаррисон — жестокий флибустьер, который держал команду в ежовых рукавицах. Это он прикарманил испанца и переименовал его в «Альбатрос».

Капитан сделал паузу, словно собираясь с силами:

— Однажды этот ублюдок вез с Ямайки молодую пару и общак Пиратской Республики. Девушка приглянулась Гаррисону, и он хладнокровно убил ее суженого прямо на глазах, а сам сделал ей предложение. Но она не сдалась — взяла и бросилась за борт. А в ту же ночь судно попало в шторм. Команда взбунтовалась, требуя повернуть назад, но разъяренный смертью девчонки Гаррисон перестрелял всех несогласных и выкрикнул проклятие: мол, пока они не доберутся до Нассау, никто из них не сойдет на берег. Накликал беду и на себя, и на всех остальных. С тех пор они и бороздят Карибский бассейн.

Янковский горько усмехнулся, глядя на темные волны за бортом.

— Откуда Лафонтен всё это знает? Он в молодости служил на гаитянском флоте при Дювалье, а там такие легенды передают из уст в уста. И самое главное... мы не избавились от них навсегда. Это лишь временная передышка. Они вернутся, только никто не знает когда. Они прикованы к своему проклятому маршруту, и до Нассау им плыть вечно — добраться туда им не суждено. Кто-то другой еще встретит этот парусник. Мы не первые, и далеко не последние.

Примерно такая ужасная правда стояла за этим паранормальным кошмаром. Переведя дух, мы передали в эфир повторный сигнал бедствия — уже по новой легенде, продиктованной гаитянами: мол, на нас напала банда Лафонтена, ограбила, устроила пальбу и скрылась.

Возвращаться в воды Карибского бассейна Янковский наотрез отказался. Старый капитан после той ночи панически, до холодного пота боялся второго пришествия «Альбатроса» — впрочем, как и все мы, оставшиеся в живых члены команды. Поэтому «Черную Каракатицу» с исковерканным боком и гарью на палубе повели в другую сторону, волоча через океан на буксире, пока не добрались до ремонта в каком-то африканском порту... Вроде бы в Баконго.

А по возвращении в Россию мы всем составом разом списались на берег. Все до единого, кто уцелел в той мясорубке.

И что теперь я? Я вернулся в родной город, который от любого моря находится на таком расстоянии, что о соли и штормах здесь помнят только по книжкам. Устроился обычным грузчиком на самый обычный земной склад — таскай коробки, перебирай паллеты, живи тихо и незаметно.

Но «Альбатрос» так и живет во мне. Не отпускает.

Представляете? Как-то раз ехал на велосипеде мимо местного заброшенного озера, заросшего камышом. Обычный тихий водоем, где от силы караси водится. Поворачиваю голову — а он там. Стоит прямо посередине этой мелкой лужи. Огромный, давящий своим нереальным, жутким гигантизмом, с обветшанными, пробитыми ядрами парусами, сочащийся вековой сыростью и тлением.

Сердце тогда рухнуло куда-то в пятки. Наверняка ведь поднял с земли камень, швырнул его туда и убедился, что это всего лишь морок, когда булыжник просто упал сквозь призрачный корпус, не встретив преграды. Обычная иллюзия, нервы, мозг выжившего после пережитого ужаса.

Но я смотрю на это и всё думаю... Неужели этот проклятый пиратский корабль может вот так легко восстанавливаться, являясь в самых неожиданных местах, далеко за пределами океана? Не зря же Лафонтен предупреждал: они возвращаются. Рано или поздно. Как и их проклятый экипаж.