Пуририн

Меня зовут Минато Хино, и три года назад я считал себя гением маркетинга. Свежие идеи, крупные бренды, постоянный дедлайн и вечный поиск «озарения». В попытке расширить сознание и выдать очередную гениальную концепцию для рекламы я по дурости купил траву. Озарение-то меня посетило, а следом за ним — полиция.

Вместо уютного офиса с кофемашиной я отправился за решётку. Три года по статье за хранение, бок о бок с боевиками из якудза, серийными убийцами и прочими отбросами общества. В тюрьме я усвоил главное правило: не задавать лишних вопросов, не лезть не в своё дело и считывать угрозу до того, как тебе прилетят первые проблемы.

Когда я вышел по УДО, реальность быстро поставила меня на место. Бывший зек никому не нужен. Деньги таяли, отметки у инспектора приближались, а судимость закрывала любую нормальную работу. Пока я не наткнулся на странную вакансию от Himeno Animation. На сайте откровенно висела строчка: «Рассматриваются кандидаты с судимостью». Для аниме-студии, которая обычно бережёт свои авторские права и секретные разработки как зеницу ока, это выглядело дико. Но у меня не было выбора.

Здание студии встретило меня атмосферой какого-то нервного хаоса. Внутри царил душный полумрак, перемешанный с запахом растворителя, перегретого пластика и дешевого растворимого кофе. Сотрудники выглядели не просто уставшими — они были истощены. У аниматоров и раскадровщиков под глазами висели синяки величиной с кулак, они оглядывались на каждый шорох и говорили исключительно полушёпотом. Повсюду на стенах висели плакаты их нового флагманского проекта — «Мисаки Пуририн». С постеров мне улыбалась гипертрофированно милая школьница-волшебница с огромными розовыми глазами, которая, судя по анонсам, должна была «взорвать» весенний сезон.

Собеседование прошло до абсурда быстро. Кадровик — бледный мужчина с нервным тиком и залысинами — даже не стал читать моё резюме. Едва увидев справку об освобождении и штамп УДО, он вздохнул с таким глубоким облегчением, будто я был его спасителем.

— Отлично. Хино-сан, работа ночная, смены длинные. Оплата наличными сразу после каждой смены, — тараторил он, суя мне на подпись документы. — Плюс предусмотрена фиксированная надбавка за вредные и опасные условия труда.

Я на секунду замер с ручкой в руке.

— За опасные условия? Обычному ночному сторожу в аниме-студии?

— Специфика здания, — быстро промямлил он, избегая моего взгляда. — Проводка старая, ночью темно, декорации, коробки… Главное — не задавать лишних вопросов, сидеть на посту и не мешать. Справитесь?

За такие деньги и с ежедневной оплатой я был готов охранять хоть ядерный реактор. Я поставил подпись, забрал ключи и связку инструкций, радостный от того, что проблема с деньгами решена.

Выйдя на улицу через служебный вход, я достал сигарету и жадно затянулся. Около курилки стояли двое сотрудников студии — совсем молодые парни, но выглядевшие так, будто не спали всю последнюю неделю. Они судорожно оглядывались по сторонам, и я, оставаясь в тени прохода, поневоле услышал их разговор.

— А Пуририн сегодня не заходила? — вполголоса спросил один, кусая губы.

— Заходила, сигарету просила, — ответил второй. Его руки заметно дрожали, когда он пытался выбить пепел. — Плохая девочка, сразу видно…

— И ты дал?!

— А как не дать? Не знаю, что будет, если этой твари отказать… Закурила, затянулась, ещё и с удовольствием таким. И смеялась так жутко, мол: «Сато-сэмпай, ахах, мерзкий, мерзкий, мерзкий»…

Я замер с сигаретой у рта. По телу пробежал странный холодок. Назвать рисунок «тварью» и обсуждать, как персонаж аниме стреляет сигареты в курилке — звучало как бред переутомленных фанатиков. Но ужас в голосе этого парня был абсолютно настоящим. Такой же животный страх я видел у сокамерников в тюрьме, когда они сталкивались с кем-то действительно опасным.

Тогда я ещё не знал, что эта «надбавка за опасность» — лишь жалкие гроши за тот кошмар, в который я добровольно шагнул.

Первая смена началась рутинно. По контракту мне полагалось лениво сидеть в кабинете охраны, мониторить камеры и делать плановый обход здания каждые два часа. Сигареты, горячий кофе и пара томов захватывающей манги помогали убивать время, да и ночное бодрствование после тюрьмы не казалось чем-то новым. Первые два часа прошли в абсолютной тишине.

Настоящая дичь началась во время первого обхода.

По всей студии были развешаны промопостеры с Пуририн, а на столах в открытом рабочем офисе валялись листы с раскадровками. Я остановился у одного из столов. Наброски изображали черноволосую старшеклассницу в строгой школьной форме, но с пропорциями груди какого-то вселенского, гипертрофированного размера. Ууух, а на других листах, где она уже красовалась в костюме девочки-волшебницы, откровенность наряда вообще балансировала за гранью приличного.

Из чистого любопытства я наклонился ближе, рассмотрел детали, даже взял в руки пару листов. И в этот момент прямо за спиной раздался тонкий, девчачий смех:

— Ихихихи.

Я резко обернулся — в проходе между рядами столов не было ни души. Галлюцинации? Сказалась бессонница и нервы? Вероятно. Я попытался успокоить себя, вернул листы на стол и бросил взгляд на бумагу.

На свежем эскизе, прямо поверх наброска, корявым, но чётким почерком было выведено: «Хино-сэмпай, я здесь».

Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. В пустое, запертое на ночь здание кто-то проник. И этот кто-то не просто слонялся по этажам, а уже знал моё имя. В голове пронеслись худшие мысли: не выследили ли меня старые знакомые? Кому я успел насолить?

Единственное, на что хватило выдержки — процедить в зловещую тишину офиса:

— Кто здесь?

Ответ прилетел из темноты коридора, отражаясь от стен гулким эхом:

— Это я, Пуририн.

— Какая, блять, Пуририн?! Покажись, кто ты?! — голос сорвался на хрип.

Ответа не последовало. Только густая тишина ночной студии.

Оставаться там больше не хотелось ни секунды. Я сорвался с места, быстрым шагом вернулся в свою каморку и запер дверь на ключ, провернув задвижку.

Но в самой каморке было окно, выходившее во внутренний двор или соседний пролет коридора — сейчас это казалось худшим архитектурным решением в мире. Просидев около часа с трясущимися руками и пытаясь унять бешеный стук сердца, я боковым зрение уловил движение.

За стеклом, легко скользя по карнизу или стене, промелькнул низкий силуэт. А следом в тишине вновь раздались те же самые мерзкие, заливистые смешки.

И через час по графику снова наступал обход. Идти в это жуткое место не хотелось категорически. Хорошо хоть до конца смены оставалось всего часа четыре. Произошедшее ночью я поспешил списать на банальные галлюцинации от недосыпа или долгосрочные последствия бурной молодости. Организму свойственно сбоить, когда нервы на пределе.

Успокоив себя этой мыслью, я вздохнул и перед самым выходом из каморки бросил в пустоту:

— Эх, сейчас бы энергетика, холодного...

Сам обход прошёл на удивление гладко и без происшествий. Я заглянул в тот самый рабочий офис — листка с надписью на столе не было. Привиделось и это? Выходит, крыша окончательно едет от одиночества и стресса. С облегчением выдохнув, я направился обратно в свою каморку.

Но едва я приблизился к двери, как в тишине коридора послышался знакомый девчачий смешок — только теперь он звучал удаляясь, будто кто-то только что спрыгнул со стула или скрылся за поворотом.

Я рывком открыл дверь, влетел внутрь и замер.

На моём рабочем столе, прямо посреди раскиданных бумаг, стояла банка «Ред Булла». Холодная, покрытая испариной, из местного холодильника в комнате отдыха. И не стандартная маленькая, а увесистая баклага объемом ровно на пол-литра.

Рядом с ней лежал аккуратно оторванный листок бумаги. Я дрожащими пальцами подтянул его к свету. На нём было выведено всё тем же кривым, но отчётливым почерком:

«Хотел? Пей. С кухни достала».

Оставшиеся часы смены пролетели в тяжелом, липком оцепенении. Появление напитка по моей личной просьбе окончательно меня ошарашило. Сам «Ред Булл» из воздуха материализоваться не мог, но жажда и стресс взяли своё. Поколебавшись, я всё-таки вскрыл банку, сделал несколько жадных глотков и, глядя в пустоту каморки, тихо процедил невесть кому:

— Спасибо…

Наконец, смена подошла к концу. Здание студии начали заполнять сотрудники дневной смены. Среди них появился и мой сменщик — дневной охранник по имени Сатору. Не выдержав, я подхватил его под локоть и предложил выйти на улицу покурить на пару слов. У курилки я во всех подробностях вывалил ему всё, что произошло за эту ночь: и про смешки, и про надписи, и про банку из закрытого холодильника.

Сатору выслушал меня с абсолютно непроницаемым лицом, затянулся сигаретой и лишь пожал плечами:

— Чувак, я работал в ночную смену до тебя. Ничего подобного у нас не было. Ты вообще уверен, что никто со стороны не пролез? Твоя недоработка, между прочим, если ты какого-то придурка в здание допустил.

Он говорил уверенно, но я сразу заметил, как он нервно ёрзает, переминается с ноги на ногу и избегает прямого взгляда. Сатору явно вручную пытался замять тему и нагло лил мне в уши враньё.

В этот момент из дверей выскочил кадровик — Сабуро. Он подошёл к нам и, как и обещал, отсчитал мне полную сумму за смену прямо в руки, вместе с той самой «надбавкой за опасность». Пользуясь случаем, я переключился на него и клятвенно заверил, что все входы были заперты и никто посторонний в здание не проникал. Но добавил, что шутник в здании всё же есть — некто женским голосом называл себя «Пуририн-чан».

Сабуро замер на секунду, после чего обменялся с Сатору едва заметным, быстрым взглядом.

— Ну… может, заснул и привиделось? — пожал плечами кадровик, растягивая фальшивую улыбку. — Вон, оглянись вокруг: работа над этим тайтлом у нас кипит день и ночь, всё этим персонажем пропитано. Вот мозг и выдал глюк с непривычки. Кстааати… по-хорошему за сон на рабочем месте можно и из выплаты вычесть. Но так как факт не доказан, в этот раз делать этого не будем. Всё, Хино-сан, свободен. Приходи сегодня в двенадцать ночи опять, и чтобы больше я подобного бреда от тебя не слышал.

Я сжал в кулаке заработанные купюры. Они оба знали. Знали куда больше, чем пытались показать.

Вернувшись домой после сумасшедшей смены, я первым делом заскочил в комбини за лапшой быстрого приготовления и двумя банками пива — моим стандартным завтраком-обедом. Всю дорогу до дома я изо всех сил пытался внушить себе, что ночные шумы, надписи и смешки — просто галлюцинации от бессонницы и нервного истощения. Да только проклятая пол-литровая банка «Ред Булла», которая материализовалась буквально из ниоткуда точно не давала соврать.

«Ладно, — думал я, — крепкий сон всё расставит по своим местам».

Проснулся я около двух часов дня. В квартире стояла тяжёлая, душная тишина. Я заварил лапшу, щелкнул металлической язычком банки и включил телевизор, просто чтобы разбавить эту гнетущую обстановку хоть каким-то фоновым шумом. По NHK шёл обычный выпуск новостей. Сначала ведущий с серьёзным лицом зачитал репортаж с Хоккайдо: спецназ в деревне Санкэбэцу разгромил опасную секту «Синдзюцу Хикари», которая долгое время кошмарила и держала в страхе всю округу.

А сразу после этого диктор переключился на блок поп-культуры и торжественно объявил, что в марте стартует новый, крайне ожидаемый тайтл про Мисаки Пуририн от нашей студии Himeno Animation. На экране крутили яркие фрагменты анонса. Диктор коротко зачитал синопсис: оказывается, зрителей ждёт вовсе не милая сказка, а жесткая деконструкция жанра махо-сёдзё в духе «Мадоки» — с мрачной психологией, тёмным фэнтези и жестью, от которой детей настоятельно просили убирать от экранов. Смотря на экран, я почувствовал, как по коже снова пробежал липкий холодок.

Весь оставшийся день прошел как самый унылый филлерный эпизод в аниме — серая, нудная бытовуха. Единственным ярким моментом стала переписка в мессенджере с моим корешем с предыдущей работы, Масазо. Он был тем ещё отаку, и едва узнав, что я устроился ночным сторожем в аниме-студию, буквально изошёл чёрной завистью, засыпая меня смайликами и расспросами.

«Чувак, было бы чему завидовать, — отписал я ему, глядя на экран смартфона. — Там по ночам такая херня творится, что врагу не пожелаешь».

Масазо лишь отшутился, решив, что я просто набиваю себе цену.

И вот, одиннадцать часов вечера. Пора собираться и выходить на смену. Но в этот раз я твердо решил не идти с пустыми руками. Что бы там ни происходило в коридорах студии, я был намерен намертво зафиксировать это. В глубокий карман куртки лёг портативный диктофон с новым комплектом батареек, а на дно сумки — старая, но проверенная видеокамера. На этот раз списать происходящее на «сон» или «галлюцинации» ни у кадровика, ни у Сатору не получится.

Я вернулся на рабочее место, зашёл в каморку и первым делом достал диктофон. Чтобы не терять драгоценные секунды, если что-то начнётся, я сразу поставил его на запись и положил на край стола.

Прошло два часа. Пришло время очередного обхода. Я прошёлся по этажу — абсолютная, звенящая тишина. Никаких шумов, никаких надписей, ничего подозрительного. В голове снова зашевелилась мысль: может, я и правда свихнулся? Неужели всё это просто нервный срыв и галлюцинации?

Но когда я уже обходил очередной мрачный, погружённый в полумрак коридор, мой фонарь внезапно мигнул и намертво погас. Батарейки сдохли? Времени разбираться и ковыряться с крышкой в темноте не было — нужно было срочно возвращаться в каморку.

Я нащупал дорогу и пошёл обратно, как вдруг в дальнем углу коридора, прямо на небольшом столике, разглядел в темноте… силуэт.

Да, чёрт возьми, это был силуэт аниме-девочки. Но человеку точно не принадлежал. Она вальяжно сидела на столике, свесив ноги, и ритмично болтала ими туда-сюда. А потом… она начала петь. Тихо, едва слышным шепотом, от которого мурашки побежали по спине — прямо как в самых жутких фильмах ужасов. Голос доносился медленно, гулким эхом отдаваясь от пустых стен:

— Yume ha kibou ni kibou ha yume ni... mahou shoujo honto ha anata kamo ne...

От такого зрелища и звука кто угодно кирпичей навалит, и я не был исключением. Сердце ушло куда-то в пятки. Я рванул с места и побежал со всех ног. За спиной тут же раздался тот самый мерзкий, заливистый смешок. На бегу я резко обернулся через плечо — сзади было пусто.

Я заскочил в каморку, со всей силы захлопнул дверь и снова запер её на ключ. Всё, хватит. Ну к чёрту эти обходы! Лучше сидеть до утра и тупо втыкать в мониторы видеокамер. Пускай хоть всю зарплату урезают за невыполнение инструкций — моя жизнь и рассудок того явно не стоят.

Я уставился в монитор видеонаблюдения, судорожно переключая каналы, пока не нашел камеру, направленную на ту самую комнатку и столик, где только что сидел этот непонятный силуэт.

Экран показывал абсолютно пустую, залитую серым полумраком комнату. Никого. Опять галлюцинации? Снова крыша едет от страха и темноты?

И тут прямо за моей спиной, буквально в полуметре от затылка, раздалось то самое:

— Хихихи…

Меня будто током прошибло. Я резко развернулся, вжимаясь спиной в кресло — в каморке никого не было. Запертая дверь оставалась на замке.

Я перевёл затуманенный от ужаса взгляд на рабочий стол и онемел. На столе лежала чертовщина, которой секунду назад там точно не было. Небольшая горсть монет — обычные японские йены, суммой примерно на триста йен. А рядом с ними — опять проклятая записка, выведенная всё тем же кривым почерком:

«Бака! Взял и побежал! А это мелочь Рюдзо-сана, нашего раскадровщика. Забери себе, днём пивка холодного накатишь».

Я дрожащими пальцами пересчитал монеты. Сумма действительно тютелька в тютельку совпадала со стоимостью средней банки «Sapporo» в ближайшем комбини. Эта тварь не просто бродила по студии — она шарила по столам сотрудников, воровала их деньги и точно знала, что я люблю выпить после смены.

Остаток ночи я просидел в каморке, не отводя глаз от мониторов и сжимая в руке дубинку. Я больше не знал, где в этом проклятом здании безопасно, а где нет. Какая-то непонятная тварь знала обо мне слишком много, а само пространство студии казалось чужим и враждебным.

Превозмогая липкий страх, я решил проверить диктофон. Достал его, подключил наушники и отмотал запись на примерный момент, когда этот силуэт на столике пел песню. И вот незадача — никакой песни на записи не было. В динамиках стояла лишь глухая тишина коридора. Никто не пел.

У меня уже похолодело внутри, но тут на записи начался момент, когда я дал дёру. И вот что там точно было — так это чёткие, громкие шаги прямо за моей спиной, преследовавшие меня до самой двери.

И в этот самый момент в тишине каморки резко оглушительно зазвонил служебный телефон.

От неожиданности я чуть не подпрыгнул. Кто звонит в такое время — непонятно. Нервно срывая трубку, я прижал её к уху:

— Алло?!

Из динамика раздался знакомый, чуть хриплый голос дневного охранника:

— Что, уже познакомился с Пуририн?

— Какой Пуририн? — резко перебил я, намеренно делая вид, будто вообще не понимаю, о чём речь.

— Да ладно тебе задвигать, — хмыкнул Сатору. — Что, только энергетиком вчера ограничилась, больше ничего не носила?

— Кто носил?! С кем я в одном помещении, блять, объясни мне?! — сорвался я на крик, сжимая пластиковую трубку так, что она затрещала.

Из динамика служебного телефона донёсся спокойный, почти будничный голос Сатору, резко контрастирующий с моим бешено стучащим сердцем:

— Ни с кем, а с чем. Пуририн Мисаки.

Я опешил, судорожно сжимая пластиковую трубку в вспотевшей руке:

— Кто?

— Та девчонка, над мультиком про которую студия работает, — тяжело вздохнули на том конце провода. — Как бы тебе объяснить… Она материальна. В прямом смысле. Живая. Как так получилось — я не знаю. В студии умалчивают.

— Она… живая? — выдавил я, чувствуя, как от этой дичи закипает мозг.

— Живая, да.

— В смысле, это что за херня?! — сорвался я на шёпот, вкладывая в голос всю накопившуюся панику. — Я на такое не подписывался!!!

— Подписывался, отсюда и надбавка за риск, — тут же парировал Сатору, не выказав и капли сочувствия. — Но нет, она не опасна сама по себе.

— Охренеть как не опасна! — выплюнул я, вспоминая жуткий шёпот в темном коридоре и внезапно материализовавшиеся на столе монеты.

— Да. Она никого не калечит и не убивает. Но садистка та ещё. Психологически изводить любит. Но это так, поддразнивания. Любит вещи сотрудников воровать, иногда может попросить чего-нибудь сама… — Сатору на секунду замялся, усмехнувшись в трубку. — Не поверишь, курить любит.

— Курить? — опешил я, едва веря собственным ушам.

— Да, прикинь. Вечно у сотрудников сигареты стреляет, чертовка, — усмехнулся в трубку Сатору.

— Охренеть…

— Так, ладно, ты потерпи ещё часа четыре. Дальше уже не твоя забота. Но чтобы ты знал: это главный сценарист чего-то когда-то набедокурил, вот и появилась в студии эта тварь непонятного происхождения. Это всё, что я знаю. Главное — не злить её. А разозлить-то мы все боимся, так как что у неё на уме, никто не знает. Удачи там.

Короткие гудки оборвали разговор.

Я остался сидеть в темноте каморки, сжимая в руке остывшую пластиковую трубку. Главный сценарист набедокурил? Живая, материальная махо-сёдзё из мрачного аниме, которая шарится по столам сотрудников, ворует мелочь у раскадровщика, психологически изводит людей и, мать её, любит курить? От услышанного мозг плавился окончательно, наотрез отказываясь воспринимать эту сюрреалистичную дичь как часть реальности.

После этого диалога я машинально бросил взгляд в узкое смотровое окошко каморки — и обомлел. Жуткая аниме-кукла всё это время стояла за стеклом и в упор смотрела на меня. Точнее, я на мгновение отчётливо увидел её гладкое лицо с бездушными огромными глазами, но существо мгновенно метнулось в сторону и скрылось в тени. Наверное, она думала, что я засмотрелся в мониторы и ничего не заметил.

В груди всё заледенело, но страх постепенно сменялся глухим отчаянием. Решив, что терять уже нечего и нужно брать быка за рога, я полез в карман, вытащил пачку «Mevius» и, пересиливая себя, осмелился бросить в коридор максимально уверенным тоном:

— Эй, Пуририн-чан, пойдём покурим.

Тишину ночного коридора разорвал знакомый, неестественно звенящий голосок:

— А что у тебя, сэмпай?

— «Мевиус», — ответил я в пустоту.

— Ах, «Мевиус». Ну давай-ка.

— Так покажись.

— Покажусь. Только не ори, как свинья резаная, ихихихихи…

После этих слов из густой темноты коридора выплыла она. Пуририн. Точь-в-точь как сошедший с экрана аниме персонаж, только пугающе материальный и живой, со своей глянцевой кигуруми-маской вместо лица, огромными застывшими глазами, копной ярко-розовых волос и руками в белых перчатках. Двигалась она рывками, но с такой неестественной, пугающей скоростью, что человеческому глазу было трудно уследить за её перемещениями.

Конечно, мне безумно хотелось закричать — в том числе от полного ступора и непонимания, что за необъяснимая тварь передо мной стоит. Но горло словно сжало тисками.

— И где сижка? — раздался её звонкий, звенящий в тишине голос.

— З-з-з-здесь, — дрожащим пальцем я чуть выдвинул пачку наружу.

Она бесцеремонно запустила руку в белой перчатке в мою пачку, вытащила сигарету, тут же достала из кармана свою собственную зажигалку и, чиркнув колёсиком, глубоко затянулась.

Всё, что на тот момент крутилось у меня в голове, вырвалось наружу само собой:

— У-у-у тебя что, и лёгкие есть, что ли?

— Конечно, всё как у людей! — весело отчеканила она, чуть наклонив голову набок. — А ты храбр, раз не боишься меня. Сатору-семпай вообще такой трусишка, ахахах…

— Да я тебя тоже боюсь, если честно, — выдохнул я, вжимаясь спиной в кресло и силясь унять дрожь в пальцах.

Пуририн докурила. Выкурила эту чертову сигарету неестественно быстро — даже подозрительно быстро для любого живого существа, учитывая, что вместо человеческого рта у неё был лишь аккуратный, застывший в пластике вырез на глянцевой маске. И ведь даже не поперхнулась, не закашлялась. Хотя после всего увиденного гадать, из какого графического или плотского кошмара она соткана и каков предел её возможностей, было уже бессмысленно.

— Да-да, сэмпай, люди всегда боятся того, чего не могут вместить в свои маленькие коробочки, — хихикнула она, качнув головой с копной ярко-розовых волос.

— Ты же не человек?.. — помимо воли сорвалось с языка.

— Нет, глупый, неужели до сих пор не видишь, кто я?

— А кто ты?

— Ой, сколько вопросов сразу… Может, мне ещё и трусики тебе показать, чтобы ты успокоился? — в её голосе прорезалась издешливая, почти детская игривость, от которой на затылке зашевелились волосы.

Я уже хотел ответить на эту циничную насмешку, как вдруг воздух в каморке словно сгустился. Её голос резко изменился — игривые нотки испарились, сменившись звенящим, механическим эхом, способным выскрести душу изнутри:

— Минато Хино, 29 лет, бывший маркетолог в рекламном агентстве «Токио Адв», окружным судом Токио осуждён по статье 140 Закона о контроле над стимуляторами Японии, приговорён к пяти годам колонии общего режима, отбывал наказание в пенитенциарном учреждении Футю. В заключении вступил в конфликт с членом якудза Рюдзо Тачибаной, был избит как собака, но нашёл способ отомстить — посреди ночи убил заточкой из зубной щётки прямо в каптёрке, искусно обставив всё как банальное самоубийство. О да. И поверь, сэмпай, это лишь малая часть того, что мне о тебе известно, заключённый № 4821...

Она качнула головой набок, скрывая глаза под чёлкой, и, наклонившись к самому окошку каморки, прошептала леденящим, лишённым всякого дыхания тоном:

— ...Минато Хино.

— А злой дяденька Тачибана вообще был шкаф огромный, ой-ой-ой, и татуировки страшные такие! А ты обычная козявка офисная, но нет, хватило же наглости после такого избиения зарезать его, и главное — ещё и обставил всё так искусно перед охраной, мол, сам вскрыл себе горло. Тебя потом другие заключённые шарахались, хотя Тачибану никто не жалел, подонком был последним. Поэтому за тебя и поручились.

— Откуда ты это всё знаешь? — голос сорвался на хриплый шепот.

— А ты как книга открытая, все люди такие. У тебя это всё на лице написано, сэмпай.

— Ты демон? — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробегает ледяная волна липкого страха.

— Может, и демон, а может, и не демон, но людей насквозь вижу, — хихикнула она, слегка качнув головой с яркими розовыми прядями и шурша тканью белого платья.

— Онрё?

— Почему онрё-то? — её маска чуть наклонилась, выражая фальшивое недоумение. — Зуба ни на кого не имею, кроме злобной волшебницы Гретхен из сценария прописанного... Но её-то, в отличие от меня, нету.

— А чтобы ты знал, они тебя скормить мне решили. Ну как скормить, я людей не ем. Так, новую жертву мне нашли вместо Сатору. Ой, как мы с ним только не играли, хи-хи-хи-хи, но он просто засранец, а вот ты мне нравишься в отличие от него.

От её слов внутри меня всё похолодело. Кабинет ночной охраны, казавшийся до этого просто тесной тюрьмой с мониторами, вдруг превратился в террариум, где меня держали наживку ради забавы какого-то ненормального эксперимента.

— Кто они? — хрипло выдавил я, сжав пальцы на подлокотниках кресла так, что побелели костяшки.

— Студия, — легкомысленно бросила она, качнув головой с ворохом ярко-розовых волос. — Сценарист главный — дурачок, вызвал меня на свою беду, потому что, видите ли, студия в дедлайны не укладывалась.

— Как вызвал? — я подался вперёд, чувствуя, как абсурд происходящего смешивается с липким, первобытным ужасом. — Доской спиритической или что?

Пуририн замерла. Её гигантские, лишённые зрачков розовые глаза на секунду вперились в меня с пугающей, звенящей пустотой.

— А я тебе что сказала? Хочешь дальше мне нравиться? Не стремись узнать лишнего, — её голос на мгновение потерял игривую приторность, звякнув сталью. — Перестанешь нравиться — пеняй на себя, бака. Пока.

Договорить она не успела. Воздух в каморке резко качнулся, и в следующее мгновение фигура в белом платье сорвалась с места. Никаких шагов, никакого бега — лишь смазанный, неестественно резкий рывок на бешеной, нечеловеческой скорости, ломающей все законы физики и анатомии.

Она растворилась в темноте коридора так же внезапно, как и появилась, исчезнув где-то в лабиринтах ночной студии — в своём собственном логове, дожидаться следующего часа.

Я остался один. В звенящей тишине каморки медленно оседал сизый дым от выкуренной ею сигареты, а на душе скребли кошки от понимания простой истины: меня сюда не просто так наняли. Меня привели на убой.

Утро застало меня в душной каморке ночной охраны. Дверь скрипнула, и в помещение ввалился Сатору — бледный, с трясущимися руками и провалившимися от бессонницы глазами.

— Она меня чуть до нервного срыва не довела, — с порога выпалил он, зло сбросив куртку на стул. — Иду к Сабуро и говорю: Всё, с меня хватит. Я затребовал немедленно перевести меня в день, иначе уволюсь. Пусть ищут замену. Да, говорю тебе прямо, мы сознательно в качестве ночного охранника искали кого-то вроде тебя.

Я тяжело поднялся, скрестив руки на груди, и покосился на темнеющий коридор.

— А не боишься, что она нас слушает?

Сатору нервно сглотнул, озираясь по сторонам, и понизил голос до испуганного шепота:

— Как можем судить, днём она спит. Может, это вампир? Не знаю. Иногда вылезает, когда погода не солнечная. И не абы где спит, а в старом архиве, куда без особой причины никто не ходит, и не из-за неё даже, а просто.

— А как это она тебя изводила? — прищурился я, выжидательно глядя на него.

Сатору передёрнуло от воспоминаний, лицо его скривилось:

— Песни пела в жутком исполнении, посреди коридоров неожиданно появлялась, в окно коморки залипала неподвижно. Сигареты просила в наглой форме.

Я подался вперёд, требуя ответа:

— Так объясни мне, что она такое.

Сатору беспомощно развёл руками, опуская плечи под грузом безысходности:

— Не знаю. Никто не знает. Главный сценарист знает, но говорить отказывается. И начальник студии ещё, вместе эту кашу заварили. А расхлёбываем мы все.

После объяснений Сатору я направился прямиком в административный блок, к кабинету Сабуро. Дверь была приоткрыта. Не стуча, я толкнул её и шагнул внутрь, с порога швыряя на стол пачку «Мевиуса» — ту самую, с которой началась эта ночь.

Сабуро поднял голову от бумаг, на секунду растерявшись от моего вида, но тут же напустил на себя привычную маску вежливого корпоративного бюрократа.

— Минато-сан? Разве ваша смена не закончилась? — процедил он, поправляя очки.

— Закончилась, — отрезал я, нависая над его столом. — И знаешь что? Пуририн мне всё рассказала. Всю твою прекрасную многоходовку. Какого чёрта ты меня сюда притащил и решил скормить этой твари?

Сабуро даже не дрогнул. Он лишь тяжело вздохнул, полез в ящик стола и, с издевательской неторопливостью достав оттуда заранее приготовленный документ, швырнул его мне.

— Контракт почитай на досуге, Минато-сан, — в голосе кадровика не было ни страха, ни раскаяния. — Внимательно почитай.

Я бросил взгляд на бумагу. Розовым маркером в ней был со вкусом подчеркнут мелкий шрифт в пункте об особых условиях труда и специфических рисках на объекте.

— Ты знал, сукин сын, — прошипел я, сжимая кулаки. — Ты знал, что она здесь! Что это за чёртова тварь вообще такая?!

Сабуро откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и устало пот переносицу.

— Никто не знает, — тихо бросил он. — Главный сценарист знает, но молчит, как рыба об лёд. Начальник студии тоже в доле.

Я замер, чувствуя, как от этого ответа опускаются руки.

— И что, я единственный смертник в этом цирке? — выплюнул я.

Сабуро криво усмехнулся, глядя на меня пустым, циничным взглядом.

— Думаешь, она одного тебя изводит? Ошибаешься, Минато. Недавно на роль её персонажа одна сэйю пробовалась. Девочка молодая, талантливая. Так эта тварь взяла и явилась прямо к ней в гримёрку — до сих пор непонятно, как она сквозь стены проходит. Села рядом и говорит: «Давай-давай, озвучивай меня, только с чувством, с толком, с расстановкой».

Кадровик покачал головой, вспоминая эту сцену, и передёрнул плечами.

— Бедная Кейко чуть концы там не отдала от разрыва сердца. Еле откачали. Руководству потом пришлось долго и упорно врать ей в глаза, объяснять, что это был такой «неудачный маркетинговый перформанс» и корпоративный розыгрыш. Прямо при ней эту легенду сочиняли, а Пуририн стояла рядом и послушно кивала, как ручная кукла. В качестве моральной компенсации и извинений студия выписала ей премию, а сама Пуририн взяла и отдала ей свою фирменную заколку в виде звезды.

Сабуро горько усмехнулся, постукивая пальцем по столу.

— Знала бы эта Кейко, чья именно рука ей эту заколку протягивала и кто перед ней стоял... Навсегда бы заикой осталась.

После напряжённого разговора с Сабуро я сделал вид, что всё нормально, и решил в следующую ночную смену попробовать ещё установить контакт с Пуририн или выяснить её происхождение. Днём я отсиделся в квартире, а ближе к вечеру вспомнил про Масазо, у которого как раз был выходной, и предложил ему встретиться. Позвал его в соседнюю раменную, сказав, что в честь первой зарплаты хочу проставиться.

Мы сидели за столом, ели лапшу, и после второй рюмки сакэ я решил спросить его как знатока:

— Масазо, слушай, ты же в манге и аниме разбираешься, а я вот вообще нет, только «Дораэмона» в детстве смотрел разве что. Вот объясни, бывает такое, что персонажи как бы становятся материальными?

— Масазо поперхнулся лапшой, закашлялся, вытирая рот салфеткой, и глянул на меня с откровенным недоумением, смешанным с умилением.

— Ты серьёзно, Минато-сан? — усмехнулся он, задорно сверкнув очками. — Отаку-просвещение решил пройти? Ну, вообще-то это классический троп. В аниме и визуальных новеллах полно такого. Исекай наизнанку, когда всякие вайфу или монстры прорываются в наш трёхмерный мир. Взять хотя бы старую классику вроде «Доктора Слампа» или более современные вещи про оживших персонажей… А что, неужели на старости лет решил приобщиться к индустрии? Или сценарий новый в голове крутишь?

— Да так, у нас в студии чертовщина творится настоящая. Знаешь ведь, что аниме про Пуририн анонсировали? — тихо бросил я, подливая Масазо сакэ.

Масазо скептически изогнул бровь, продолжая крутить на палочках лапшу:

— Ну и что? Все новости только из каждого утюга об этом трещат. Говорят, главный проект сезона.

Я наклонился через стол ближе к нему, понизив голос до шёпота:

— Ну как бы тебе сказать… Она настоящая.

Масазо замер на секунду, а потом громко, раскатисто расхохотался, чуть не уронив палочки в пиалу:

— Настоящая?! Охренеть, Минато-сан! Ты за пару смен в подвалах студии совсем одурел от запаха краски и растворителя? В натуральном смысле настоящая? С плаката сошла и чай с печеньками в офисе пьёт?

Я смотрел на него тяжёлым, абсолютно немигающим взглядом, в котором не было ни капли шутки. Масазо постепенно перестал смеяться, заметив моё выражение лица, и его улыбка медленно сползла.

— А настоящая — это как? — уже куда более настороженно переспросил он, опуская палочки на стол.

— Почти как ты описал, только не чай с печеньками пьёт, а сигареты курит и сэйю до нервного срыва доводит, — процедил я, отпивая чуть тёплого сакэ.

Масазо скептически хмыкнул, глядя на меня как на умалишённого:

— У тебя рецидив или как? Снова травы курнул, три года на зоне даром прошли?

— Да какой рецидив, тебе каждый сотрудник её существование подтвердит, — наотмашь бросил я, чувствуя, как злость поднимается изнутри. — Все прекрасно знают, кто ночами по коридорам шляется и монеты ворует.

Масазо тяжело вздохнул, покачал головой и постучал пальцем по своему лбу:

— Мда, Хино, всех в студии накурил и радуешься ещё. Пошли-ка мы домой, хватит на сегодня сакэ и сказок про оживших вайфу.

— Ладно, чёрт с тобой, — буркнул я, видя, что Масазо лишь крутит пальцем у виска и считает меня параноиком. От друга помощи ждать явно не следовало.

Вернувшись домой после раменной, я решил взять дело в свои руки. Воспользовавшись выходными, я засел за ноутбук, чтобы покопаться в сети. Во-первых, мне нужно было докопаться до истины — возможно ли вообще материальное воплощение аниме-персонажей в реальном мире за пределами безумных фантазий фанатов. А во-вторых, найти того самого главного сценариста, про которого говорила Пуририн.

На удивление, вторая задача решилась быстрее, чем я думал. Главным сценаристом проекта «Мисаки Пуририн» оказался Каору Кагэяма — весьма эксцентричный создатель, фигура в отаку-сегменте довольно популярная. Я без труда отыскал его открытые профили в соцсетях, но ничего экстраординарного на его странице в Твиттере поначалу не нашлось: стандартные рабочие будни, анонсы, пиар нового тайтла и споры с токсичными фанатами.

Однако листая его посты годичной давности, я наткнулся на серию старых фотографий. Кагэяма хвастался большой творческой поездкой во Францию, выкладывая живописные снимки из Лиможа, Парижа и Марселя. Под одной из фотографий из старинного европейского городка красовалось примечательное признание самого сценариста: вдохновение для своего самого тёмного и жуткого аниме про Пуририн он нашёл именно там, во время той поездки, намекая на некое загадочное событие или древнюю вещь, которую он оттуда притащил.

Я всмотрелся в монитор, чувствуя, как по спине снова пробегает неприятный холодок. Обычное курортное путешествие обернулось тем, что этот гений-недоумок приволок в родную студию живой кошмар в обличье девочки-волшебницы.

Если со второй загадкой всё было более-менее однозначно, то с первой пришлось повозиться. Интернет — великая свалка, где можно отыскать ответ на любой психованный вопрос, если знать, где копать. Я рылся по тёмным углам форумов до самого рассвета, пока не наткнулся на одну диковинную концепцию — тульповодство.

Чем больше я читал, тем отчётливее понимал: это единственное рациональное объяснение всего пиздеца. Судя по всему, у коллектива Himeno Animation банально поехал чердак в полном составе. Какая-то корпоративная коллективная тульпа, мать её. Но от этой мысли легче не становилось. Эта мысль жрала изнутри: это точно не заразно? Иначе с какого перепуга эта розовая тварь целенаправленно преследует именно меня и знает о моём прошлом такие вещи, за которые впору снова отправляться нары греть?

Скрипя мозгами от усталости, я начал выстраивать план. Воспользоваться моментом следующей смены, пробраться в кабинет главного сценариста и выпотрошить его стол в поисках хоть каких-то ответов, зацепок, обстоятельств. Только как, чёрт побери, провернуть это в обход самой Пуририн, которая явно контролирует каждый квадратный метр этого проклятого здания?

Эти лихорадочные размышления прервал резкий, наглый треньк мобильника. На экране высветился вызов от Масазо.

Я сбросил напряжение, нажал на приём и буркнул в трубку:

— Алло.

— Ну привет, коллега, — бодро и самодовольно отрапортовал он в динамике.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухоедрадражение:

— Какой к чертям коллега? Меня из маркетингового агентства выгнали с волчьим билетом, ты же в курсе.

— Такой коллега! Я, кстати, тебе сразу не сказал — знал же, какую бредятину ты мне в раменной нёс про своих «оживших вайфу», — залился он смехом. — Короче, я в этом цирке больше не работаю. Тебе ли не знать, какой Намиказэ конченный козёл. Я терпел его замашки кое-как, но когда этот старый хрен забраковал мою гениальную идею с рекламной кампанией «Фанты», меня переклинило. Собрал вещи прямо посреди дня. Не ценят у нас творческих людей! И знаешь куда я устроился? Прямо в эту твою Himeno Animation! Маркетологом. Платят жирно, проект по Пуририн гремит на всю страну... Наконец-то работа с настоящим хобби связана!

Я замер с телефоном у уха. В комнате вдруг стало нечем дышать. Кровь отхлынула от лица, оставив во рту мерзкий металлический привкус, а в ушах зазвенело так, будто туда засунули раскалённый прут.

— Масазо… — хрипло, едва выдавливая звуки, прошептал я. — Куда ты, блять, устроился? Повтори.

— Ты оглох там со своими ночными обходами? В Himeno Animation, говорю! — весело, без единой капли тревоги отчеканил он. — Завтра мой первый рабочий день. Оформлю бумажки, получу пропуск, и с тебя причитается пиво за новоселье, раз уж ты там старожил!

— Масазо, сукин ты сын, не смей. Слышишь меня? — голос сорвался на крик, переходящий в животный хриплый срыв. — Не ходи туда! Слышишь, увольняйся прямо сейчас, беги оттуда нахрен, пока живой! Ты понятия не имеешь, в какую мясорубку лезешь!

В трубке на секунду повисла глухая, липкая тишина. А потом Масазо выдал короткий, раздражённый смешок:

— Ты чего угараешь, Минато? Совсем на ночных сменах крыша поехала от недосыпа? Нормальная контора, амбициозный проект, деньги отличные. Всё, давай, мне выспаться надо перед первой планкой. До связи!

Зумерили короткие гудки.

Я медленно опустил руку с телефоном, глядя в пустой угол комнаты, где на стене висела тень от шкафа.

Идиот. Абсолютный, слепой, самодовольный идиота кусок, который из-за своей фанатской слепоты и пары лишних купюр добровольно шагнул прямо в пасть ненасытному монстру. Теперь в этом проклятом здании по ночам ошивался не только я — затравленный бывший зек, но и мой единственный близкий кореш.

И если секунду назад я планировал этот чёртов поход в кабинет сценариста исключительно ради собственной шкуры, то теперь у меня не оставалось выбора. План перестал быть просто актом отчаяния. Это был единственный гребаный шанс вытащить Масазо из этого дурдома, пока эта розовая тварь не обратила на него своё садистское внимание.

В понедельник днём, едва я успел провалиться в тяжёлый, тревожный сон после утренней смены, телефон на тумбочке занадрился так резко, что я едва не свалился с кровати. На экране высветилось имя Масазо.

Я тут же принял вызов, ожидая услышать привычный бодрый голос новоиспечённого маркетолога, но из динамика донеслось лишь прерывистое, паническое сипение.

— Т-т-ты не врал… — голос Масазо дрожал, срываясь на визгливый фальцет. — Она настоящая… Черт возьми, Минато, она реально настоящая!

Я криво усмехнулся, хотя внутри всё сжалось от холодного предчувствия, и ответил максимально иронично:

— Ну, и как тебе наша девочка, Масазо? Кавайная няшка, верно?

В трубке послышалось глухое, судорожное дыхание, будто его сейчас стошнит прямо на клавиатуру.

— Какая к черту няшка… — заикаясь, затараторил он. — Я сидел за столом, пытался вникнуть в эти гребаные макеты телерекламы, как вдруг… короче, пришла она. В этом проклятом маскарадном костюме, с розовыми патлами и белыми перчатками. Я думал, у меня крыша окончательно съехала после твоих рассказов. Она подошла ко мне вплотную и давай «пояснять», как, черт побери, правильно подать её образ публике.

Масазо всхлипнул на том конце провода, тяжело сглатывая слюну.

— Я думал, всё, кондратий хватит, перед глазами всё поплыло. И когда я уже почти отрубился от страха, эта тварь… она достала палочку. Да, свою волшебную палочку со звёздочкой на конце! Взмахнула ею — и меня тупо оторвало от пола. Подняла в воздух на пару метров, представляешь?! Я висел там, как мешок с мусором, пока она ласково так звала меня «братиком» и приговаривала, мол, понимает мой шок. А потом взяла и аккуратно так, на левитации, опустила прямо обратно в кресло.

Он замолчал на секунду, тяжело дыша, а затем выдал фразу, от которой у меня волосы на затылке встали дыбом:

— И знаешь… самое безумное, что я сделал? Меня почему-то переклинило, и я попросил её потрогать. Просто чтобы убедиться, что у меня галлюцинации. И она дала. Представляешь, эта тварь на ощупь — как самый обычный живой человек! Тёплая кожа, ткань костюма, плоть… Она чертовски материальна, Минато. А в конце эта психопатка наклонилась к уху и сказала, чтобы я не спешил увольняться. Мол, все в студии о ней прекрасно знают, а особенно наш главный сценарист — Каору Кагэяма.

— А потом пришёл Кагэяма, — продолжал Масазо, и в его голосе теперь слышался не просто страх, а какое-то липкое, оцепенелое изумление. — Ну, в общем, конфетами её приманил. Сказал идти в архив, и тогда целый пакет принесёт. Только назвал её как-то… Лилит, что ли. Это явно не та, кем её пытаются представить в наших рекламных буклетах.

Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Лилит? Это же в христианстве демоница такая. Первородное зло, мать их.

— Ну да, — нервно выдохнул Масазо в трубку. — Это очень напрягает. Даже чересчур. Но знаешь что самое жуткое? Она не сразу за ним пошла. Сказала, что хочет мне пару слов высказать. И высказала. Откуда-то знает про мои проблемы с ипотекой и про ссору с родителями, которые живут на Сикоку и пытались меня за Ацу насильно выдать — ну помнишь ту стремную дочь соседей, с которой меня свести пытались? Она откуда-то всё это знает, черт побери!

Я тяжело опустился на край кровати, стиснув виски свободней рукой.

— Она и обо мне такие факты рассказывала… Ты даже не представляешь, на что эта тварь способна.

В трубке повисло тяжёлое молчание, прерываемое лишь частым, сдавленным дыханием друга.

— Слушай… Я не знаю, что делать, — голос Масазо окончательно надломился. — Потом она всё-таки ушла за этим психом, а Кагэяма вернулся, посмотрел на меня стеклянными глазами, велел продолжать работать и за вредность пообещал отпустить пораньше. О, а ещё подсунул на подпись бумагу о неразглашении, якобы коммерческая тайна компании. Теперь-то мне предельно ясно, что за «коммерческая тайна» такая… Что нам делать, Минато?

— Лилит… Это весьма интересно. Вообще-то я планировал проникнуть в кабинет Кагэямы во время смены. Только вот как проникнуть туда в обход этой твари? — задумчиво и напряжённо проговорил я в трубку.

Масазо на том конце тяжело вздохнул, шмыгнув носом:

— Вряд ли она даст тебе пройти просто так. Но можешь попробовать, раз уж терять нечего. Если это действительно европейский демон, то наши традиционные обереги или боги, наверное, вряд ли помогут. Ладно, мне нужно возвращаться к мониторам, всё равно всё расскажу подробно, когда с работы вернусь.

— Ладно, работай. Вряд ли с тобой сегодня случится что-то хуже того, что уже произошло, — горько усмехнулся я.

— Хорошо, пока. О, кстати… А развесить огромный постер с ней прямо посреди Акихабары — это вообще хорошая идея для рекламной кампании? Руководство говорит, что да, но мне что-то после сегодняшнего уже нихуя не весело… — оборвал он фразу.

Гудки снова отрезали связь.

Я медленно опустил телефон на стол, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна. Что же за план он придумал?

После того звонка сон как рукой сняло. Я проворочался в липких от пота простынях до четырёх часов вечера, чувствуя себя так, будто меня неделю переезжали катком. В это время Масазо как раз должен был закончить свою первую смену в этом филиале ада.

Телефон зазвонил почти сразу, как я заварил растворимый кофе.

— Акихабара, аркадный зал Sega, — голос Масазо звучал странно — слишком ровно, почти отрешенно. — Тут не телефонный разговор будет. У меня есть идея. Встретимся там.

Я молча сбросил вызов, накинул куртку и вылетел на улицу.

Огни Акихабары резали глаза, заливая ночной Токио кислотным неоном. На огромном рекламном билборде над перекрестком красовался свежий анонс аниме «Девочка-волшебница Мисаки Пуририн». Розовая ухмылка цифровой твари растянулась на полквадрата, а жутковатый слоган гласил: «Ведьма Гретхен идёт, свой порядок наведёт. Да вот только помешает ей добрая волшебница Мисаки Пуририн! Смотрите в марте 2027. Покупайте на Blu-ray в мае 2027». От одного вида этого плацдарма тошноты меня чуть не вывернуло прямо на тротуар.

В шумном, пропахшем табачным дымом и пиксельным звоном аркадном зале Sega меня уже ждал Масазо. Выглядел он бледным, но на удивление собранным — в руках он крутил пачку дешевых мелков.

— Есть одна идея, — с ходу начал он, стоило мне подойти к нашему столику в дальнем углу. — Помнишь, когда я тебе в тюрьму письма писал, говорил, что нахожусь в религиозных поисках? В итоге остановился на буддизме и в итоге ничего менять не стал.

Я хмуро кивнул, опускаясь на пластиковый стул:

— Помню. Отлично помню.

— Так вот, в поисках себя меня угораздило зайти в христианскую церковь. И не простую, а православную. Ну, как у русских и греков которая, — понизив голос, затараторил Масазо. — И познакомился я там с настоятелем храма — отцом Дионисием. Представляешь, парень из Владивостока приехал в Японию проповедовать! Ну, я как-то ради интереса спросил у него, как кроме обычных молитв можно уберечь себя от нечисти в их культуре. И он дал ответ. Только не как священник, а просто как человек. В жесткие рамки христианского канона это, конечно, не вписывается, но он рассказал про повесть их писателя Гоголя... «Вий» называется. Помнишь?

Я напрягся, чувствуя, как по спине пробегают мурашки:

— Читать не читал, но экранизации крутили. И что там?

— А то, что главный герой, чтобы стать для нечисти невидимым и защититься от неё, чертил вокруг себя круг мелом, — глаза Масазо лихорадочно блестели. — Очертишь пространство — и ты для всякой нечисти становишься невидимым. Здорово, да? Отец Дионисий сам смеялся, мол, литература художественная, но фольклор на чём-то же строится. И я подумал: а почему бы и нет?

Он вытащил из кармана брусок белого школьного мела и бросил его на стол передо мной.

— Я поэтому сегодня и спокойный такой. Похоже, эта херня реально работает, Минато. Когда она снова пришла ко мне во второй половине дня, я просто взял и очертил мелом контур своего офисного кресла. И что ты думаешь? Она ходила вокруг, шарила своими стеклянными глазами, звала «братиком», но в упор меня не видела! Искала, бесновалась, а сделать ничего не могла.

Я уставился на кусок мела на потёртом пластике, а затем на лицо друга. И сидели мы такие: циничный бывший зек, отсидевший пять лет в грязи и бетоне, и человек, который собственными глазами видел, как эта розовая тварь поднимает людей в воздух одной левой.

Наступила ночь. Момент истины.

На этот раз я захватил с собой арсенал профессионального взломщика — связку отмычек, тонкие пластины из пружинной стали и плоскую отвертку. Всё это добро мне в своё время перепало от старого сокамерника по кличке Мастер, который за пару пачек чая мог вскрыть любой сейф в Футю. Правда, учился я по большей части по его байкам в камерном туалете, на практике применять не доводилось.

Конечно, у охраны были общие ключи от всех кабинетов, но я нутром чуял: в кабинете главного сценариста наверняка есть сейф или потайной ящик, запертый на отдельный замок. Что-то, что Кагэяма прятал даже от собственного руководства. Что-то, связанное с истинной природой Пуририн.

Первый час смены шёл сравнительно спокойно, если не считать того, что каждый шорох в вентиляции заставлял меня вздрагивать. Я уже мысленно прикидывал маршрут до третьего этажа, как вдруг воздух в комнате охраны резко потяжелел, пахнув жжёным пластиком и дешёвой клубникой.

Я даже выругаться не успел. Пуририн просто просочилась сквозь глухую стену каморки, словно тень, скользнувшая по кафелю. Широко распахнутые стеклянные глаза, неизменный маскарадный костюм и белые перчатки. Перекинув ногу через край моего стула, она уселась прямо на краешек стола, качая ногами в массивных ботинках, и протянула руку:

— Закурить есть? Дай Mevius.

Сердце рухнуло куда-то в пятки. Черт! Проклятый Масазо со своим мелом и историями про «Вий» настолько забил мне голову, что я в суете забыл нарисовать защитный круг на полу! Ни черта не очертил. Полная, абсолютная незащищенность.

Соображая на ходу, я понял, что паниковать нельзя — прикончит в секунду или поднимет под потолок, как Масазо. Пришлось импровизировать, включая весь свой тюремный опыт и цинизм, пытаясь заговорить этой твари зубы в надежде, что ей надоест и она свалится шататься по этажам.

— Слушай, ты же хорошая девочка, — выдавил я фальшиво-доброжелательный тон, вытаскивая из пачки сигарету и протягивая ей. — Почему тебя так тянет курить? Курить же вредно.

Она ловко подхватила сигарету белой перчаткой, щелкнула зажигалкой, которую я оставил на столе, и глубоко затянулась, пустив в потолок сизое колечко.

— Знаю, не первый год живу, — ухмыльнулась она жуткой, неестественной улыбкой. — Но табак — это круто. Расслабляет, даёт ощущение бодрости даже.

— А сколько ты вообще живёшь? — подыграл я, лихорадочно соображая, как бы сдвинуть стул ближе к двери.

— Ну, ваш сценарист мне жизнь год назад дал, — хихикнула она, болтая ногами. — А вот как дал — не скажу. Хи-хи-хи.

— Да мне и не надо, — тут же отмахнулся я, стараясь звучать как можно равнодушнее. — А почему ты в архиве-то живёшь? Других мест в здании мало?

— Это моё место рождения, — бросила она коротко, и на секунду в её пустых глазах мелькнуло что-то тяжёлое, от чего у меня по спине побежали мурашки.

Я сглотнул вязкую слюну и задал следующий вопрос, просто чтобы не повисала пауза, которая могла стоить мне жизни:

— А что ты ешь?

Пуририн забавно склонила голову набок, разглядывая тлеющий огонёк сигареты:

— То же, что и люди. Правда, то, что жрут эти бедолаги в перерыв, вообще никакой критики не выдерживает. У них такие проблемы с пищеварением, о которых они и не знают. А кофе… Гадость горькая. Энергетики вот — совсем другое, такое мне нравится.

Едва договорив про энергетики, Пуририн резко сорвалась с места. Она удалилась по коридору в неизвестном направлении, комично и жутко подпрыгивая на ходу — с той самой заученной, неестественной плавностью, словно кто-то выкрутил её анимацию ровно на двенадцать кадров в секунду.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Время вышло. Если я собираюсь выкопать правду, лучше момента не представится.

Коридоры студии встретили меня гробовой тишиной. Добравшись до третьего этажа, я дрожащими пальцами вставил связку ключей в замочную скважину кабинета Каору Кагэямы. К моему удивлению, один из простых канцелярских ключей мягко щёлкнул, и дверь бесшумно подалась назад.

Кабинет главного сценариста предстал во всей своей «красе»: заваленные эскизами столы, пустые банки из-под кофе, шторы наглухо задвинуты, а на стенах — десятки набросков окровавленной розоволосой девочки вперемешку с какими-то старофранцузскими гравюрами восемнадцатого века.

Но моё внимание привлёк даже не бардак, а массивный стальной шкафчик прямо на столе Кагэямы. Замок на нём был явно не из дешёвых — сложный кодовый механизм с ключом, точь-в-точь такие ставят на банковские ячейки, а не на личные папки сотрудников.

Вспомнив рассказ Масазо, я на всякий случай вытащил из кармана брусок белого мела. Быстро, стараясь не думать о том, насколько бредово это выглядит, я очертил вокруг стула и рабочей зоны плотный замкнутый круг. Если эта тварь решит вернуться на огонёк, пусть спотыкается о крестьянские суеверия.

Я уселся перед банковским сейфом, достал из кармана отмычки и пластину пружинной стали. Руки слегка дрожали. Я прекрасно понимал: взлом чужого сейфа с проникновением — это уже не просто шалости. Это прямое, грубое нарушение условий моего условно-досрочного освобождения. Ещё один такой фокус — и меня без лишних разговоров отправят обратно на нары досиживать срок.

Но отступать было некуда. Я прижал металлическую пластину к пазам замка, затаил дыхание и начал вслушиваться в еле слышные щелчки механизмов.

Замок на удивление поддался, хотя раньше с такими механизмами дела иметь не доводилось. Внутри обнаружились всего две вещи: толстый дневник с надписью «Франция» на обложке и какой-то ветхий средневековый документ на французском языке, испещрённый непонятными сигилами. А вот что я вычитал в дневнике и в этом документе, оказавшемся настоящим гримуаром, я расскажу дословно.

Дневник Кагэямы, исписанный размашистым, нервным почерком, оказался хроников его роковой поездки во Францию. Я аккуратно перевернул первую страницу, освещая жёлтые листы тусклым фонариком, и вчитался в строки:

Лимузен, 10 октября 2025 года.Самолёт приземлился в Париже, но я почти не задерживался в столице — сразу взял машину и двинулся вглубь региона. Первым делом доехал до аббатства Сен-Мартен-де-Броо. Замечательный, монументальный замок, пропитанный мрачным духом средневековья. Каменные своды хранят столько историй, что воображение само начинает дорисовывать сюжеты. Погулял по полупустым залам, вдыхая запах сырости и вековой пыли. Впечатления потрясающие, чувствуется мощный приток вдохновения для нового проекта. Сегодня вечером выдвигаюсь дальше, в столицу департамента — старинный город Лимож.

Лимузен, 11 октября 2025 года.Лимож встретил пасмурной погодой и узкими улочками, которые будто сошли со страниц готических романов. Посмотрел город, архитектура невероятно колоритная, готика здесь какая-то особенно давящая. Жаль только, что эта старая, великая Европа сегодня буквально задыхается под засильем мигрантов — местных «чёрных гайдзинов», которые портят весь аутентичный вид своими криками и дешёвыми лавками на каждом углу.

Но местный колорит всё же стоит того. Разговорился в небольшом кабачке со старожилом, услышал любопытную городскую легенду. Оказывается, в Средние века здесь разыгралась жуткая схватка двух тёмных ведьм — Октавии фон Лилит и Хельмид Гретхен. Легенда гласит, что их противостояние чуть полностью не стёрло город с лица земли. Чем глубже погружаешься в этот фольклор, тем сильнее понимаешь: европейские мифы и мрачные сказки идеально ложатся на рельсы японского аниме. Если взять этот конфликт за основу и переосмыслить в жанре махo-сёдзе-деконструкции, получится абсолютный хит. Концепция выстраивается сама собой.

Лимузен, 12 октября 2025 года.Сегодня днём занесло на местный старый рынок. Шёл в футболке с принтом любимой аниме-девочки — погода была тёплая, да и плевать мне на местных аборигенов. В какой-то момент заметил, что на меня странно косится один из торговцев. Мужчина средних лет, одетый в потёртую суконную мантию с глубоким капюшоном — выглядел так, будто сбежал из исторического реконструкторского кружка или принадлежал к какому-то тайному ордену.

Он резко поманил меня пальцем, подзывая к своей лавке, заваленной всяким эзотерическим хламом. Едва я подошёл, он с ходу безошибочно признал во мне японца — не какого-нибудь заезжего китайца или вьетнамца, а именно японца. Представился Гийомом Сен-Жерменом. Оказалось, он держит здесь лавку оккультизма и древностей, а заодно промышляет гаданиями: читает по линиям руки, раскидывает карты и даже может предсказать будущее по кофейной гуще.

Гийом взял мою правую руку, долго всматривался в ладонь, чертя пальцем по линиям, и вдруг заявил, что видит во мне истинного творца. Сказал, что я занимаюсь «оживлением образов» — анимацией, мультфильмами. Откуда он это угадал? Я опешил. Разговорились развёрнутее, я за бокалом отменного бордо, которое он гостеприимно налил из глиняного кувшина прямо в лавке, рассказал ему о своей поездке и о том, как хочу адаптировать местную легенду о ведьмах для нового аниме-проекта.

Сен-Жермен выслушал меня с жутковатой, понимающей улыбкой, а затем полез под прилавок. Достал оттуда тяжёлый, обтянутый потрескавшейся кожей фолиант — подлинный средневековый гримуар на французском языке. Сказал, что эта книга окажет мне неоценимую помощь в «творчестве», если я действительно хочу оживить свою историю по-настоящему. Там всё было расписано пугающе детально — имена, печати, инструкции. Так я впервые узнал истинное имя и суть Лилит. А позже, уже вернувшись в Японию и ослепленный жаждой создать шедевр, на свою беду решил воплотить прочитанное в жизнь, в точности зачитав тайные инструкции из этого проклятого гримуара...

Я отложил дневник дрожащими пальцами. В груди холодело. Кагэяма не просто вдохновился сказкой — он своими руками отпер дверь в наш мир для древней твари, купившись на псевдомистический бред французского шарлатана. На столе лежал тот самый средневековый гримуар, исписанный чужими проклятиями. Всё сходилось.

Я перевернул потрепанную обложку старинного гримуара и осторожно, стараясь не порвать хрупкие от времени страницы, начал вглядываться в пожелтевший пергамент. Французского я, ясное дело, не знал от слова совсем — в школе учил английский, да и тот благополучно вылетел из головы за годы тюрьмы и ночных смен. Но язык иллюстраций и рисунков в этом манускрипте был универсальным и оттого пугающим до мурашек.

Раскрыв первые страницы, я обнаружил хронику той самой битвы из легенды. И каково же было моё оцепенелое удивление, когда среди средневековых завитков и готического шрифта я чётко увидел Пуририн и ту самую Гретхен — нарисованных абсолютно так же, как в современных японских аниме! Только похуже. То есть это заведомо были какие-то потусторонние существа, не имеющие отношения к человеческому воображению тех веков. Да-да, на старинном манускрипте красовались настоящие девочки-волшебницы с огромными глазами и в характерных нарядах, каких в Японии начали рисовать только во второй половине XX века. Тот, кто создавал этот документ, явно обладал даром провидца или художника-иллюстратора вне времени: по детальному визуалу было сразу понятно, что эти две сущности ожесточённо дрались на фоне объятого пламенем средневекового города.

На следующей странице шла зарисовка в том же безупречном анимационном стиле. Судя по сюжету рисунка, в схватке победила Лилит. Чуть ниже шёл блок текста на французском, и хотя самих слов я не понимал, по смыслу изображений и обилию восклицательных знаков угадывалось обращение сущности к людям: она спустилась к испуганной толпе и заявила, что правильно её звать Пуририн. И ослеплённые её силой люди начали ей поклоняться.

Перевернув лист на страницу 3, я понял, что местная католическая церковь этот культ мягко говоря не одобрила. Святые отцы быстро снарядили отряд тамплиеров, послав рыцарей разобраться с ересью.

На странице 4 история получила кровавое продолжение. Судя по картинке, эта розовая тварь даже не напряглась: она просто взмахнула своей волшебной палочкой и играючи раскидала закованных в железо рыцарей, сбросив их всех прямо в глубокий ров замка, усеянный острыми кольями. На иллюстрации было детально вырисовано, что никто из них не выжил.

А вот со страницы 5 следовало, что обычным оружием её не взять. Туда явился какой-то местный святой — с сияющим нимбом над головой, вооружённый лишь силой креста и непрерывной молитвой. Изображение показывало, как под натиском святости существо было вынуждено отступить и отправиться обратно в преисподнюю. Позже этот праведник строго объяснил испуганным горожанам, что они поклонялись чистокровной демонице Лилит, сошедшей на земной грешный мир. И чтобы у людей больше не возникало соблазна вернуть её обратно, он заточил тайный секрет её призыва на страницах этого самого гримуара, пообещав предать книгу огню, а сакральные знания унести с собой в могилу.

Похоже, святой отец своё обещание в своё время сдержал не до конца. Или кто-то вроде французского шарлатана Гийома нашёл уцелевшие обрывки. И теперь эта тварь гуляла по коридорам нашей студии.

Я торопливо вытащил из кармана потрёпанный блокнот и шариковую ручку. Если уж я влез в это дерьмо и нарушил условия УДО, нужно забрать с собой максимум улик. На следующей странице гримуара красовался тот самый ключевой ритуал — инструкция, по которой Кагэяма вытащил эту тварь из небытия. Я скопировал заклинание на французском слово в слово, стараясь не делать ошибок в незнакомых буквах.

O toi, âme errante des abysses de l'oubli, étoile déchue du ciel de Limoges, réponds à l'appel du sang et de l'encre. Par les puissances anciennes et les chaînes brisées, je t'invoque, ô Lilith, celle qui fut nommée Puririn.

Que ton ombre se lève des cendres de l'oubli. Laisse ton corps de chair et de cauchemar se manifester dans ce monde de simulacres. Par le pouvoir de l'étoile et de la baguette, traverse la frontière des mondes. Viens tisser ta toile de folie sur les terres d'Orient, là où les spectres de l'art moderne t'attendent.

Par le sceau du sang, par la volonté du créateur, je t'ouvre la porte. Apparais, ô grande destructrice, sous ton masque de joie et de pureté. Viens régner sur ton nouveau royaume.

Закончив переписывать французские строчки, я достал из кармана смартфон. Экран тускло осветил моё потное лицо. Мобильный интернет в подвале ловил из рук вон плохо, но офлайн-переводчик запустился. Я медленно, строчка за строчкой, вбил туда весь этот оккультный бред, чтобы приложение выдало понятный мне перевод.

Через пару минут экран телефона вывел готовый текст. Я вчитался в строки:

О ты, блуждающая душа бездны забвения, падшая звезда с небес Лиможа, ответь на зов крови и чернил. Древними силами и разорванными цепями я призываю тебя, о Лилит, наречённая Пуририн.

Подними свою тень из пепла забвения. Яви своё тело плоти и кошмара в этом мире иллюзий. Силой звезды и жезла пересеки границу миров. Приди и соткни паутину безумия на землях Востока, где призраки современного искусства ждут тебя.

Печатью крови, волей творца я открываю тебе дверь. Явись, о великая разрушительница, под маской радости и чистоты. Приди царствовать в своё новое королевство.

Я сидел внутри мелового круга, глядя на светящийся экран телефона, на котором чернели строчки перевода. Значит, вот как всё началось. Кагэяма перевёл это, зачитал в тишине своего кабинета — и материализовал в Токио существо, способное играючи убивать тамплиеров и поднимать людей в воздух.

Внезапно в тишине ночного коридора за пределами кабинета раздался знакомый, мерный звук. Двенадцать кадров в секунду. Кто-то приближался.

Это была она. Пуририн. И она вошла прямо в этот кабинет.

Металлические шаги замерли у стола. Маска с оскаленной мультяшной улыбкой наклонилась к самому краю моего убежища.

— Братик, ты где? Ой, какая неурядица, всё-таки любопытство верх взяло? — её голос звучал одновременно звонко, как в детском шоу, и сдавленно-хрипло, словно из сломанного динамика. — Зря ты решил перестать мне нравиться, я предупреждала — пеняй на себя!

Ситуация была — не дать не взять. Выйдешь за начерченный мелом круг — она тебя сожрёт или сделает с тобой что-нибудь похуже, а вечно сидеть за этой белой чертой тоже нельзя: воздуха не хватит, да и охрана рано или поздно спохватится. Такие лихорадочные мысли крутились в голове, пока сзади меня вдруг не рухнула тяжелая глухая темнота.

Кто-то ударил по затылку с такой силой, что искры из глаз высыпались раньше, чем я успел пикнуть. Сознание мгновенно оборвалось.

Очнулся я на кухне студии. На стуле. Возле стола. А на столе — большое пластиковое ведро мороженого и чистая ложка, аккуратно положенная рядом.

Я попытался двинуться, но ноги словно налились свинцом и полностью отказались подчиняться, хотя сами по себе были целы и не повреждены. Паралич сковал тело ниже пояса. И в этот момент по другую сторону стола бесшумно уселась она. Этот ходячий кошмар в маске и белых перчатках.

— Ты мне больше не нравишься, — её голос звучал почти обиженно, но в стеклянных глазах плескалась чистая, концентрированная смерть. — Поэтому ты умрёшь, братик.

В груди всё сжалось от ледяного ужаса, но вперемешку с ним поднялась глухая, отчаянная злость бывшего зека, которому уже нечего терять.

— Убей меня сразу, нахрена ты мороженое притащила, нечисть?

Пуририн качнула головой, и её розовая чёлка смешно качнулась из стороны в сторону:

— Твоё любимое. С кокосовой стружкой и шоколадом.

Я уставился на белую массу в ведре, чувствуя абсурдность происходящего глубже, чем боль от удара по затылку.

— Это что за фигня?

— Не думай. Ешь мороженое.

— Нет.

Её маска резко наклонилась вперёд, а голос вмиг сорвался на визгливый, нечеловеческий скрежет:

— ЖРИ, СУКА!

— А что будет дальше? — процедил я сквозь зубы, пытаясь затянуть время.

— А дальше у тебя ничего не будет, — уже спокойнее, с издевательской усмешкой ответила она. — А тут хоть мороженого перед смертью поешь. Я же говорила тебе не любопытствовать, поэтому больше ты мне не нравишься. Ешь, ешь, или сама запихивать стану.

Я чувствовал её парализующую волю, давившую на мозги тяжелее любой бетонной плиты. Понимая, что сопротивление бесполезно, я дрожащей рукой взял ложку и зачерпнул холодную, приторно-сладкую массу. Сладкий вкус кокоса и шоколада смешался во рту с металлическим привкусом страха, но я подчинился приказу, проглотив первую ложку.

Пуририн довольно захлопала в белые перчатки, наблюдая за мной, как ребёнок за забавным зверьком.

— А теперь, когда у тебя всё равно ничего не будет дальше, я расскажу, чего хочу, — её голос зазвучал звонко, почти восторженно. — Студия закончит работу над визуализацией моего образа. Всё как я Кагэяме надиктовала. Они выпустят современный вид театральной постановки из рисунков, которую вы называете «аниме», в честь меня — только в вашей культуре и с учётом вашего XXI века.

Она наклонилась ближе к столу, и её пустые глаза в прорезях маски впились в моё лицо:

— Кстати, чтобы ты знал… Гийом из династии последних хранителей моего культа во Франции. И он даже не единственный. Когда-то давно те, кто славил меня, отправились с проповедью сюда, в Японию. Только глупые аборигены тогда всё поняли неправильно и вместо ритуалов начали ставить эти ваши рисованные пьесы, просто срисовав образ с меня же…

— А призвать меня из преисподней никому из них раньше не удавалось, — продолжала щебетать эта тварь, беззаботно болтая ногами под столом. — Проклятый Константин, греческий дьякон этот, тогда запер меня при помощи святой воды и какого-то шестиконечного креста... Заточил на века! А вот этот ваш японский абориген Кагэяма купил гримуар у Гийома всего за 200 евро и притащил сюда. Думал, просто крутое аниме нарисует, вдохновится, бабла срубит. Понимаешь, он дурак, но за то, что дурак, ему огромное спасибо! Прочитал заклинание слово в слово — и я вернулась. Наверное, потому что на этом вашем Востоке чужие силы света толком и не работают... Обленились ваши боги...

Я механически зачерпнул ещё ложку тающего мороженого, чувствуя, как ледяная сладость оседает на языке комком. В голове лихорадочно крутились слова этой твари. Значит, весь этот гребаный мультипликационный бизнес, все эти дедлайны, споры о сюжете, мерч и плакаты в Акихабаре — всё это было лишь прикрытием для масштабного прорыва древнего зла. Кагэяма думал, что он гениальный сценарист, нашедший уникальный концепт, а на деле оказался тупой марионеткой в лапах демона, сторговавшегося за двести евро у французского шарлатана.

— Ну что, вкусное мороженое? — склонив голову набок, с фальшивым участием спросила Пуририн. — Ешь давай, а то скоро тебе уже никакой еды не понадобится. Наслаждайся моментом, братик.

— А когда он окончательно доделает работу и выпустит свою пьесу, я спущусь к местным жителям и велю снова меня славить, — Пуририн довольно заерзала на стуле, а её стеклянные глаза в прорезях маски азартно блеснули. — И это сработает! Кагэяма мне всё подробно объяснил. Тех, кто любит таких, как я, здесь называют странным словом «отаку». А есть ещё «хикикомори» — это вообще запущенные случаи, которые сидят по своим норам годами и ничего из себя не представляют. И таких полно не только в Японии, они по всему миру расползлись.

Я с трудом проглотил очередную ложку ледяной кокосовой массы, чувствуя, как холод комом оседает в желудке. Кабинетный гений, мать его. Этот ублюдок Кагэяма не просто привёл в мир чистокровную демоницу — он ещё и провёл ей полноценный маркетинг-анализ современной молодёжи. Рассказал про армию одиноких, потерянных людей, которые пачками скупают фигурки, молятся на нарисованных на бумаге или экране девочек и готовы отдать любые деньги за иллюзию тепла. Идеальная паства для культа, который зарождался ещё в средневековой Франции, а теперь нашел самую благодатную почву среди запертых в комнатах затворников и ночных обитателей мегаполисов.

— Прекрасная аудитория, правда? — она издала короткий, механический смешок, полный липкого садизма. — Послушная, доверчивая, привыкшая жить в виртуальных мирах. Им даже объяснять ничего не придётся — они сами выстроят мне алтари из мерча и Blu-ray дисков.

Парализованные ноги по-прежнему не слушались. Ложка в руке слегка подрагивала. Я смотрел на эту тварь, которая ждёт-не-дождётся расправы и понимал: если я сейчас же не придумаю хоть какой-то выход, пока она упивается своей речью, март 2027 года Токио уже не увидит.

Неожиданно и я, и она услышали в тиши коридора быстрые шаги. Кто-то шёл целеустремлённо, почти бегом. Чёрт возьми, это был Масазо! А вместе с ним — какой-то крепкий мужик в тёмной монашеской рясе, с тяжёлым восьмиконечным крестом на массивной цепи на груди и точно таким же крестом, зажатым в руке. Похоже, тот самый отец Дионисий из Владивостока.

Пуририн мгновенно переменилась в лице — даже сквозь маску было видно, как исказилась её ухмылка. Она испугалась. Дико, по-настоящему испугалась. Резко вскочив из-за стола, тварь со злобным визгом бросилась в атаку, намереваясь разорвать непрошенных гостей на куски.

Но стоило ей приблизиться, как невидимая стена отбросила её назад. Её знаменитая волшебная палочка выпала из белой перчатки и со звоном покатилась по полу — магия здесь, внове для неё, не работала против этого оружия. А отец Дионисий, сделав шаг вперёд, звонко и уверенно затянул молитву на чистом, раскатистом русском языке, заполнившем всю студийную кухню гулким эхом.

Тварь рухнула на колени, закрывая голову руками, и вдруг начала... раскалываться. Её розовая плоть трескалась, рассыпаясь на острые фарфоровые черепки, а из трещин хлынул ослепительный, режущий глаза белый свет.

— НЕТ! НЕТ! НЕЕЕЕЕЕТ! — её голос сорвался на пронзительный, нечеловеческий визг, заглушающий всё вокруг.

Яркая вспышка на секунду ослепила меня, и в следующий миг в комнате не осталось ничего, кроме запаха озона и жжёной пластмассы. Тварь исчезла.

Паралич тут же отпустил ноги, кровь прилила к ступням. Не помня себя от шока и облегчения, я сорвался со стула, подбежал к Масазо и крепко обнял его за плечи.

— Масазо?.. Черт возьми, спасибо тебе огромное... Если бы не ты...

— Не мне спасибо говори, а отцу Дионисию, — с трудом переводя дыхание, ответил друг, кивая на священника.

Не раздумывая ни секунды, я бросился к батюшке и неуклюже, по-медвежьи прижал к себе и его, едва не сбив с ног тяжелый крест. Священник лишь тихо хмыкнул, хлопая меня по спине сильной рукой.

Когда мы немного пришли в себя, отец Дионисий спокойно поправил рясу и дал пояснения:

— Та тварь, с которой вы здесь столкнулись, — демон. Самый настоящий демон, каких много в древних преданиях. Строго говоря, наши православные каноны в привычном виде не признают ни существование конкретно этой суккубской бесовщины вроде Лилит, ни привычный киношный экзорцизм. Но иногда пастырю приходится отступать от букварных догм, когда речь идет о человеческих жизнях. Именно за это свободомыслие и вольное толкование священных канонов меня, в общем-то, из Владивостокской епархии в своё время и сослали сюда, в Японию. Можно сказать, ссылка на край света.

— Я сразу понял, что дело дрянь и она тебя убьёт, как только ты перестал выходить на связь, — добавил Масазо, вытирая со лба пот. — Вот я и побежал в ту православную церковь за отцом Дионисием, выложил ему всё как есть. И мы сразу поспешили сюда на помощь.

Я ошарашенно посмотрел на них обоих, а затем на дверь кухни:

— Подождите... А как вы вообще сюда проникли? Ночь, студия заперта наглухо, охранные системы...

Отец Дионисий тихо усмехнулся, глядя на меня неожиданно пронзительным, знающим взглядом:

— Минато Хино. Я ведь знаю, через что ты прошёл, сынок, и что ты сбился с пути, угодив в колонию. Скажи мне лучше, в каком именно лагере ты отбывал наказание?

Я замер, удивленно назвав номер исправительного учреждения:

— Колония Футю. Пять лет.

Священник тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ну вот видишь. А теперь скажи мне честно, разве можно сравнивать тюремные замки с какими-то жалкими офисными задвижками японской студии анимации? Я сидел во Владимирском централе в суровые времена государственного атеизма, за открытую религиозную пропаганду. Вот в тех мрачных стенах меня сокамерники ремеслу взлома и научили. А твои студийные замки для меня — так, детская забава.

Я оперся рукой о край стола, пытаясь уложить в голове всю эту безумную картину.

— Она говорила про какого-то греческого дьякона Константина, — произнёс я, переводя дыхание.

Отец Дионисий тяжело вздохнул, перекрестился и положил массивный крест на стол:

— Константин Французский. Исповедник и мученик. Он проповедовал там, во Франции, в те мрачные времена, когда местные латинские схизматики жестко пресекали любые проявления истинной веры и инакомыслия.

Я вкратце пересказал священнику всё, что успел вычитать из старинного гримуара Кагэямы — про битву ведьм, про отряд тамплиеров, сброшенный во рвы с колами, и про то, как некий святой муж изгнал демоницу.

Отец Дионисий внимательно выслушал, горько усмехнулся и пояснил:

— Всё сходится. Скорее всего, официальной католической церкви жутко не понравилось, что простой православный проповедник из восточной традиции сделал то, с чем гордый орден тамплиеров не справился. А знаешь, почему рыцари не справились? Да потому что они к тому моменту погрязли в ереси и гордыне. Наше направление недаром называется православием — это означает правильно славить Бога, по канонам апостолов, без человеческих измышлений и индульгенций. За эту правду, за чистоту веры и за изгнание нечисти латинская инквизиция и схватила Константина Французского, обвинив в колдовстве, и сожгла заживо. Но перед лицом Господа он принял мученический венец, и у нас в Церкви он давно причислен к лику святых.

Масазо молча слушал, переводя взгляд с меня на батюшку. В маленькой студийной кухне повисла звенящая тишина — пахло озоном, остывшим кофе и тем самым дешёвым ментоловым табаком, который совсем недавно курила здесь тварь.

— Выходит, — хмуро проговорил я, глядя на свои всё ещё подрагивающие руки, — эта бесовщина ждала своего часа больше пятисот лет. Ждала, пока какой-нибудь дурак вроде нашего сценариста не купит потрёпанную книгу у уличного шарлатана и не откроет дверь заново.

— Дверь-то он открыл, да только забыл, что на каждую хитрую силу найдется своя управа, — сурово бросил отец Дионисий, поднимая крест. — Ладно, сынки. Хватит с вас ночных приключений. Пойдёмте отсюда от греха подальше. Эту студию теперь чистить надо, да так, чтобы от скверны и следа не осталось. А с вашим Кагэямой мы завтра побеседуем отдельно — как пастырь с заблудшей овцой. Или как бывший сиделец с дураком.

Как охранник, я по долгу службы был обязан присутствовать при любом происшествии в здании, хотя гражданских лиц вроде отца Дионисия здесь в такое время вообще быть не должно. Но этот священник только что спас наши жизни и бог знает сколько еще людей, если бы тварь добралась до больших экранов. Я коротко кивнул ему: проводи весь свой обряд от начала до конца, а я оформлю всё так, будто в эту смену в студии никого постороннего не было. Масазо, бледный и уставший после пережитого шока, решил не испытывать судьбу и отправился домой отсыпаться.

Отец Дионисий уверенным шагом направился на третий этаж, в тот самый архив, где это чудовище всё это время зарождалось, жило и строило свои планы. Когда мы отворили дверь, открывшаяся картина заставила меня замереть на пороге с зажатым в руке фонариком.

На полу тускло мерцала выжженная пентаграмма, а все стены были густо исписаны зловещими сигилами Лилит. По углам валялись горы улик того, чем это создание питалось: десятки пустых жестянок из-под ядрёных энергетиков, смятые пачки Mevius и прочий мелкий мусор. Но самое страшное было в другом — все эти проклятые символы и пентаграммы были начерчены не краской и не маркером. Они были выведены густой, засохшей человеческой кровью.

А чьей именно кровью — стало понятно пару секунд спустя, когда луч фонарика выхватил угол комнаты.

У дальней стены лежало обескровленное, неестественно высушенное до состояния мумии тело. Я никогда раньше не видел генерального директора нашей студии — он всегда управлял процессами удаленно и не появлялся на этажах, и теперь стало кристально ясно, почему. Либо старик сунулся не в свое дело, попытавшись проконтролировать бюджеты или архив, либо Кагэяма в какой-то момент принес его в жертву, чтобы подпитать аппетиты своей «музы».

Но рядом с безжизненным телом директора валялся еще один предмет — аккуратно вырванная из старинного фолианта пожелтевшая страница гримуара.

Отец Дионисий осторожно поднял лист, освещая его тусклым светом, и перевел взгляд на меня. На пергаменте красовался совершенно другой ритуал — детальная инструкция по призыву поверженной соперницы Лилит, той самой Хельмид Гретхен, которую Кагэяма так и не успел призвать.

Священник пробежал глазами по латинским и французским строчкам, хмурясь всё сильнее:

— Похоже, сынок, история куда глубже, чем мы думали. Здесь описана недорассказанная глава из того старого манускрипта. Гретхен была вовсе не обычной ведьмой — за её именем скрывался еще более древний и опасный демон. В Лиможе они с Лилит что-то не поделили, устроив настоящую бойню...

Он скомкал проклятую страницу в кулаке, перекрестился и тяжело вздохнул.

— И раз уж эта дверь приоткрылась здесь, в Токио, одной только Лилит дело не ограничится. Если Гретхен кто-то попытается вызвать следом, этот город превратится в филиал настоящего ада. Ладно, хватит разговоров. Буду выжигать эту скверну до самого основания.

После того как отец Дионисий закончил свой обряд, вычистив архив до последней щепки, я стоял посреди коридора, чувствуя себя абсолютно опустошённым. В голове роились тонны информации о демонах, французских гримуарах, средневековых инквизиторах и мёртвом гендиректоре, лежавшем в соседней комнате.

Я повернулся к священнику, нервно теребя в кармане пачку сигарет, и задал самый главный вопрос:

— Отец Дионисий... А как вообще дальше жить со всем этим? Как с такими знаниями возвращаться к обычной жизни, спать по ночам и просто сидеть на этой проклятой вахте?

Он тяжело вздохнул, положил тяжёлую руку мне на плечо и ответил неожиданно мягко:

— Жить как жил раньше, сынок. Твоей вины ни в чём нет — ты ведь не призывал эту нечисть, а наоборот, пытался остановить беду. Испуг прошёл, печать зла уничтожена. А полицию... Лучше вызови полицию, пусть разбираются с телом директора.

Я криво усмехнулся:

— И что им сказать? Что нашего босса высосал досуха средневековый демон из аниме? Меня в лучшем случае отправят обратно в Футю, а в худшем — в психиатрическую клинику закрытого типа. Нет, погодите... Сначала я позвоню Кагэяме. Пусть этот ублюдок приедет и посмотрит на дело рук своих.

Я достал телефон, нашел в контактах номер главного сценариста и нажал вызов. Гудки шли долго, но в конце концов на том конце ответили сонный, раздражённый голос:

— Алло? Кагэяма слушает. Ты знаешь вообще, сколько времени?

— Кагэяма, бросай всё и срочно дуй на студию, — стараясь говорить как можно холоднее, процедил я. — Произошло ЧП. На ночной смене обнаружился труп. Твоя «муза» оставила после себя подарочек.

В трубке на секунду повисла мертвая тишина. Судя по тому, как резко изменилось дыхание сценариста, он там, на другом конце провода, в эту же секунду осел на постель и мгновенно побледнел.

— Труп?.. Какой ещё труп? — его голос сорвался на фальцет.

— Настоящий. Генерального директора, — ответил я, глядя на приоткрытую дверь архива. — И ещё кое-что: Пуририн больше нет. Совсем. Тебе лучше приехать и во всём разобраться самому, это всё-таки твой проект. Моя прямая обязанность как охранника — сообщить руководству. До твоего приезда никого из персонала в здание я не пущу.

Я ожидал услышать панику, истерику или страх человека, чьё детище только что стерли в порошок. Но секунду спустя голос Кагэямы резко, пугающе переменился. На смену испугу пришла странная, лихорадочная дрожь.

В его интонациях отчетливо послышалась... радость. Дикая, безумная радость фанатика, который верит, что даже уничтожение или трансформация его творения — это часть великого замысла.

— Еду. Срочно выезжаю, — бросил он в трубку и тут же сбросил вызов.

Утренние лучи уже пробивались сквозь пыльные жалюзи студии, когда на парковке взвизгнули тормоза белой Suzuki. Из машины выскочил Каору Кагэяма — бледный, с растрёпанными волосами, в мятой рубашке. Он влетел в холл, тяжело дыша, но я уже ждал его в коридоре.

— Я всё знаю, Кагэяма, — бросил я ему прямо в лицо, преграждая путь к лестнице. — Хочешь — отправляй меня обратно на нары за взлом, но я вскрыл твой сейф. Знаю про твоё путешествие в Лимож, знаю про французский манускрипт и про то, как ты её призвал. Отвечай честно: это было намеренно? Ты с самого начала планировал весь этот кошмар?

Кагэяма осёкся. Ноги у него подогнулись, он рухнул на ближайший стул, закрыв лицо дрожащими ладонями. Паника на его лице сменилась тупым, липким отчаянием человека, у которого рухнул весь безумный карточный домик.

— Нет... — всхлипнул он, сглотнув вязкую слюну. — Клянусь, не намеренно...

И он начал выкладывать всё, срываясь на шёпот:

— Когда я купил этот чёртов фолиант у того странного типа в Лиможе за двести евро, я думал, что меня просто развели как лоха на сувениры для туристов. Разглядывал его уже здесь, в Токио, и офигевал от того, что в средневековой Европе существовали какие-то детализированные рисунки девочек, точь-в-точь как современные аниме-персонажи. Ну, думал, мистификация какая-то, шняга для дураков. Но на последних страницах наткнулся на этот ритуал призыва. Мне стало безумно интересно — обманул меня этот Гийом или в старых сказках действительно была доля правды?

Он тяжело сглотнул, вспоминая тот роковой вечер.

— Мы решили проверить это вместе с генеральным директором, Хацунэ. Специально остались после рабочего времени, когда все уже разошлись, спустились в архив. Начертили на полу пентаграмму, обрисовали стены сигилами Лилит, как было указано в тексте, зажгли свечи. Я зачитал заклинание на своём ужасном, ломаном французском… И тут в центре круга материализовалась она. Мы тогда до последнего не верили, думали, массовый психоз или фокус какой-то.

Лицо сценариста искривилось в гримасе липкого ужаса:

— Но потом Хацунэ поплатился за своё неверие. Она даже глазом не моргнула — просто протянула руку, ткнула в него пальцем, и кровь из его тела мгновенно вылилась наружу, она высосала его досуха, буквально как вампир! А потом заставила меня использовать эту кровь, чтобы дорисовать её символы на стенах... Я сразу рухнул на колени, рыдал, молил о пощаде. Она запретила даже хоронить Хацунэ, его тело так и осталось лежать в углу архива.

Кагэяма сжался в комок, обхватив плечи руками:

— А потом она потребовала, чтобы я встал, посмотрел ей в глаза и объяснил, где она находится и какой сейчас год. Я дрожащим голосом всё рассказал — про Токио, про XXI век, про культуру, интернет и фанатов. Узнав всё это, она жутко ухмыльнулась и велела немедленно начать работу над проектом, который поможет ей вернуть прежнее могущество. Выбора у меня не было. Шаг вправо, шаг влево — и она бы высосала меня точно так же, как Хацунэ. Всю студию это создание держало в заложниках целый год. Целый чёртов год она психологически изводила нас, крутила нами как куклами... Представляешь? Она даже профессиональные правки в наши раскадровки вносила, учила, как правильно делать анимацию, чтобы зрители прониклись нужной дозой безумия.

Из темноты коридора бесшумно вышел отец Дионисий. Его массивный восьмиконечный крест глухо звякнул о пуговицу рясы. Священник бросил тяжёлый, оценивающий взгляд на сжавшегося в кресле Кагэяму, а затем перевёл его на меня.

— Ну что, сценарист, доигрался в творца? — голос батюшки прозвучал гулко и сурово в утренней тишине остывающей студии. — Ты хоть понимаешь, с кем ты связался и кого выпустил в мир? Это была не просто сказочная героиня для твоих отаку. Это демон Лилит. По древним преданиям — первая жена Адама, та самая гордая бунтарка, которая отказалась ему подчиняться и ушла во тьму, возненавидев весь человеческий род. Невозможно даже представить, что она имела такой извращённый облик.

Кагэяма заторможенно кивнул, боясь поднять глаза на священника.

Я положил руку на плечо сценариста, давая понять, что допрашивать его дальше бессмысленно, и повернулся к батюшке:

— Кагэяма, познакомься. Это отец Дионисий, духовник из России. Именно его вера и его молитвы спасли студию и неизвестно сколько жизней в этом городе.

Сценарист поднял на священника затуманенный, полный шока взгляд и неожиданно тихо, искренне произнёс:

— Спасибо вам... Если бы не вы, я бы так и остался её марионеткой. Или лежал бы рядом с Хацунэ.

Кагэяма резко встал. В его глазах больше не было того фанатичного блеска, с которым он годами выстраивал концепт «Мисаки Пуририн». Все амбиции, связанные с этим творением, рухнули в один миг.

— Аниме я бросать не собираюсь, это моя профессия и моя жизнь, — глухо произнёс он, направляясь к своему рабочему столу. — Но проект «Мисаки Пуририн» закрывается навсегда. Всё отменяется. Никаких работ по нему больше не будет.

Он начал сгребать со столов папки с концепт-артами, рекламные буклеты, постеры с розоволосой маской и сбрасывать их в железную урну. Чиркнула зажигалка — и яркое пламя жадно сожгло листы, превращая их в чёрный пепел.

Когда в руках Кагэямы остался сам древний гримуар в потрёпанном кожаном переплёте, он занёс его над огнём, собираясь покончить с проклятой книгой раз и навсегда.

Но отец Дионисий мягко, но властно перехватил его руку:

— Погоди, сын мой. Эту книгу сжигать нельзя.

Сценарист удивленно посмотрел на него:

— Но почему? Разве она не должна исчезнуть?

— Должна, но не в обычной офисной урне, — покачал головой священник, забирая фолиант и бережно заворачивая его в чистый платок. — Я отправлю этот манускрипт в Москву, Московскому патриарху. А оттуда, через старых знакомых католических священников — в Ватикан. Как бы мы ни расходились в догмах, перед лицом ожившего древнего зла христианский мир должен держаться вместе. Оживший демон такого масштаба — это общая беда для всех верующих. Дальше с этим будут разбираться те, кому положено по санному чину. Наша с вами забота на этом закончена.

Отец Дионисий спрятал свёрток под рясу, перекрестил нас обоих на прощание и уже у двери добавил, глядя мне прямо в глаза:

— Ну а ты, Минато... Ты своё дело сделал. Держись честно, не сворачивай с пути. А если на душе станет совсем черно и понадобится духовная помощь — приходи в храм Воскресения Христова. Всегда выслушаю.

С этими словами он вышел на утреннюю улицу, оставляя нас посреди пепла и тишины, в которой впервые за долгие месяцы больше не слышалось жуткое, механическое: топ-хлоп, топ-хлоп... Двенадцать кадров в секунду навсегда остались позади.

Полиция, конечно, в конце концов выдала какую-то гладкую, бюрократическую версию про редкий мумифицирующий синдром, проблемы с сердцем у старого гендиректора и технические нарушения безопасности в подвале, приведшие к изоляции помещения. Эксперты занесли папки, следователи пожимали плечами, апечатанные ленты спустя пару дней сорвали. Наша реальность умела находить рациональные костыли даже для того, что не укладывалось ни в какие рамки.

А потом Кагэяма, видимо, решив, что держать бывшего зека на вахте после всего пережитого — себе дороже, выдал неожиданное предложение.

— Масазо нужен ассистент по маркетингу, — заявил он мне через день после суматохи с опечаткой студии. — Оформляем официально. На судимость плевать, после всего, через что мы прошли, ты здесь свой человек.

Так я и пересел из охранной будчатки в кабинетный маркетинг, бок о бок с Масазо. Студия спешно перестроилась, забросив любые эксперименты с оккультизмом и переключившись на безопасный, проверенный контент: цветастые гаремники, комедийные повседневно-школьные романсы и истории про милых девочек, пьющих чай в клубе рукоделия. Отмена проекта «Мисаки Пуририн» в сети, конечно, подняла знатную бурю — фанаты изливали тонны желчи на форумах, строили конспирологические теории о «пропавшем концепте века», но интернет-толпа быстро переключилась на следующий хайп, проглотив и забыв эту драму.

Время шло. Срок давности капал, и моя тяжелая судимость благополучно погасилась. Чистая биография открывала совсем другие двери, но уходить из Himeno Animation мне почему-то уже не хотелось. Постепенно меня даже повысили — теперь я не просто перекладывал бумажки, а просчитывал аудиторию, анализировал тренды и прикидывал, какой именно типаж школьницы заставит задротов раскупить лимитированные фигурки тиражом в десять тысяч экземпляров.

Самое смешное во всей этой истории заключалось в другом.

Поначалу я смотрел на всю эту рисованную индустрию с глухим скепсисом бывалого зека. Но в какой-то момент, втягиваясь в работу, я поймал себя на том, что сам с интересом слежу за сюжетами. Разбираю структуру конфликтов, оцениваю рисовку, ловлю отсылки.

Чёрт побери... Оказалось, что аниме — это на самом деле вполне неплохое, живое искусство. Во всяком случае, здесь никто не вытягивает из тебя душу через палец, а если кто-то и умирает, то исключительно на экране под красивую грустную мелодию, после чего зрители просто вытирают слёзы платками и идут пить чай.

После всего пережитого кошмара это было лучшим из возможных исходов.

Но мысль о природе Пуририн не отпускала меня даже спустя месяцы после того, как студия вернулась к работе, а мои обязанности перетекли в кабинетный маркетинг. Вся эта дикая история с цифровым демоном, отцом Дионисием и пеплом в офисной урне зудела в голове незаживающей занозой. Мне нужно было докопаться до конца. Увидеть всё своими глазами.

Поэтому, когда подошёл долгожданный отпуск, я взял билеты и полетел во Францию — прямо в старинный Лимож узких улочек, черепичных крыш и сырых подвалов.

Найти ту самую лавку оказалось не так уж сложно. Затхлый запах старой бумаги, тусклый свет лампы с зелёным абажуром и ряды странных фолиантов на полках. За прилавком стоял он — тот самый седой француз, у которого Кагэяма по дешёвке купил проклятый фолиант. Гийом Сен-Жермен.

Когда я выложил перед ним документы, назвался и рассказал, что именно привезли из его лавки в Токио и во что это вылилось, старик не стал хвататься за нож или вызывать полицию. Он лишь тяжело опустился на стул, закрыл лицо морщинистыми руками и горько усмехнулся. В его глазах не было злости — только липкий, въевшийся за годы страх и облегчение от того, что тайну больше не нужно тащить в одиночку.

— Я не злодей, молодой человек, — тихо проговорил Гийом, помешивая остывший кофе в чашке. — Я просто хотел избавиться от этого манускрипта. Эта книга разрушила жизнь моего деда, чуть не погубила меня, и я был готов отдать её хоть за два евро, хоть даром, лишь бы эта дрянь ушла из моего дома. Я и сам не знал всех детальных подробностей, пока не расшифровал старые семейные архивы и латинские хроники.

Он поднял на меня поблекшие, испуганные глаза и начал рассказывать то, чего не было ни в одном интернете:

— Всё началось здесь, в Лиможе, в разгар крестовых походов. Жила была девочка — Октавия Фон Лилит. Ей было всего четырнадцать, когда в город пришла чёрная смерть — чума. Верная смерть, билет в один конец. Но в самую тёмную ночь к ней явилась некая сущность и предложила сделку: полное исцеление в обмен на продажу души. Она согласилась.

Гийом зябко повёл плечами, словно в лавке резко упала температура:

— Вот только после этого исцеления в теле девочки проснулся не человек, а древний демон, взявший её имя — Лилит. Её плоть и лицо начали жутко деформироваться: глаза стали неестественно огромными, кожа затвердела, превратившись в безжизненный пластик. Она стала похожа не на живого человека, а на страшную, изуродованную куклу.

Я молча слушал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Всё сходилось. Те самые пропорции, тот самый жуткий дизайн из незавершённого аниме — это не больная фантазия аниматоров, это её истинный, первородный облик.

— Позже оказалось, что в те времена существовала и другая подобная колдунья — Хельмид Гретхен, — продолжил Гийом. — Между ними вспыхнула жесточайшая вражда за влияние над городом, стоившая Лиможу едва ли не полного разрушения. Это была война двух чудовищ. В конце концов Лилит вышла победительницей и заставила всех жителей подчиниться. Она правила городом с невероятной, животной жестокостью. Ни местная церковь, ни рыцари-крестоносцы не могли ей противостоять — их отряды просто исчезали в тумане.

— А потом пришёл тот самый грек? — уточнил я, вспоминая рассказ отца Дионисия.

— Да, греческий дьякон Константин, — кивнул старик. — Настоящий праведник. Он нашёл способ пробиться сквозь её чары, применил молитвы и крест, изгнав тварь. Конечно же, католической церкви жутко не понравилось, что какой-то православный чужак сделал то, перед чем спасовали их лучшие инквизиторы и ордены. Из зависти и страха они обвинили его в ереси и сожгли на костре. Но хроника событий уже была зафиксирована в рукописях. Придворный алхимик одного из местных вельмож потратил годы, пытаясь найти способ вернуть Лилит обратно в наш мир, но сколько они ни пытались по тем записям — в Европе ритуал упорно не работал.

Гийом замолчал, глядя на меня тяжёлым взглядом.

— И знаешь почему? — горько выдохнул он. — Похоже, Старый Свет находится под слишком плотной защитой христианских канонов. А вот Азия... Азия исторически не является юрисдикцией Господа Иисуса Христа в том понимании, в каком её трактует Запад. Там другие духовные пласты, другие границы. Именно поэтому дураку-сценаристу из Токио и удалось то, что веками не получалось у европейских оккультистов. Он перенёс её туда, где древние законы света работали иначе.

Я сидел в полумраке лиможской лавки, переваривая услышанное. Круг замкнулся. Теперь всё встало на свои места: и корни этого кошмара, и то, почему отец Дионисий смог справиться с ней лишь на чужой земле, и почему сам воздух Токио едва не прогнулся под натиском ожившей пластиковой куклы.

Мир оказался куда шире и страшнее, чем казалось из окна офиса Himeno Animation. Но главное было в другом — мы победили её там, на Дальнем Востоке. И пускай этот манускрипт теперь отправляется в Ватикан через Москву, я точно знал: возвращаться к прошлому больше никто не позволит.