В темноте на неё что-то давило.

Настя не знала, как объяснить это иначе. Стоило погасить свет, как воздух в комнате становился густым и тяжёлым. Он наваливался на грудь, сдавливал горло, мешал шевелиться. Иногда ей казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы нащупать что-то огромное, мягкое и влажное, заполнявшее всё пространство от пола до потолка.

Она никогда ничего не видела. Именно это пугало сильнее всего.

В детстве Настя спала с включённым светом во всех комнатах. Мама разрешала ей оставлять приоткрытой дверь спальни, а папа однажды купил ночник в виде луны. Но луна оказалась слишком тусклой, и через неделю её заменили настольной лампой.

Когда Насте исполнилось двенадцать, родители решили, что пора заканчивать.

— Ты уже большая девочка, — сказала мама. — В твоём возрасте дети боятся разве что контрольных.

— Я не боюсь темноты, — возразила Настя. — Она просто...

Она замолчала, пытаясь подобрать слова.

— Давит на меня.

Папа рассмеялся.

— Вот это формулировочка. Давит она на неё.

Мама тоже улыбнулась, но потом заметила, что дочь не смеётся, и погладила её по голове.

— Ничего, солнышко. Научимся с этим справляться.

Родители умели справляться с проблемами. У них был большой дом, две машины, хороший семейный врач и знакомые, которые могли достать практически всё. Если у Насти болел живот, её везли в лучшую клинику. Если она плохо училась, нанимали репетитора. Когда она пожаловалась на страх темноты, ей нашли психолога.

Психолог оказался молодой женщиной с мягким голосом и очками без оправы. Она задавала Насте вопросы, просила рисовать свои страхи и предлагала постепенно привыкать к темноте.

Настя старалась.

Она рисовала чёрные комнаты, чёрные коридоры, чёрные потолки. Иногда ей казалось, что карандаш сам собой продавливает бумагу, оставляя в ней глубокие борозды.

— А что ты чувствуешь, когда остаёшься в темноте? — спрашивала психолог.

— Как будто меня придавливают.

— Кто?

— Не знаю.

— А если представить, что у страха есть лицо?

Настя закрывала глаза. Она видела только черноту.

— У него нет лица.

Психолог объясняла, что мозг иногда воспринимает отсутствие информации как угрозу. Что страх можно преодолеть, если постепенно перестать избегать пугающей ситуации. Что Насте нужно учиться успокаивать себя самостоятельно.

После занятий мама спрашивала:

— Ну как? Полегчало?

— Нет.

— Но ты же стараешься?

— Да.

— Значит, всё получится.

Мама говорила это с такой уверенностью, будто проблема уже была решена и оставалось лишь дождаться, когда Настя наконец это поймёт.

В четырнадцать лет Настя научилась засыпать с выключенным верхним светом, но с включённой настольной лампой. В пятнадцать стала оставлять только ночник в коридоре. В шестнадцать родители решили, что пора сделать следующий шаг.

— Мы не можем вечно оплачивать электричество всему подъезду из-за твоих капризов, — сказал папа, когда Настя не выключать свет в коридоре.

Он произнёс это шутливо. Даже подмигнул ей.

Настя натянуто улыбнулась. Она давно поняла, что иногда проще улыбнуться, чем пытаться объяснить.

В тот вечер они ужинали втроём.

Мама рассказывала о поездке в Эмираты, папа обсуждал с ней какой-то проект. Настя почти не участвовала в разговоре. Она смотрела на светильник над столом и думала о том, как хорошо, что он горит.

— Кстати, — сказала мама, — завтра у нас приём у доктора Соколовой. Я подтвердила запись.

— Зачем? — спросила Настя.

— Как зачем? Тебе же ещё нужно поработать над своей проблемой.

— Я не хочу туда идти.

Папа отложил вилку.

— Мы платим за это немаленькие деньги, Насть. Можно хотя бы делать вид, что ты заинтересована в результате?

— Я хожу туда уже четыре года.

— И что?

Настя посмотрела на него.

— Ничего.

Повисла тишина.

— Ну вот, — вздохнула мама. — Сама же всё понимаешь.

Потом они снова заговорили об Эмиратах.

Перед сном Настя долго сидела у себя в комнате, глядя на светящуюся полоску под дверью. Ей хотелось попросить маму оставить свет в коридоре на всю ночь, но она знала, что услышит в ответ.

Ты уже большая девочка.

Она легла, включила настольную лампу и закрыла глаза. Последнее, что она услышала перед тем, как уснуть, — папин голос из гостиной:

— Когда-нибудь она перерастёт это. Все перерастают.

Настя проснулась глубокой ночью. Она не сразу поняла, что её разбудило. В комнате было тихо. Настольная лампа не горела.

Настя открыла глаза. Темнота лежала на ней. Не окружала, не скрывала мебель, не заполняла углы. Она лежала сверху, тяжёлая, как мокрое одеяло. Настя попыталась вдохнуть и почувствовала, что воздух не проходит в лёгкие до конца.

Она села. Сердце билось так сильно, что отдавалось в горле.

Спокойно. Это просто паническая атака. Она помнила упражнения психолога. Нужно было сосредоточиться на дыхании, назвать пять предметов вокруг, почувствовать опору под ногами.

Пять предметов.

Она протянула руку к прикроватной тумбочке, нащупала телефон и включила фонарик. Ничего не произошло. Экран остался чёрным.

Настя нажала кнопку ещё раз. Потом ещё.

Телефон был заряжен перед сном.

Она бросилась к настольной лампе и несколько раз щёлкнула выключателем. Ничего. Тогда она побежала к двери.

В коридоре тоже было темно. Настя нащупала выключатель, нажала на него. Раз, другой, третий.

— Мам!

Голос прозвучал жалко и тонко.

Она побежала в ванную. Выключатель не работал. Настя вернулась в коридор.

Темнота давила сильнее. Ей казалось, что стены медленно сдвигаются, хотя она понимала, насколько это глупо. Она пыталась вдохнуть глубже, но с каждым вдохом воздуха становилось всё меньше.

— Мам! Папа!

Она добежала до родительской спальни и распахнула дверь.

— Папа, проснись!

Отец лежал на спине. Мать спала рядом с ним, повернувшись к стене.

Вика схватила отца за плечо.

— Папа, пожалуйста, включи свет!

Он открыл глаза.

— Что случилось?

— Свет не работает! Нигде! Мне плохо!

Отец медленно сел, провёл ладонью по лицу и посмотрел на часы.

— Электричество отключили.

— Но мне нечем дышать!

— Насть, успокойся.

— Пожалуйста!

Мать заворочалась под одеялом.

— Что там опять?

— Свет не работает! — закричала Настя

— Вообще нигде! Даже телефон!

— Значит, разрядился, — пробормотала мама.

— Он был заряжен!

— Вика, три часа ночи.

— Я задыхаюсь!

Отец тяжело вздохнул.

— Ты просто себя накручиваешь. Мы же это обсуждали с доктором.

— Нет! Нет, папа, послушай меня! Пожалуйста, послушай!

Она схватила его за руку. Он посмотрел на её пальцы, словно она держала не его руку, а какую-то вещь, которую следовало убрать на место.

— Иди в свою комнату. Полежи, подыши. Утром всё будет нормально.

— Я не могу туда идти!

— Почему?

Настя уставилась на него.

Почему? Как объяснить, что коридор больше не был коридором? Что темнота не просто скрывала пространство, а заменяла его собой? Что за дверью спальни лежало нечто, перед чем любая стена казалась ненадёжной?

— Там... — выдавила она. — Там что-то есть.

Отец помолчал. Потом улыбнулся.

— Ну вот. Началось.

Он лёг обратно и натянул одеяло до подбородка. Мать повернулась на другой бок.

— Настя, мы завтра поговорим.

Настя стояла у кровати, глядя на два тёмных силуэта.

— Мамочка, пожалуйста.

Она не называла мать так уже много лет.

Мать не ответила. Настя попятилась к двери.

И тут отец произнёс:

— Ты же знаешь, что темнота ничего тебе не сделает.

Он сказал это совершенно спокойно. Настя замерла.

Потому что отец никогда не говорил этой фразы. Он всегда говорил: «Хватит выдумывать». Или: «Ты уже взрослая». Или: «Не начинай».

Но эту фразу он не произносил ни разу.

— Папа? — тихо позвала она.

Отец не шевельнулся.

— Ты же знаешь, что темнота ничего тебе не сделает, — повторил он. Настя вскрикнула и выбежала из комнаты.

На кухне Настя нашла коробку спичек. Руки дрожали так сильно, что первые три спички сломались. Четвёртая вспыхнула.

На мгновение кухня стала видимой. Стол. Стулья. Холодильник. И открытая дверь в коридор.

Настя успела заметить, что коридор был слишком длинным. Он уходил далеко-далеко, хотя квартира была небольшой. В конце не было ни двери, ни стены. Только темнота, в которую уходил узкий жёлтый луч от спички.

Спичка обожгла ей пальцы. Она выронила её и закричала. Когда пламя погасло, она уже не могла понять, где находится кухня.

Настя нащупала стену и побежала вдоль неё. Ей казалось, что если она будет двигаться достаточно быстро, темнота не успеет её догнать. Но она была повсюду.

Она прижималась к лицу, проникала в рот, забивалась в ноздри. Настя чувствовала её на языке — холодную, скользкую, словно она пыталась вдохнуть что-то живое.

Она упала, расшибла колено, поднялась и побежала дальше.

Наконец пальцы наткнулись на дверную ручку. Настя распахнула входную дверь и выскочила на лестничную площадку. Там тоже не было света. Она нажала на выключатель. Ничего.

Побежала вниз по лестнице, считая ступеньки, чтобы не упасть. На первом этаже дёрнула дверь подъезда. Та открылась. Настя выбежала на улицу.

И остановилась.

Она никогда не видела такой темноты.

Не было ни неба, ни домов, ни дороги. Она не видела собственных рук, даже когда подносила их к лицу. Настя слышала своё дыхание, но не слышала ничего другого. Ни ветра. Ни далёких автомобилей. Ни собачьего лая. Город исчез.

Она сделала несколько шагов вперёд и сразу потеряла направление. Ей показалось, что земля под ногами стала мягкой. Она попыталась найти бордюр, но пальцы наткнулись на гладкую поверхность, похожую на стекло.

— Помогите! — закричала Настя.

Голос оборвался в нескольких сантиметрах от её лица.

Она закричала снова. Ничего.

Настя побежала, сама не зная куда. Упала, поднялась, снова побежала. Ей казалось, что она движется внутри огромного закрытого помещения, стены которого уходят за пределы мира.

Она больше не думала о родителях. Не думала о психологе. Не думала о том, что утром нужно было идти в школу.

Она хотела только одного. Чтобы темнота перестала давить.

Когда она наконец остановилась, ей показалось, что прошло несколько часов.

А потом она увидела свет.

Сначала крошечную жёлтую точку. Затем прямоугольник. Окно.

Настя узнала его сразу. Третье окно справа на седьмом этаже. Её комната.

Весь дом был чёрным. Все остальные окна исчезли. Но её окно светилось, словно за стеклом было маленькое солнце.

Настя заплакала.

Она не знала, как оказалась на другой стороне улицы. Не помнила, сколько шла. Просто вдруг поняла, что стоит перед собственным подъездом. Дверь была открыта. Настя вошла.

На лестничной площадке горел свет.

Она поднялась на седьмой этаж и увидела свою входную дверь. Та была приоткрыта.

Из квартиры доносился мамин голос.

— Ну где же ты, солнышко?

Настя вцепилась в перила.

Мама никогда не называла её солнышком таким голосом. В детстве — да. Но потом это слово исчезло из их разговоров, как исчезают старые игрушки, которые больше не нужны.

— Настюша? — позвал отец. — Иди к нам.

Настя сделала шаг к двери. За её спиной была темнота. А впереди горел свет. Она толкнула дверь.

В квартире было тепло и пахло корицей. В гостиной горели все лампы. На кухонном столе стоял чайник, рядом лежали печенье и нарезанные яблоки. Из колонки тихо играла музыка.

Мать сидела на диване в своём голубом халате. Отец стоял у окна. Оба улыбались.

— Слава Богу, ты вернулась, — сказала мать.

Настя не ответила. Она смотрела на окно.

За стеклом по-прежнему не было ничего, кроме темноты. Ни соседних домов, ни улицы, ни далёких огней. Но теперь она заметила кое-что ещё.

На подоконнике сидела маленькая ночная бабочка. Она билась крыльями о стекло, ползла вверх, падала и снова взлетала. Её крошечное тело отбрасывало длинную, неправильную тень.

Настя посмотрела на светильник над окном. Бабочка снова ударилась о стекло.

— Иди сюда, дорогая, — позвала мать.

Настя обернулась.

— Что происходит?

— Ничего, — ответил отец. — Всё хорошо.

— Где вы были?

— Здесь.

— Нет. Вы были... вы...

Она не могла закончить.

Отец подошёл ближе.

— Ты так испугалась, — сказал он с сочувствием. — Бедная наша девочка.

Мать протянула руки.

— Иди ко мне.

Настя почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она так давно не слышала этих слов. И так давно не видела, чтобы мать смотрела на неё именно так.

— Вы мне не верили, — прошептала она.

— Конечно, верили, — сказала мать.

— Нет. Вы не верили. Вы смеялись надо мной. Вы оставили меня одну.

Мать опустила руки.

На её лице появилось выражение, которого Настя не могла вспомнить. Не раздражение. Не усталость. Разочарование.

— Мы же объясняли тебе, — произнесла она. — Тебе нужно было научиться справляться самостоятельно.

Настя отступила.

Отец покачал головой.

— Мы столько для тебя сделали.

— Вы не слушали меня!

— Мы водили тебя к лучшим специалистам.

— Я не просила!

— Мы покупали тебе всё, что ты хотела.

— Мне нужен был свет!

— У тебя всегда был свет, Настя.

Она посмотрела на него. Отец улыбался.

— Разве ты не видишь?

Настя медленно перевела взгляд на потолок. Лампы горели. Но свет не отбрасывал теней. Ни от мебели. Ни от стульев. Ни от её собственных ног.

Настя посмотрела на свои руки. И не увидела их тени.

Она попятилась к двери. Мать встала с дивана.

— Куда ты, солнышко?

Её голос был нежным. Почти ласковым.

— Не уходи.

Настя дёрнула ручку входной двери. За ней была темнота. Не лестничная площадка. Не подъезд. Темнота.

Она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной.

— Что вы такое?

Отец остановился в нескольких шагах от неё.

— Мы твои родители.

— Нет.

— Конечно, мы твои родители.

— Нет!

Мать подошла ближе. Теперь Настя видела, что её улыбка не меняется. Даже когда она говорит. Даже когда дышит.

— Ты так устала, — сказала мать. — Тебе больше не нужно бояться.

— Не подходи!

— Мы ведь теперь понимаем тебя.

Настя заплакала. Это было самое страшное. Не их лица, не неподвижные тени, не темнота за дверью. А то, что какая-то часть её всё ещё хотела поверить.

Хотела броситься к матери, уткнуться ей в плечо и позволить ей гладить себя по волосам. Хотела услышать, что всё закончилось, что теперь её не оставят одну.

— Мы тебя слышим, — сказала мать.

Настя закрыла лицо руками.

— Правда слышим.

— Нет...

— Мы знаем, как тебе страшно.

— Замолчите!

— Мы знаем, как сильно тебе нужен свет.

Отец протянул руку.

— Пойдём, Настя.

Она посмотрела на его пальцы. Они были слишком длинными. Не намного. Совсем немного. Но суставы располагались не там, где должны были, а ногти были прозрачными, как тонкие кусочки льда.

Настя попыталась закричать, но из горла не вышло ни звука. Мать уже стояла рядом.

— Ну что ты, — прошептала она. — Мы же любим тебя.

И Настя вдруг поняла, что именно было неправильным. Не лица. Не руки. Не их улыбки. Они говорили ей то, что она хотела услышать. Но ни разу не спросили, что с ней случилось. Ни разу не спросили, чего она боится. Ни разу не спросили, как ей помочь. Они просто знали. Знали, что ей нужен свет. Знали, что она придёт. И знали, что она не сможет уйти.

Настя рванулась в сторону, но отец схватил её за запястье. Его пальцы оказались холодными и мягкими, как мокрая глина.

Мать обняла её сзади.

— Тише, тише, — шептала она. — Теперь всё хорошо.

Настя билась, кусалась, царапалась. Она кричала, пока голос не сорвался. Отец держал её, не прилагая видимых усилий. А потом мать прижалась губами к её уху.

— Ты ведь сама пришла.

И свет погас.

Утром родители Насти обнаружили, что её нет в комнате. Они обыскали дом, позвонили родственникам, проверили камеры наблюдения и обратились в полицию.

Мать плакала. Отец говорил, что дочь в последнее время вела себя странно, что у неё были проблемы с тревожностью и что они делали всё возможное, чтобы ей помочь. Полицейские задавали вопросы. Психолог подтвердила, что Настя действительно испытывала сильный страх темноты. Никто не смог объяснить, куда она исчезла.

Через три недели родители продали квартиру и переехали. Теперь у них было много света. Они оставляли включёнными лампы на всю ночь и никогда не закрывали шторы.

По вечерам мать иногда просыпалась от странного звука. Будто кто-то бился крыльями о стекло. Она подходила к окну, но ничего не видела. Только однажды, глубокой ночью, заметила на внутренней стороне стекла маленькую ночную бабочку. Та медленно ползла к светильнику.

Мать улыбнулась.

— Глупенькая, — сказала она. — Там же нет выхода.

Бабочка расправила крылья. И полетела прямо на лампу.