### Подвал.

Район называли **«Шестой»**. Почему — никто не знал. Может, по номеру квартала, может, по старой памяти. Но когда говорили «живу в Шестом», все понимали: окраина. За дорогой — лес, за лесом — озеро. А вокруг — котельная, молокозавод, грязелечебница и куча заброшенных дач. Котельная работала тихо, без вони — просто выпускала пар, и над трубой висело белое облако, которое не разгонял даже ветер.

Наш дом — **20-й**. Кирпичный, угловой, с девятью подъездами. Он стоял на пересечении двух улиц, и все, кто ехал в Шестой, видели его первым. Дом был особенным — в нём жило много молодёжи, и из других дворов сюда приходили гулять, потому что здесь всегда было шумно и весело.

Мы, пацаны с Шестого, знали каждый закоулок. В котельную лазили через дыру в заборе. На молокозавод — через пролом в стене. В грязелечебницу — через забор, который перелезали играючи. Там пахло серой и сырой землёй, и мы искали там всякий хлам: старые бутылки, медицинские банки, ржавые инструменты. Ещё мы любили драться на палках как на мечах — находили ровные ветки, обдирали кору и рубились до хрипоты, иногда до синяков.

Были и дачи. Старые, разваленные, заросшие малиной. Одна из них называлась Белая — дом из белого кирпича, без окон и дверей, с одной скамейкой внутри. Место удобное: кусты росли так, что ты видел, кто идёт к тебе, а тебя не замечали. Там мы жгли костры, слушали музыку с телефонов, болтали до утра. Остальные дачи были просто дачами — без названий, без особых примет. Мы их не считали, туда не совались: там могли быть бомжи или старшие пацаны.

Есть у меня друг Никита, мы с Никитой — не разлей вода. Он жил напротив, через лестничную площадку. Наши двери смотрели друг на друга — стоило выйти из одной, сразу упираешься в другую. Мы могли сутками гулять, сидеть у подъезда до шести утра, перетирать всё, что в голову взбредёт. Про школу, про девчонок, про то, что найдём в следующий раз на заброшке. Это было лучшее время. Мы не боялись ничего. Ни леса, ни озера, ни слухов про маньяков. Слухов было много: говорили, что в лесу прячутся бомжи, что на молокозаводе кто-то повесился, что в грязелечебнице водятся призраки, в общем как и в любом провинциальном городке. Мы смеялись и шли проверять. Никита был старше меня на год, и я всегда тянулся за ним. Он был умнее, осторожнее, но при этом — самым верным другом. Я звал его Некитом.

Опишу подвал. Подвал в нашем доме был как лабиринт. Вход находился не снаружи, а внутри подъезда. Заходишь в тёмный падик, слева, сразу— дверь.  Старая, деревянная, обитая дерматином, который давно облез и висел клочьями. Петли проржавели, краска облупилась. Дверь всегда была открыта настежь. Закрыться ей мешал хлам соседа с четвёртого этажа — он любил тащить с мусорных баков старые оконные рамы. Клялся, что рамы нужны для дачи, но заносить их вглубь не хотел: «Оттуда я их всё равно не вытащу». По этому они годами стояли в проеме подвала, не давая его закрыть.

Зимой из подвала тянуло затхлым теплом. Летом — могильным холодом. Даже крысы там не жили. В других домах Шестого они водились, а в нашем — нет. Сосед говорил, что им не нравятся микроволновые волны от техники, мол из-за этого погибли все тараканы в 90-х они были повсеместно а сейчас нет.  Мы кивали, но думали, что это бред, просто люди стали более чательно следить за своим бытом. Но про подвал все таки мысль возникала.

Если зайти внутрь, попадаешь в узкий коридор. Первые метров восемь можно разглядеть, особенно при открытой домофонной двери и при условии что на улице день, даже не спускаясь, или  просто посветив фонарём: стены из белого кирпича, трубы, земляной пол. А дальше — темнота. Налево — секции с запертыми дверцами погребов. Направо — коридор в соседний подъезд. Прямо — ещё один коридор через весь дом прикрытый железной дверью без замка. Внизу, в сердце подвала, коридоры расходились так, что я терял ориентацию даже с фонариком. Повороты, тупики, перепады высоты. И тишина. Только вода капает где-то в глубине.

Дед Гена — мой дед, пузатый, усатый, невысокий мужик лет шестидесяти — спускался туда за банками и различным старым скрабом. Он был одним из немногих, кто пользовался подвалом регулярно. Наша каморка была недалеко от входа — три поворота, метров двадцать-тридцать. Но даже туда мы ходили только с фонарём. Там складировалось много старых советских игрушек моего отца, так же банки для закатки и старые книги.

Как-то я спросил:

— Дед, а почему подвал такой странный? Коридоры во все стороны, тупики. Мы до нашей секции три поворота делаем, а дальше — хоть заблудись.

Дед остановился, поставил фонарь на пол и закурил у входа, прислонившись к косяку. Выдохнул дым в сторону улицы:

— А чёрт его знает. Я по распределению из института сюда приехал с Оренбурга, стройка уже шла, мы как работники завода помогали при строительстве, первый этаж выложили и подвал уже был, тогда заметили его странную форму и расположение. Спрашивал у прораба — плечами пожимал: делали не первый год, ктож его знает как выкладывали, хорошо проект есть. Но то что подвал проекту не соответсвовал было видно не вооруженным глазом, проверили фундамет, метки несущих стен, и продолжили строительство. Не просто же так уже в нулевые годы угол дома расходится стал, стягивали железными сваями, строили быстрей-быстрей лишь бы в квартиру свою заехать. А на подвал и внимание никто не обращал.

Он помолчал, затянулся и добавил:

— Но я тебе одну историю расскажу. Только бабушке не говори.

Я кивнул. Дед притушил окурок и начал:

— Сидели мы как-то в подвале, посмотрели на мужиков из соседних дворов как они и зимой сидят в тепле, и решили почему бы наши не освоить. У Васька, коморка напротив нашей. Были: Я, Васька Сизов, дядя Коля и ещё один мужик, Серёга. Ну, выпивали, в карты играли. Он, Серёга этот, пошёл поссать. Вышел из коморки  и пропал. Ждём, ждём. Полчаса, час. Забыли уже о нем, отдыхаем, уже расходится надумывали и заметили пропажу. Решили искать. Ну, подвал — лабиринт, я знаю. Но мы же не вглубь лезли. Он просто за угол завернул, чтоб не светить, и всё. Сгинул.

Дед перекрестился:

— Искали, кричали, по всей сетке облазили. Нигде нет. Уже к вечеру, когда с милицией хотели связываться, он сам вышел. Грязный, мокрый, лица на нём нет. Сказал: «Я за угол завернул, поссал, развернулся — а комнатки уже нет. Вместо неё — ещё один коридор. Пошёл по нему, думал, сейчас выйду хотя бы на улицу. А там повороты, двери — все заперты. Шёл, шёл, уже устал. Думал, часа три прошло как я ходил, не больше. А вы говорите — шестнадцать». Мы не поверили. Но он сказал, что из-за каждого угла чувствовал чей-то взгляд. Будто кто-то стоит в полутьме и смотрит. И не моргает.

— Пьяный был, — сказал я.

— Может, и пьяный, — усмехнулся дед. — Но с тех пор никто туда с выпивкой не ходит. И ночью не суются. Ты тоже не суйся.

Я не придал значения. Но мы с Никитой, всегда  замечали, что проходя мимо открытой двери подвала, чувствуем на себе взгляд. Тяжёлый, липкий. Будто кто-то стоит в темноте и смотрит. Мы отмахивались, называли это страхами. Но внутри сжималось.

Тем летом нам было по четырнадцать. Мы уже баловались сигаретами — пробовали всё, что пробуют взрослые, разговоры до утра. В пятницу вечером Никита как обычно перед приездом позвонил:

— Слышь, я приехал! Тут такое... Я с пацанами из своего района гулял, они показали магазин, где малолеткам продают. Я купил! Два литра «Для друзей», «жёлтых полосатиков» и чипсы с крабом. Всё в рюкзаке привез!

— Ты серьёзно? — я чуть не выронил телефон.

— Да! Говорят, в субботу вечером в грязелечебнице дискотека, старшие там будут. Так что на Белой даче никого нет. Посидим, выпьем как взрослые. Только надо спрятать до завтра.

Я оделся, выбежал к остановке. Солнце садилось, воздух был тёплым. Из-за поворота появился Никита — пухлый паренёк с огромным рюкзаком, из которого торчала горлышко бутылки. Выглядел комично.

— Здарова, Некит!

— Привет! — ухмыльнулся он и похлопал по рюкзаку. — Ну, где прятать будем?

Я думал с минуту. Белая дача — если притащим туда сейчас, кто-нибудь заметит, заберет, там таких ухарей много. Лес — не вариант, там бомжи. Садик — с балконов видно, у бабушки увидят. Двор — глаз много, утром уборщики. И тут я сказал:

— Есть место. Подвал.

Никита помрачнел:

— Ты серьёзно? Тот самый?? Да там волки как говорится , сидеть боятся!

— Мы не пойдём глубоко. Я занесу пакет, закидаю мусором под лестницей, а завтра вечером заберём и на Белую. Никто туда не сунется. Даже крысы там не живут.

— А если там кто-то есть?

— Кто? Крысы? Я с дедом спускался, ничего не видел. Просто темно и сыро.

Никита помялся.

— Ладно, — сказал он. — Только быстро. Я на палеве. И если что — свисти.

Мы зашли в подъезд. Темно, пахло сыростью и сигаретами. Слева — чёрный зев подвала. Дверь распахнута настежь. Я зажёг фонарь на телефоне.

— Смотри в оба, — сказал я. — Если кто идёт — свистни.

Никита остался у входа. Я шагнул внутрь. Сразу стало холодно — могильный холод, который я помнил с детства. Спустился по лестнице из сваренных прутьев на два с половиной метра вниз. Белый кирпич, сырая земля. Заглянул в коридор — метров на восемь видно стены, трубы, поворот. А дальше — чернота.

Под лестницей было углубление, заваленное обломками штукатурки, битым кирпичом, осколками стекла. Я засунул пакет туда, прикрыл мусором. Даже если смотреть туда специально, не найдешь.

И в этот момент я почувствовал его. Тот самый взгляд — холодный, липкий, будто кто-то стоял в дальнем конце и не моргал. Я резко обернулся. Никого. Только темнота и тишина. Я выскочил наверх пулей.

— Всё, спрятал.

— Ты чего такой бледный? — спросил Никита.

— Нормально. Просто померещилось. Холодно и темно. Пошли отсюда.

Никита поёжился:

— Да пошли, погуляем лучше.

Мы вышли из подъезда и пошли гулять, предвкушая завтрашний день.

                                                                   ***

На следующий день я проснулся уже ближе к обеду. Мы с Никитой тогда засиделись до утра с нашей компанией. Мы разошлись только когда небо начало светлеть. Домой я зашёл уже на рассвете, бабушка встретила меня на пороге. Она покачала головой, но без злости — скорее с усталой привычкой:

— Опять гуляешь до утра. Когда ты уже начнёшь по-человечески жить? Дед твой, всё в окно выглядывал — не идёшь ли.

— Ба, ну лето же, — буркнул я, стягивая кроссовки и проходя в комнату. — Каникулы, какие «по-человечески»?

— Лето летом, а ты не железный. Глаза красные, сам на себя не похож. Хотя бы поешь перед сном, я тебе ягоды с молоком оставила.

— Не хочу, спать охота.

— Хочешь не хочешь, а есть надо.

— Ба, я устал, можно я просто посплю?

— Устал он, — вздохнула бабушка, но голос смягчился. — Ладно, спи. Но вечером чтобы поел нормально, а не этими чипсами с колой.

— Договорились, — ответил я и рухнул на кровать.

— И не забудь Никите передать, что я пирогов напекла, пусть заходит, — донеслось уже из кухни.

Я что-то промычал в подушку и мгновенно провалился в сон.

Проснулся я около двух часов дня. Солнце уже пекло вовсю, в комнате было душно. Я сел, потёр лицо, попытался сообразить, какой сегодня день. Суббота. Никита наверное уже ждет звонка. Я набрал его номер.

— Некит, здарова, ты где?

— Дома. Встал часа два назад, ты че как?

— Более-менее. Бабушка уже пироги напекла, говорит, заходи.

— О, это я люблю. Тогда точно вылезу.

— Давай, встречаемся у садика в три.

— Договорились.

Я оделся, вышел на кухню. Бабушка сидела за столом, перебирала крупу. Увидела меня, подняла брови:

— Ну что, живой? Есть будешь?

— Да, ба, сейчас перекушу.

— Вот и хорошо. Дед на огороде. А ты не забудь Никиту позвать, я ему пирогов завернула.

— Спасибо, ба, с собой ему возьму.

Перекусил и вышел. Солнце висело ещё высоко, но уже чувствовалось, что день клонится к вечеру. Августовское солнце уже не такое злое, как в июле, но воздух всё ещё был тёплым, с запахом пыли и сухой травы.

Никита уже стоял у садика, курил, щурился на солнце. Увидел меня, усмехнулся:

— А я думал, ты до вечера проспишь.

— Я вообще-то уже не спал, — сказал я, подходя. — Дай затянуться.

Он протянул сигарету, я в ответ пироги. Мы постояли молча, попыхивая. Вокруг было тихо — суббота, день, большинство людей в деревнях. Только старухи на лавочках у подъезда переговаривались о чём-то своём.

— Ну что, — спросил Никита, выпуская дым. — Во сколько пойдём?

— Давай в пять-шесть, — сказал я. — Сейчас ещё слишком светло, народ шастает.

— Не поздно? — он посмотрел на небо. — Август уже, темнеет рано. В пять ещё нормально, а если задержимся...

— В самый раз. Успеем до сумерек.

Он кивнул, но я видел, что он тоже не горит желанием лезть туда. Мы оба знали, что в подвал лучше не соваться, когда солнце уже клонится к закату. Но другого выхода уже не оставалось.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём, прогуляемся, пока время есть.

Мы вышли за пределы двора, прошли мимо котельной, заглянули к молокозаводу. Мы постояли, посмотрели на старые развалины, потом пошли дальше, по дорожке вдоль лесополосы. Говорили о всякой ерунде — о том, что вчера на Белой даче было классно, о девчонках, о том, кто куда поступит через год. Никита снова начал про свою бабушку, которая достаёт его с учёбой.

— Она думает, что если я не поступлю, то всё пропало, — сказал он, пиная камень. — А я даже не знаю, хочу ли я куда-то поступать.

— А что хочешь?

— Не знаю. Может, в армию.

— Ты? В армию? — я усмехнулся.

— А чё такого? У меня дед офицером был.

Мы разговаривали до тех пор, пока не наткнулись на компанию наших общих знакомых — человек пять пацанов и девчонок, которые тоже гуляли неподалёку. Мы задержались с ними. Кто-то принёс старый плеер, заиграла музыка. Мы курили, смеялись, травили истории, обсуждали, кто с кем встречается. Кто-то начал рассказывать страшилку про грязелечебницу, но мы с Никитой переглянулись — про подвал никто не знал, и мы хотели чтоб так и оставалось.

— Слышь, — сказал я Никите, когда мы отошли на пару шагов от компании. — Нам же ещё в подвал надо. Через час уже темнеть начнёт.

— Да, да, я помню, — кивнул он. — Давай ещё полчаса и двинем.

Мы ещё постояли, посмеялись, но я уже краем глаза следил за солнцем. Оно уходило всё ниже, тени становились длиннее. Когда часы показали почти пять, я тронул Никиту за плечо.

— Пошли. Пока светло.

— Давай, — он кивнул пацанам на прощание, и мы пошли в сторону дома. По дороге зашли в ларек за сигаретами. Продавщица, полная тётка с красным лицом, глянула на нас подозрительно:

— Вам-то зачем столько?

— Для взрослых, — ухмыльнулся Никита. — Мы за компанию.

Она цокнула, но продала. Мы вышли, я сунул пачку в карман.

— Домашним что скажем? — спросил я.

— Да что скажем? Скажем, что на дискотеку в грязелечебницу пошли, — пожал плечами Никита. — Они всё равно не проверят.

— А если спросят, как прошло?

— Придумаем что-нибудь.

Мы подошли к дому. Солнце уже садилось за крыши, и двор был залит золотистым светом. Мы зашли в подъезд.

— Ну что, пошли за пакетом? — спросил Никита, и голос его прозвучал тише, чем обычно.

— Да, — сказал я. — Пока сумерки не начались.

Он снял с плеча свой рюкзак и протянул мне:

— Держи. Я на стреме.

— Опять? — я взял рюкзак.

— Ну а ты же быстрее, чем я. И лучше там ориентируешься.

Я кивнул и шагнул к чёрному зеву. Подвал, как всегда, дышал холодом. Я остановился на верхней ступеньке, вглядываясь в темноту. Как и вчера — земляной пол, трубы, белый кирпич. Но на этот раз я заметил кое-что новое. У самого поворота, на краю стены, что-то блеснуло. Красное. Как фольга или обрывок обёртки. Я прищурился, но с такого расстояния было не разобрать.

Я сделал вдох, чтобы шагнуть вниз, и тут Никита зашипел мне в спину:

— Тихо! Быстро, баба Маша идёт!

Я рванул вниз, спрыгнул на земляной пол, чуть не подвернув ногу, и присел на корточки у лестницы. Сердце колотилось. Я начал шарить рукой в том месте, куда вчера клал пакет. Под лестницей было темно, и я нащупывал рукой битую штукатурку, осколки стекла, старую труху. Но пакета не было. Я пошарил ещё раз — пусто.

Наверху послышался звук — открылась дверь домофона. Я замер, перестал дышать.

— Здравствуйте, баб Маш! — бодро сказал Никита.

— Ой! — раздался удивлённый старческий голос. — Никита, ты меня напугал! Ты чего в подъезде стоишь?

— Да выхожу я, — ответил Никита. — И вы как раз навстречу.

— Ой, хорошо-то как! — сказала баба Маша. — А то я пакет на скамейке у подъезда оставила. Там в пакете молоко, хлеб, творог. Сын у меня плохо ходит, сам не поднимется, а я уже намаялась. Не донесёшь мне до четвёртого, милый? А то для него это целое мероприятие, я не хочу его лишний раз гонять.

Никита секунду помолчал, видно, соображал, как бы не спалить меня, потом громко сказал:

— Конечно, баб Маш, я сейчас!

Я услышал, как хлопнула входная дверь, и они вышли. Их голоса удалились, смешиваясь с шумом улицы. Потом хлопнула дверь подъезда — они зашли обратно, чтобы подняться к ней на четвёртый этаж. И снова тишина.

Я сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и старался не дышать. Я слышал только, как колотится моё сердце. Если бы баба Маша увидела меня в подвале, она бы точно подумала, что мы прячем там сигареты. А уж если бы рассказала моей бабушке — лучше бы я сам полез обратно в подвал, чем выслушивать её лекцию. Это было даже страшнее монстров и маньяков.

Я подождал, пока голоса стихли, и снова принялся шарить рукой. Пакета не было. Я обшарил всё углубление — раздвинул мусор, провёл руками по всему пространству — ничего. Чисто.

— Бля, — прошептал я. — Куда он делся?

Я подумал, может, я вчера не туда положил? Может, он съехал под штукатурку? Я заглянул под лестницу, попытался рассмотреть в темноте — ничего. Пустота.

В голову полезли мысли, одна тревожнее другой. Жёлтые полосатики, чипсы, пиво — всё это было в пакете. И больше всего было обидно за пиво. Никита же специально его купил, специально вёз.

И в тот же момент за моей спиной раздался звук. Тихий, шуршащий. Звук сминаемой фольги.

У меня кровь застыла в жилах. Я сидел спиной к тёмному коридору, где коридоры расходились в разные стороны, уходили вглубь, в ту самую темноту, в которую мы с дедом никогда не заходили. И оттуда, из этой темноты, доносился звук.

Я медленно, стараясь не скрипеть ногами по штукатурке, повернул голову. Вгляделся в полумрак. Сначала я ничего не разглядел — только стены из белого кирпича, трубы, паутина. Но потом, когда глаза привыкли, я заметил, что у самого поворота, на полу, что-то лежит. Красная фольга от чипсов. Она тускло блестела в последних лучах света, пробивавшихся из приоткрытой двери. Но рядом с ней, в полутьме, я увидел ещё что-то. Тёмный, неровный силуэт, который я сначала принял за трубу или ящик. А потом он шевельнулся.

Я сглотнул. Там, в глубине, кто-то стоял. Или что-то. Я не мог разглядеть лица, только тень, которая будто ждала, что я её замечу. И в то же мгновение я услышал шаги на лестнице — это Никита уже спускался обратно.

— Эй, ты где? — шепнул он. — Всё нормально?

Я не мог ответить. Я смотрел в темноту и видел, как силуэт медленно, очень медленно, отступает назад, в глубину коридора. И красная фольга осталась лежать на полу, как приманка.

      Как только я осознал, что увидел, я задом вылетел из этого подвала по арматурной лестнице, где каждая ступень — это одна железная палка, как я не переломал там ноги я не знаю, боясь отвести взгляд от того угла, где я только что увидел это. Мой мозг начал паниковать ещё сильнее, когда я осознал, что это мне не мерещится, а реальное движение. Вылетев из подъезда Никита выбежал за мной в еще открытую дверь.

Мы стояли у двери подъезда. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я чувствовал, как дрожат руки. Никита смотрел на меня, не отрываясь, и я видел, что он сам напуган, но старается держаться.

— Что случилось? — повторил он, и голос его прозвучал уже настойчивее. — Где пакет? Ты его забрал?

— Нет пакета, — сказал я, и голос мой сел, как будто я пробежал километр. — Пропал он. Всё обыскал под лестницей — пусто.

Никита посмотрел на меня молча, вдумчиво. Он никогда не смотрел так — обычно он всегда торопился, перебивал, смеялся. Сейчас он стоял неподвижно и смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты чёт не всё говоришь, — сказал он медленно. — Я тебя знаю. Ты бледный, как мел, и руки трясутся. Ты что-то видел там. Говори, что произошло.

Я сглотнул. Во рту пересохло, и я не мог выдавить из себя ни слова. Потом я посмотрел на Никиту и выдавил:

— Ты не поверишь, братан. Я похоже видел кого-то в подвале. И пачку наших чипсов — в конце коридора. Фольга лежала прямо на полу, в свете фонаря блестела.

Никита нахмурился, потом посмотрел на дверь подъезда, которую я только что захлопнул за собой.

— То есть ты утверждаешь, что наш пакет пропал и его унёс тот, кого ты увидел в подвале? — переспросил он. — Может, бомж какой? — рассуждал он, но голос его звучал неуверенно. — Говоришь, пачку чипсов нашу видел? Может, унёс кто вглубь подвала да схарчил наше? Но из падика никто не выходил, значит, он ещё там.

Я покачал головой и заговорил быстрее, чтобы он понял, что это не шутка:

— Никит, на бомжа похоже не было, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Тень была ровная, как у человека, но ростом оно было чуть ниже нас. И глаза… Можешь верить или нет — красно-оранжевые. Как угли в костре. Я поэтому и вылетел, как пробка. Я не мог там больше оставаться.

Никита посмотрел на меня несколько секунд. Я думал, он засмеётся, скажет, что я перетрухал или привиделось. Но он молчал, а потом сказал:

— Да верю я тебе, брат. — Он вздохнул и посмотрел в сторону подъезда. — Но моё пиво не один демон не заберёт. Я на него две недели деньги с обедов откладывал, каждый день по десять рублей откладывал, чтобы купить. Пошли вместе, будет не так страшно.

Я хотел возразить. Но я посмотрел на него и увидел в его глазах ту же решимость, которую он всегда показывал, когда мы лазили в заброшки. Это был не просто страх — это был вызов.

— Ладно, — сказал я. — Идём вместе. Только не выпускай меня из виду.

— Договорились, — сказал он, и мы развернулись к подъезду.

Мы подошли к двери. Я взялся за ручку — она была холодной, влажной, как будто кто-то только что сжимал её мокрой рукой. Я дёрнул её на себя. Дверь открылась, и изнутри пахнуло тем самым холодом, который я помнил с детства. Но на этот раз он был другим — он не просто поднимался из подвала, он будто вытекал наружу, стелился по полу, обволакивая наши ноги.

— Никит, — сказал я, не оборачиваясь, — ты чувствуешь?

— Что? — спросил он. — Холод?

— Нет, — ответил я. — Тяжесть. Как будто там кто-то стоит и давит воздух.

Мы шагнули внутрь. Только тусклый свет уличного фонаря пробивался через мутное стекло в двери, но его было слишком мало, чтобы осветить подъезд.

И тогда я понял, что стало значительно темнее. Не просто темнее — вязко, плотно, будто свет умирал на глазах. Мы стояли в полумраке, и я слышал, как колотится моё сердце.

— Включи фонарь, — прошептал Никита.

Я дрожащими руками достал телефон, нажал на кнопку. Свет выхватил из темноты дверь подвала.

Она была открыта, как всегда. Но в этот раз я заметил, что на нижней ступеньке лежит что-то красное. Фольга от наших чипсов.

— Никит, — сказал я, показав рукой на ступеньку. — Она там.

Никита подошёл ближе, заглянул через моё плечо и прищурился.

— Это наши чипсы? — спросил он

----Похоже что да

Но фольга на нижней ступеньке — это приглашение.

— Приглашение куда?

— Вниз, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Оно хочет, чтобы мы зашли.

Мы стояли, глядя на эту красную фольгу, и я чувствовал, как холод поднимается снизу, обжигает лодыжки. Я сжал телефон в руке, перевёл свет на лестницу. Арматурные прутья блестели от влаги, и я видел, как пар от нашего дыхания смешивается с холодом.

— Ну что, — сказал я, — идём?

— Идём, — ответил Никита.

Мы шагнули вниз. Я — первым, как всегда. Никита — за мной, дышал в затылок, ворчал под нос:

— Ну и вонь. Как будто тут кто-то сдох.

— Не сдох, а пахнет сыростью. Обычный подвал.

— Обычный, да. Ты в обычных подвалах часто бываешь?

— Я тут с дедом сто раз был.

— С дедом. Дед твой — мужик. Ему хоть черти, хоть демоны — всё по барабану. А мы с тобой — два додика, которые за пивом пришли.

Я усмехнулся. Никита всегда так: когда боится, начинает шутить. Острый на язык, зараза. В школе его за это не любили учителя, а пацаны уважали. Он мог любого на место поставить одним словом. Но сейчас его шутки меня не успокаивали. Я чувствовал холод. Не такой, как на улице. Другой. Он шёл снизу. Как будто из-под земли.

— Слышь, — сказал Никита. — А если оно там? Ну, то, что ты видел в прошлый раз.

— Не знаю. Может, показалось.

— Показалось. Ты сказал — глаза как угли. Такое не покажется.

— Может, у меня зрение плохое.

— У тебя зрение как у орла. Ты вон на спор с тридцати метров в банку из-под пива попадал.

— Это было один раз.

— Один раз. Ага. И глаза у тебя тогда были как у орла. Так что не втирай мне про плохое зрение.

Я не ответил. Мы дошли до первого поворота. Налево. Я посветил фонарём. Белый кирпич. Трубы. Земляной пол. Пусто. Только капли воды.

— Идём, —

— Идём, идём. Куда мы идём, я тебя спрашиваю?

— К нашей секции. Три поворота.

— Три поворота. Ты уверен?

— Уверен. Я тут с дедом…

— С дедом, да. Я помню. Ты уже говорил. С дедом. Сто раз. Я понял. Но если ты сейчас нас заведёшь в какую-нибудь жопу, я тебя там и оставлю.

— Договорились.

Второй поворот. Направо. Снова пусто. Я чувствовал, как холод поднимается по ногам. Он был живым. Как будто кто-то дышал на меня снизу. Я старался не думать об этом. Просто шёл.

— Никит, — сказал я.

— Чё?

— Ты когда-нибудь задумывался, почему в нашем подвале крысы не живут?

— Сосед говорил — микроволновки.

— Микроволновки в подвале?

— Ну, от техники. Стены тонкие. Может, правда.

— Может. А может, их что-то жрёт.

— Что-то жрёт крыс? Типа кот?

— Типа кот. Только побольше. Тут и котов то не бывает.

— Ты сейчас меня накручиваешь?

— Нет. Просто думаю.

— Не думай. Думать — вредно. Особенно в подвале. Особенно ночью. Особенно когда мы за пивом пришли.

Мы дошли до третьего поворота. Я повернул. И остановился. Передо мной была стена. Не дверца секции. Не проход. Стена. Из белого кирпича. Ровная. Глухая.

— Ты чё встал? — спросил Никита.

— Смотри.

Он посветил. Увидел. Замолчал. Потом сказал:

— Это не наша секция.

— Я вижу.

— Ты не туда свернул.

— Я считал. Три поворота.

— Плохо считал.

— Никит, я тут с дедом…

— Да знаю я, что ты с дедом! — перебил он. — Ты уже раз пять сказал. С дедом. Сто раз. Три поворота. Но мы упёрлись в стену. Так что либо ты сбился, либо дед твой тебя неправильно учил.

— Дед меня правильно учил.

— Ну, значит, ты сбился.

Он подошёл к стене. Постучал костяшками. Глухо. Как будто за кирпичом — земля. Потрогал кладку. Потом посмотрел на меня.

— Пошли обратно, — сказал он.

— Давай.

Мы развернулись. Пошли. Я считал повороты. Один. Второй. Третий. И снова стена. Та же самая. Белый кирпич. Трубы. Глухо.

— Мы ходим по кругу, — сказал я.

— Я вижу.

— Как так? Тут всегда был проход.

— Может, обвалилось.

— Обвалилось так, что мы не слышали? Мы же только что тут шли.

— Может, оно обвалилось тихо. Я откуда знаю? Я не строитель.

— Никит, это не смешно.

— А я и не смеюсь. Я вообще не смеюсь. Посмотри на меня. Я похож на человека, которому смешно?

--- Ты вообще на человека не всегда похож, с улыбкой сказал я.

 Он был бледный. Как мел. Губы дрожали. Но он держался. Из последних сил. И шутил. Потому что не знал, что ещё делать.

— У меня телефон сел, — сказал он.

Я посмотрел на свой. Батарея — сорок процентов. Мы спустились пять минут назад.

— Покажи, — сказал я.

Он протянул. Телефон холодный. Как из морозилки. Я нажал кнопку. Экран загорелся. На нём — фото. Наша секция. Белый кирпич. Пакет стоит на полу. Рядом — красная фольга. Но на фото было ещё кое-что. Тень. За пакетом. Высокая. Узкая.

— Я не делал этот снимок, — сказал он.

— Я тоже.

— Тогда откуда он?

— Не знаю.

Мы стояли. Смотрели на телефон. И тут я услышал звук. Не шаги. Не скрёб. Чавканье. Мокрое. Как будто кто-то жевал с открытым ртом. Я медленно поднял голову.

В конце коридора стояло оно.

Ростом ниже  меня. Метр пятьдесят, может. Всё в шерсти. Тёмной, свалявшейся, как у старого пса. Руки — как у человека. Только длиннее. И с когтями. Длинными, загнутыми. Рожа — серая, без эмоций. Глаза — маленькие, красные. Рот открыт. Из него текли слюни. Густые, тягучие. Они капали на пол. И оно чавкало. Как будто жевало что-то, чего не было.

— Никит, — прошептал я.

— Вижу.

— Это оно.

— Вижу блять

— Что делать?

— Ты у меня спрашиваешь? Это же самый натуральный черт!

Ты всегда знаешь, что делать.

— Ну да. Обычно. Но не сейчас. Сейчас я знаю только одно: надо валить.

Оно сделало шаг. Медленно. Чавканье стало громче. Оно наклонило голову. Слюни потянулись за ней. Как нитка. Оно смотрело на нас. Не мигало. И жевало.

— Бежим, — сказал Никита.

И мы побежали.

Я не помню, куда мы свернули. Я просто бежал. Ноги несли меня сами. Я слышал за спиной чавканье. Оно не отставало. Но и не догоняло. Как будто играло. Я обернулся. Оно было ближе. Метрах в десяти. Я видел его морду. Серую. Без эмоций. Слюни текли. Оно чавкало.

— Оно ближе! — заорал я.

— Не оборачивайся! — крикнул Никита. — Беги!

Я побежал быстрее. Но ноги уже не слушались. Я устал. Я задыхался. Я не знал, куда бегу. Я просто бежал. И тут я споткнулся. Нога попала во что-то. Мягкое. Я упал. Больно ударился коленом. Никита налетел на меня сверху. Мы повалились на пол.

— Ты чё, совсем?! — заорал он. — Вставай!

— Я не могу!

— Сможешь! Вставай, я сказал!

Я попытался встать. И тут почувствовал, как что-то коснулось моей ноги. Я посмотрел вниз. Из темноты, из-за угла, выползла рука. Тонкая. Серая. В шерсти. С длинными пальцами. С когтями. Она схватила меня за лодыжку. Я дёрнул ногу. Пальцы сжались сильнее. Я почувствовал, как что-то острое царапнуло кожу. Потом ещё раз. Глубже. И тут — боль. Как от прокола. Резкая. Острая. Я заорал. Что есть мочи.

— Ааааа! Ааааааааааааааааааааааааааааааааааа

Никита обернулся. Глаза у него были круглые. Он рванул ко мне. Зажал мне рот рукой. Больно. Я почувствовал его ладонь. Потную. Грязную. Он зашипел:

— Тихо! Тихо, я сказал! Заткнись!

Я замычал. Но он держал крепко. Второй рукой он показывал за угол. Я посмотрел. Там был свет. Слабый. Жёлтый. Из-за поворота.

— Туда, — прошептал он. — Быстро.

Он отпустил мне рот. Схватил за руку. Дёрнул. Я встал. Нога болела. Но я встал. Я посмотрел вниз. И увидел, обо что мы споткнулись. Наш пакет. Он лежал на полу. Целый. Пиво, чипсы, полосатики. Всё на месте.

— Пакет, — сказал я.

— К чёрту пакет! — заорал Никита. — Но сам поднял его.

Мы побежали. К свету. К выходу. Я оглянулся. Оно стояло на том же месте. Не двигалось. Смотрело. Чавкало. Слюни текли. Но за нами не шло. Как будто не могло. Или не хотело. Мы вылетели из подвала. Как пробка от шампанского. Дверь захлопнулась. Мы оказались в подъезде. Свет. Лампочка. Обычная. Родная. Я прислонился к стене. Сполз на пол. Дышал. Как собака.

— Ты как? — спросил Никита.

— Нога.

Он посмотрел. Штанина порвана. Кровь. Три длинных пореза. Как от когтей.

— Надо валить отсюда, — сказал он.

— Куда?

— За мной.

Он помог мне встать. Мы вышли на улицу. Ночь. Фонари. Асфальт холодный. Никита посмотрел на меня. Глаза серьёзные.

— Быстрее за мной, — сказал он.

Мы побежали. Через арку. Через дорогу. На дачи. К Белой. Там нас никто не найдёт. Мы забежали в неё. Сели на пол. Прислонились к стене. Дышали. Молчали. Долго.

Потом Никита открыл пакет. Всё на месте. Пиво. Чипсы. Полосатики. Он достал одну бутылку. Открыл. Протянул мне.

— Пей.

Я взял. Сделал глоток. Тёплое. Противное. Но я выпил. Никита тоже. Мы сидели и пили. Молчали.

— Что это было? — спросил он наконец.

— Не знаю.

— Это не человек.

— я тоже так думаю.

— И не зверь. Звери так не стоят. Они двигаются. Дышат. А это… — он замолчал, подбирая слово. — Оно как будто ждало.

Я кивнул. Именно так. Оно не гналось за нами. Оно просто шло. Медленно. Спокойно. Как будто знало, что мы никуда не денемся.

— Надо кому-то рассказать, — сказал он.

— Кому? Родителям? Они не поверят.

— Ментам?

— И что мы скажем? «В подвале чёрт живёт»? Нас в дурку сдадут.

— Значит, никому?

— Пока никому. Пока сами не разберёмся.

Он кивнул. Мы допили пиво. Съели чипсы. Молча. Потом пошли домой. Я хромал. Он держал меня. Мы шли по пустой улице. Молчали. Только наши шаги. И ветер.

Дома бабушка ахнула. Заохала. Забегала. Промыла рану. Залила перекисью. Забинтовала. Никита стоял рядом и врал. Про гвоздь. Про доску. Про то, что я не смотрел под ноги. Бабушка верила. Или делала вид.

На следующее утро мы встали рано. Никита пришёл ко мне. Мы спустились в подъезд. Открыли домофон. Подперли его кирпичом. Потом пошли к рамам. Тому самому хламу соседа с четвёртого. Мы вынесли всё на улицу. К подъезду. Рамы. Доски. Какие-то ящики.

Сосед вышел. Увидел. Начал ныть:

— Вы чё делаете? Это моё! Я для дачи!

— Дядь Вить, — сказал я. — Мы серьёзно. Или мы занесём это в глубь подвала. Или ты сам разберёшься.

— В смысле в глубь? Там же…

— Вот именно. Там. Все люди жалуются. Мы тоже. Или ты забираешь, или мы заносим.

Он посмотрел на нас. Потом на рамы. Потом снова на нас. Он понял. Не знаю, что он понял, но он понял. Побледнел. И сказал:

— Бог с вами. Забирайте. Я найду место.

И ушёл. Мы стояли. Смотрели друг на друга. Потом я пошёл к деду. Взял у него большой амбарный замок. Мы вернулись к подвалу. Дверь была открыта. Как всегда. Я посмотрел в темноту. Там было тихо. Я захлопнул дверь. Повесил замок. Запер. Ключ отдал деду. Потом мы написали на доске объявлений: «Подвал закрыт. Ключ в квартире № 39. Если нужно — зайдите».

Прошло больше десяти лет. Я вырос. Уехал. Но иногда приезжаю. Подвал так же закрыт. Замок тот же. Только двери в подъезде новые. Коляски. Электросамокаты. Всё стоит. У той самой двери. Но никто не открывает. Никто не берёт ключ. Никто не хочет. Я смотрю на эту дверь. Старую. Деревянную. Обитую дерматином. И вспоминаю. Шрам на ноге, когда холодно он ноет. Три полосы, как от когтей.