Эта история будет происходить не в России, а в Америке, в настоящем и прошлом времени, но от этого страшнее быть не перестанет. 

Старый дом на окраине Нового Орлеана плавился от тяжелой вечерней духоты. За окнами гудел влажный, напитанный болотами воздух Луизианы, а в комнатах висела та особая, застоявшаяся тишина, которая поселилась здесь год назад, когда не стало Элизабет. Единственной нитью, удерживавшей Питера Макфола в этом мире, оставался сын. Ронни как раз сдавал последние выпускные экзамены в колледже, и Питер ждал этих дней с надеждой: парень вот-вот получит диплом, и впереди его ждет спокойная, мирная жизнь.
Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт.
— Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу.
Ронни бросил портфель на стул и нетерпеливо подался вперед.
— Экзамены ерунда, пап, почти всё сдал. Но сегодня к нам на кампус приходили агитаторы из армии. Набирают добровольцев во Вьетнам! Сержант сказал, что парням с дипломом сразу светит офицерское училище. Ты защищал страну, прошел Вторую мировую и вернулся героем... Я не хочу отсиживаться в тихом офисе, когда там решается всё. Я хочу воевать, как ты.
Питер замер. В груди всё сжалось от ледяного, давнего страха. Он посмотрел на длинные, чистые пальцы сына, не знавшие грязи тропиков, и медленно качнул головой.
— И зачем тебе туда? — тихо, с тяжелой давкой в голосе спросил Питер. — Я родину защищал, Ронни. На нас напали, наш дом был в опасности. А ты кого защищать в чужой стране будешь?
— Мы идем останавливать коммунистов! — горячо возразил Ронни. — Раздавим их там и вернемся дома победителями!
— А победите вы этих гуков, точно уверен, что победите окончательно? — Питер горько усмехнулся и медленно достал из пачки сигарету. — Я бы так не сказал... Ты понятия не имеешь, Ронни, что такое азиатские джунгли и что они способны сделать с людьми.
В кухне повисла пауза, нарушаемая лишь мерным гудением потолочного вентилятора. Питер чиркнул спичкой. То, что он собирался сделать прямо сейчас, нарушало подписку о неразглашении, которую он давал под прицелом офицеров военной контрразведки. События 1947 года на Филиппинах были погребены под строжайшим грифом государственной тайны. Армия США сделала всё, чтобы об этом инциденте никто и никогда не узнал, а выжившим пригрозили трибуналом за единое сказанное слово.
Почти двадцать лет Питер держал этот ужас в себе, не обмолвившись даже с покойной женой. Но сейчас он понимал: если не сломать эту хрупкую иллюзию армейской романтики прямо сейчас, его сын уедет за океан и сгорит там заживо.
— Садись, Ронни, — проговорил Питер, и в его голосе прорезался сухой, стальной гул ветерана. — Забудь про агитационные плакаты. Я расскажу тебе кое-что. В сорок седьмом, когда официальная война уже два года как закончилась, наш отряд удерживал базу на Филиппинах. То, что там произошло... это государственная тайна. Если кто-то узнает, что я тебе это открыл, меня сгноят в тюрьме. Но ты выслушаешь всю правду от начала и до конца.
Питер затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, выдохнул густой дым в кухонную духоту и посмотрел сыну прямо в глаза.
— База наша называлась «Форт-Сан-Педро», хотя фортом там и не пахло, — голос ветерана звучал глухо, с хрипотцой человека, который долго молчал. — Так, пара хлипких бараков, два бетонных дзота да выжженная в джунглях полоса из утоптанной грязи. Конец сорок седьмого. Война официально кончилась два года назад, а нас туда заперли — охранять списанный хлам и жрать тушенку, пока бумажные крысы из Вашингтона оформят демобилизацию. Вокруг — зелёная стена, мошкара, дикая влажность и океан. Ни дорог, ни поселков. Раз в пару недель прилетала старая «Дакота», сбрасывала цинки, почту да провизию и улетала обратно. Всё. Полная изоляция.
Командовал нами капитан Паркер. Мужик суровый, фанат устава, но справедливый. У него служба шла как часы. И вот в один из дней на взлетку садится транспортник. Для нас — настоящий праздник! Привезли новую форму, медикаменты, а главное — впервые за три месяца свежие овощи и мясо.
Кухней у нас заправлял Коннор. На самом деле у этого индейца было длиннющее имя из тридцати букв, хрен выговоришь, так что все звали его просто Коннором. Вечно бурчал, ругал паршивые жаровни, но поваром был от бога — мог из сухого пайка и болотной травы сообразить ужин не хуже, чем в ресторане. В тот день Коннор лично встретил самолет. Встал с планшетом, принялся сверять ящики: «Так, свинина — есть, картошка — есть, капуста — есть». Сверил всё до последнего гвоздя, расписался и пошел на кухню колдовать над ужином.
А ближе к вечеру Коннор буквально влетел к Паркеру с красным от злости лицом.
Пропали два тяжелых деревянных ящика. Один с капустой, другой с картошкой. Представляешь? Наглухо закрытая база, вокруг колючая проволока, часовые. И кто-то умудряется умыкнуть сырую картошку и кочаны. Это же не хот-доги, Ронни! Не сигареты и не виски, чтобы рисковать трибуналом. Кому сдалась капуста? А главное — как? Склад заперт, замки целы, сетка по периметру не тронута, а на влажной земле вокруг барака — ни единого следа.
Паркер сначала решил, что это шутка. Перерыли всю кухню, обшарили бараки — пусто. Виновных нет. Ну, капитан ругнулся и махнул рукой: мол, тыловые писари в Маниле напутали в накладных, просто забыли погрузить.
А через час к Паркеру приходит наш медик. У него ровно та же история: из закрытой палатки исчезли два ящика. С бинтами и медицинским спиртом. И снова — ни порванного тента, ни единого звука, ни следов на грязи. Медик тоже почесал затылок и решил, что это обычная путаница при погрузке.
Мы тогда посмеялись, Ронни. Решили, что штабные в Маниле опять напились и сбились со счета. Нам и в голову не могло прийти, что ни тыловики, ни снабженцы тут ни при чем. Что эти овощи и бинты... были только первым шагом.
— Первые пару дней мы спихивали всё на дурацкую путаницу в накладных и жару, — Питер глубоко затянулся, и дым медленно поплыл над столом. — А потом джунгли начали скрестись в наши двери.
Две ночи подряд те из нас, кто не мог спать из-за удавки липкого тропического зноя, слышали шорох под сваями. Казармы-то наши стояли на полутораметровых деревянных столбах, чтобы пол не гнил от болотной сырости. И вот ты лежишь в темноте, а прямо под твоими нарами кто-то медленно, шаг за шагом, переминается с ноги на ногу. Выбегаешь с фонарем и кольтами наголо, светишь под барак — никого. Только сухая грязь и паутина.
На третий день Миллер тихо подошел к капитану. Миллер был тертым калачом, прошел всю войну от первой высадки до кровавой мясорубки на Иводзиме. И вот этот парень, сжимая дрожащие пальцы, признается, что ночью сквозь щели в полу слышал шепот. Тихую, размеренную японскую речь. Он бы её ни с чем не спутал — слишком много слушал её в окопах. Но Миллер сам себе не поверил. Подумал, что мозги окончательно поплыли от тропической лихорадки и старой контузии. Решил, что это ПТСР догнало его спустя два года. Паркер посмотрел на него с жалостью и отправил в медпункт на диспансеризацию — отлежаться да попить успокоительное.
А на четвертый день хваленая дисциплина Паркера треснула по швам.
Утром при проверке оружейки выяснилось, что из пирамид пропало несколько винтовок M1 Garand и ровно два «Томпсона» с дисковыми магазинами. И сделано это было ювелирно, Ронни. Ни один замок не взломан, двери заперты изнутри на щеколду, петли не тронуты. Оружие просто испарилось. Паркер рвал и метал так, что у него жилы на шее чуть не лопнули. Часовые, дежурившие в ту ночь у оружейки, клялись, что ничего не видели, но под тяжелым взглядом капитана признались: под утро каждый вздремнул буквально минут на десять. Наряд провинившимся впаяли такой суровый, что парни в кровь сбили руки, драив плац и туалеты. Но стволы так и не нашли.
На пятый день стало окончательно ясно: кто-то методично и безжалостно нам вредит.
У нас на базе было три армейских джипа. Утром две машины отправились на плановый объезд периметра вдоль границы джунглей. На обратном пути, на спуске у старого оврага, у обоих джипов одновременно выбило коробки передач и отказали тормоза. Позже выяснится, что кто-то ночью залез под днище и ювелирно подпилил тормозные шланги. Машины на полной скорости вылетели с грунтовки и впечатались в пальмы. Чудо, что парни остались живы, но их изуродовало знатно: открытые переломы, выбитые зубы, глубокие рваные раны от разлетевшихся стекол.
Их на руках притащили в тот же медпункт, где лежал Миллер. Врач едва успевал накладывать швы. И вот тогда по базе впервые пополз настоящий, липкий страх. Люди начали оглядываться на стены джунглей и задавать себе вопрос: с кем или с чем мы вообще воюем?
— А на шестую ночь, Ронни, начался настоящий ад, — Питер тяжело опустил ладонь на стол, и чашка с застывшим кофе звякнула. — Всё, что было до этого, оказалось лишь увертюрой.
Около трех часов ночи базу сотряс такой удар, что у нас в бараке вылетели редкие стеклянные рамки. Грохот стоял такой, будто прямо на нас упал авиационный снаряд. Все подорвались с нар, кто в чем был — в нижнем белье, с винтовками наперевес, выскочили на улицу.
Над дальним краем лагеря поднимался столб огня и густого черного дыма. Они взорвали нашу вышку связи.
Причем сработали на редкость профессионально: взрывчатку заложили ровно под несущие опоры и в будочку с генератором. Радиостанцию разнесло в щепки, куски изуродованного металла летели через всю взлетку. За одну секунду нас полностью отрезали от внешнего мира. Ни вызвать транспортник, ни запросить помощь из Манилы, ни дать сигнал штабу. Мы оказались в абсолютной изоляции посреди бесконечных тропиков.
Но самое страшное ждало нас через двадцать минут, когда Паркер начал проводить экстренное построение.
На вышке у восточного периметра не досчитались Маккормика. Парня с Огайо, совсем еще мальчишки. Мы побежали к его посту с фонарями. Он сидел в углу будки, прислонившись спиной к мешкам с песком. Со стороны казалось, что он просто уснул на дежурстве. Но когда Паркер посветил ему в лицо, мы увидели, что вся его штормовка на груди промокла от черной, загустевшей крови.
Ему перерезали горло. Одним точным, глубоким движением от уха до уха.
Маккормик даже руками не дернул — винтовка так и осталась лежать у него на коленях, снятая с предохранителя. Он даже не понял, что произошло. Враг подошел к нему в темноте бесшумно, как бестелесная тень, сделал свое дело и растворился в джунглях. Ни хруста ветки, ни всплеска грязи, ни крика.
Вот тогда парней охватила настоящая паника. Паркер тут же удвоил часовых, приказал ходить только парами и не выключать прожекторы ни на секунду. Но толку от этих приказов было мало. Офицеры отдавали команды дрожащими голосами, а солдаты смотрели в непроглядную тьму за колючей проволокой и понимали: мы заперты на этой базе с чем-то, что может убивать нас когда захочет, и помощи ждать просто неделями не от кого.

Утром Паркер самолично поднял всю базу еще до рассвета. Он ввалился в наш барак вместе с офицерами, взмыленный, с побелевшими губами, и уставился на нас, как на заклятых врагов. Начался тотальный шмон. Перерыли все матрасы, сундуки, даже личные письма. Паркер искал предателя. Он был свято уверен, что среди нас завелась крыса — какой-то свихнувшийся ублюдок, который устроил саботаж, взорвал вышку и резанул Маккормика.
Капитан ходил перед строем, брызгал слюной и орал прямо в наши невыспавшиеся лица:
— Какому сукиному сыну это понадобилось?! Назовите мне имя этой твари! Среди нас крыса, и я вычислю её, если придется потрошить каждого из вас по очереди!
Все молчали. И тут из второго ряда подал голос рядовой Донован.
Парень он был чертовски умный, с мозгами — ему бы минимум штабным офицером ходить. Но из-за своей выскочливости и привычки спорить с начальством он так и застрял в рядовых.
— Сэр, разрешите выдвинуть гипотезу? — спокойно спросил Донован.
Паркер едва не задохнулся от такой наглости:
— Сверни свою гипотезу в трубочку и заткнись, Донован! Неси чушь в другом месте!
Но тут за парня неожиданно вступился лейтенант Робинсон.
— Подождите, капитан, — тихо сказал Робинсон, положив руку на планшет. — Дайте ему сказать. Донован парень толковый, он может быть прав.
Паркер желчно сплюнул на полусгнившие доски пола, но кивнул.
— Капитан, — Донован выпрямился. — Что, если на базе нет никакого предателя? Что, если это делают японцы?
— Ты совсем идиотом стал от жары?! — рявкнул Паркер. — Капитуляцию подписали два года назад! Япония разгромлена, война кончена, это знает любой дурак!
— В Токио — кончена, — отрезал Донован. — Но эти джунгли — не Токио. Сюда связи нет. Здесь могут скрываться отряды, которые банально не знают, что война закончилась. Или знают, но считают приказы о сдаче вражеской дезинформацией и продолжают воевать за Императора. Вспомните, с чего всё началось: сырая картошка и капуста — им банально нечего есть. Бинты и спирт — лечить раненых. Винтовки и «Томпсоны» — чтобы было чем воевать. Выбитые коробки передач у джипов — чтобы лишить нас мобильности. А теперь и вышка связи... Они лишили нас возможности позвать на помощь и теперь методично зачищают базу.
В бараке повисла мертвая тишина. Было слышно только, как снаружи в джунглях орут цикады.
Я смотрел на Паркера. На его лице желваки ходили ходуном. В его глазах ярость медленно сменялась осознанием: сложить эти детали в единую картину не удавалось никому, а у Донована всё сходилось идеально. Никакой «крысы» среди своих не было.
Паркер молчал целую минуту. Затем тяжело вздохнул, потёр переносицу и тихо произнес:
— Черт меня дери... А ведь этот выскочка может быть прав.
И поверь мне, Ронни, от этой мысли нам стало в сто раз страшнее. Подозрение в предательстве — это мерзко, но с этим понимаешь, как бороться. А тут до нас дошло: прямо за колючей проволокой, в двух шагах от наших бараков, два года живут и выживают дикие, фанатичные тени. Люди, которые забыли, что такое мир, научились двигаться в ночи без единого звука и считают нас смертельными врагами.
Паркер мгновенно сменил тактику. Он отменил поиск внутренних врагов и приказал сформировать три поисковых патруля, чтобы прочесывать джунгли в поисках их подземных нор. Но когда парни заряжали винтовки и выходили за ворота, у каждого дрожали колени. Идти в этот зеленый ад, зная, что за каждым листом тебя ждет фанатик, которому нечего терять, было равносильно смертному приговору.
— Поисковые группы сформировали быстро — три отряда по пять человек, — продолжил Питер, затянувшись так глубоко, что на щеках обозначились резкие тени. — Мы пошли в джунгли с расчетом прочесать квадрат за квадратом. Но эта зеленка, Ронни... она ест тебя живьем. Влажность такая, что дышать нечем, под ногами грязь по колено, а листва сверху сплетается так густо, что день превращается в сумерки.
Первая и вторая группы вернулись ближе к вечеру. Без толку. Ни следов, ни лазов, ни единого звука — только ноги в кровь сбили да вымокли до нитки. А вот третья группа... третья группа не вернулась вовсе.
За ними отправили поисковый отряд из бывалых мужиков, которые прошли всю тихоокеанскую кампанию, видели разорванные артиллерией тела и сожженные дотла бункеры. Их сложно было чем-то удивить. Но когда они вернулись назад, этих парней колотило как в лихорадке. Выживших из третьей группы они нашли на поляне всего в миле от периметра.
С ними расправились с какой-то извращенной, нечеловеческой жестокостью. Это не была обычная засада. Солдаты были изуродованы, с них буквально содрали всё человеческое и выставили напоказ. Гребаные садисты... Паркеровцы сразу поняли: это сделано не ради убийства, а ради послания. Нам четко дали понять, что эти джунгли принадлежат им, и каждый, кто шагнет за колючую проволоку, умрет в мучениях.
В тот же вечер Паркер отдал жесткий приказ: база переходит на режим полной осады. Гарнизон разделили строго пятьдесят на пятьдесят. Половина взвода пытается спать прямо в форме и со снятыми с предохранителя винтовками, вторая половина — на постах. Прожекторы жгли небо всю ночь, часовые стояли спина к спине, палец на спусковом крючке, глаза лопаются от напряжения. Казалось, за мышь не проскочит через этот адский контроль.
А утром Паркер просто не вышел на развод.
Он всегда вставал первым, ровно в шесть утра. Когда в шесть пятнадцать кабинет капитана всё еще был заперт, лейтенант Робинсон сам пошел его разбудить. Дверь штаба была заперта изнутри на щеколду, окно закрыто железной ставней. Но изнутри никто не откликался.
Мы выбили дверь припадком плеч. И то, что мы увидели, Ронни, сломало нас окончательно.
Паркер сидел в своем кресле за рабочим столом. Ему перерезали горло точно так же, как Маккормику — от уха до уха. Но на этом они не остановились. Лицо капитана было изуродовано до безобразия, изрезано мелкими, глубокими крестами, а на самом столе среди аккуратно сложенных армейских рапортов стояла лужа запекшейся крови.
Человек, который вчера отдавал приказы и казался нам единственной опорой, превратился в мертвый, изувеченный кусок мяса. И сделано это было прямо в центре укрепленной базы, за закрытыми дверями, пока половина взвода не смыкала глаз на дежурстве. В тот момент мы поняли: для этих тварей нет никаких стен, дверей и замков. Они могут достать любого из нас. В любой момент.
— После гибели Паркера командование принял капитан Мартин О’Нил, — Питер стряхнул пепел с сигареты прямо в старую жестянку из-под консервов. — Мужик он был хладнокровный, но и у него глаза бегали. На базе началась сухая, животная паника. Мы уже не думали о службе — мы просто ждали, к кому из нас ночью придет очередь умирать.
И тут вмешалась чистая случайность.
На следующий день я стоял в дневном дозоре у крайнего склада. Напряжен был так, что от любого шороха пальцы сводило на спуске. Я шагал вдоль стены барака, где доски пола от вечной сырости совсем сгнили. Наступил на край — и пол подо мной просто рухнул. Я провалился вниз, в темноту под сваями, больно ободрав обоими коленями гнилые доски.
Я упал в сухую грязь под бараком, ругаясь сквозь зубы и отряхивая пыль. И когда поднял глаза... меня будто льдом облили.
Прямо у дальней сваи, заваленный старыми ящиками и маскировочной сеткой, чернел аккуратный круглый Вход. Конкретный такой, глубокий лаз, уходящий под углом прямо под периметр базы. Я подполз ближе и почувствовал, как оттуда тянет сырым, затхлым холодом подземелья. Они прорыли целый туннель из джунглей прямо нам под ноги, Ронни! Вот как они проникали на закрытую базу, как забирали картошку, как резали часовых и как зашли в запертый кабинет Паркера — они просто вылезали из-под пола!
У меня был с собой кольт и фонарь. Первое сумасшедшее побуждение было посветить внутрь или залезть туда. Но если бы я сделал хоть шаг в эту тьму один, Ронни, тебя бы сейчас не было на свете. Меня бы там просто придушили и выбросили крысам.
Я сдержал дыхание, тихо выкарабкался из-под сваи, вылез наружу и аккуратно прикрыл дыру сломанными досками, чтобы снаружи ничего не бросалось в глаза. Если они поймут, что их норy раскрыли, они просто уйдут в джунгли или ударят всеми силами сразу.
Я почти побежал к штабу и потребовал срочной аудиенции у О’Нила. Ворвался к нему, закрыл дверь на засов и выложил всё как есть: «Сэр, я нашел место, откуда эта дрянь приходит к нам в дом».
О’Нил изменился в лице за секунду. Он не стал орать и поднял штаб без лишнего шума. Собрал офицеров и старшин на закрытую планерку и отдал единственный разумный приказ: никакого шума, никаких поисковых отрядов в джунглях. Мы не будем взрывать этот лаз и не подадим виду, что знаем о нем.
Ночью мы устроим им засаду. Мы дадим им вылезти наружу — и встретим так, чтобы ни одна тварь не ушла обратно под землю.
— И что бы ты думал, Ронни? Они пришли той же ночью. Эти ублюдки были уверенны в своей безнаказанности на все сто. Но они не знали, что мы их ждем.
Меня тоже поставили в группу засады. Мы залегли в самых темных углах барака, сжимая «томпсоны» и «гаранды» до посинения в пальцах. Вокруг — хоть глаз выколи, душно, пот застилает глаза, а ты даже вздохнуть боишься, чтобы не сорвать операцию. Час сидим, два... Вены на висках стучат как бешеные.
И вдруг — слышим.
Тихий, сухой хруст под досками. Шуршание грязи, сопение. Из того самого лаза под сваями медленно, один за другим, начинают вылезать силуэты. Мы замерли, едва не перестав дышать. Смотрим, как они выбираются на свет слабых лунных лучей из щелей.
И тут до нас доходит. Никакая это не чертовщина, Ронни. Внатуре — люди.
На них были истрепанные, превратившиеся в лохмотья формы Императорской армии. На головах — полевые кепки с выцветшими тканевыми кокардами и императорской печатью. Они вылезли, пригнулись и тихонько так между собой перешептываются на своем языке, высматривая, куда ударить на этот раз. Абсолютно не подозревая, что дула десятка винтовок смотрят им прямо в затылки.
И тут мы вываливаемся из засады.
Вспыхивают тяжелые армейские фонари, щелкают затворы — звук такой, что у них земля из-под ног ушла. Мы направили на них всё, что у нас было. О’Нил шагнул вперед и на чистейшем, жестком японском — он воевал на Тихоокеанском и знал язык — рявкнул приказ бросить оружие и сдаться.
Они замерли как вкопанные. В свете фонарей мы увидели их лица — худые, обтянутые желтоватой кожей, дикие глаза, в которых смешались шок и ярость. Главный из них — высохший, как мумия, офицер с огрызком катаны на поясе — медленно оглядел наши стволы, понял, что шансов нет, тяжело вздохнул и медленно поднял руки вверх. А затем отрывисто скомандовал своим сделать то же самое.
Они сложили на пол свои уворованные у нас «томпсоны» и ножи. О’Нил приказал немедленно вязать их, пленить и тащить в штаб. Мы собирались допросить их и наконец узнать, какого дьявола здесь происходило последние две недели.
— Мне повезло попасть в конвой — если вообще можно назвать везением право стоять рядом с этими тварями, — голос Питера был глухим, а руки стиснули край стола так, что ногти побелели. — О’Нил взял меня и еще троих парней охранять допрос в штабе. Их завели четверых: сам главарь и трое подчиненных — Маэда, Нишикино и Танака. Они выглядели как обтянутые кожей скелеты, но смотрели на нас с дикой, звериной ненавистью.
У нас кровь закипала, Ронни. Каждому из нас хотелось не просто пустить им пулю в лоб, а вытащить во двор и забить камнями прямо в грязи — за Паркера, за Маккормика, за изувеченных парней из третьей группы. Но О’Нил держал себя в руках, да и закон есть закон.
О’Нил сел за стол, оглядел их холодно и задал первый вопрос:
— Сколько вас скрывается в джунглях?
— Еще двадцать человек, — без единой эмоции ответил Накамура на чистом, ровном английском.
Двадцать голодных, загнанных в угол фанатиков. У нас внутри всё похолодело.
Тогда О’Нил наклонился вперед и спросил:
— Вы хоть знаете, что война окончена?
Накамура впервые ухмыльнулся, и эта ухмылка была похожа на шрам:
— Как окончена? А вы что здесь делаете? Если война кончилась, почему ваши солдаты всё еще на нашей земле?
О’Нил молча достал из планшета и бросил на стол пожелтевшую газету с фотографией линкора «Миссури» и агитационную листовку о капитуляции Империи.
— Война закончилась два года назад. Ваша страна сдалась.
Я смотрел на Накамуру в этот момент, Ронни. Это надо было видеть. С него мгновенно слетела вся его самурайская спесь. Он впился глазами в иероглифы и английские заголовки, его зрачки сузились, а губы задрожали. Это был не просто шок — на наших глазах рушился весь его мир. Человек осознал, что два года они жрали червей, гнили в подземных норах и резали людей абсолютно впустую!
— Это... это дезинформация, — прошептал Накамура, и в его голосе прорезалась дикая боль. — Вражеская пропаганда! У нас нет связи с центром с сорок пятого года. Последним приказом нашего командования было держать этот сектор и сопротивляться любому врагу. Мы знали, что вы на Иводзиме, и верили, что Империя отстоит свои земли!
О’Нил жестко перебил его:
— Никто за вами не придет, Накамура. Вы воюете с призраками. И делаете это как трусливые крысы. Замки целы, периметр под прожекторами, никаких следов... И где ваша хваленая честь самураев — резать спящих людей, исподтишка ломать машины и таскать картошку по ночам?
— Честь? — тихо, с леденящей яростью выплюнул Накамура. — О какой чести ты говоришь, капитан? Когда мои люди умирают от гангрены и жрут сырых сороконожек, честь — это роскошь для мертвецов! В джунглях нет чести, есть только те, кто выжил, и те, кто сгнил. Нам нужна была еда, ваши бинты и оружие, чтобы продолжить борьбу.
О’Нил уперся руками в стол и въелся в него взглядом:
— Не заговаривай мне зубы, Накамура. Проникновение без единого следа, ни одной задетой растяжки, замки не тронуты, вышка связи подорвана с филигранной точностью... Это не почерк обычных пехотинцев Императорской армии. Кто вы вообще такие? Откуда у вас такие методы?
И вот тут Накамура выпрямился, насколько позволяли веревки, и в его глазах вспыхнул темный, почти безумный огонь.
— А мы и не обычный отряд, капитан, — хрипло произнес он. — В сорок четвертом году, когда даже до верховного штаба в Токио начало доходить, что дела Империи дрянь, тактику идейных идиотов-камикадзе наконец признали бессмысленной тратой человеческого мяса. Лететь на смерть — глупо. Нужно было научиться заставлять умирать врага. И руководство вспомнило про другие традиции. Так был создан наш эксперимент — триста сорок третий особый диверсионный отряд.
Накамура подался вперед, и его голос перешел на зловещий шепот:
— Нас отбирали по всем фронтам — только тех, кто умел выживать вопреки всему и у кого не было жалости. Нас не учили красивым дуэлям на катанах. Нас обучали техникам синоби. Ниндзя, капитан! Нас готовили к самой грязной, самой нечеловеческой войне. Учили жить в болотах месяцами, питаться росой и кореньями, вскрывать любые замки самодельными отмычками, пролезать в любые щели, делать оружие из подручного хлама и резать горла без единого звука.
Он тяжело вздохнул, окинув комнату цепким взглядом:
— О вашей базе «Форт-Сан-Педро» мы знали еще с сорок пятого года. Мы наблюдали за вами месяцами. Мы знали ваше расписание, сколько у вас цинков с патронами, когда у повара пересменка и кто из часовых любит подремать на вышке. Мы составили план еще до того, как вы начали замечать пропажи.
— И в чем заключался ваш план? — тихо спросил О’Нил.
— Психологический измор, — с жестокой ухмылкой ответил Накамура. — Сначала забрать еду и медикаменты, заставив вас думать на ошибки в накладных. Потом лишить техники. Затем резать часовых так, чтобы вы не находили следов и начинали искать предателей среди своих. Довести гарнизон до сумасшествия, до паники, когда солдаты начнут стрелять по собственным теням от ужаса. Лишить вас связи с внешним миром, убить командиров... А когда вы окончательно сломаетесь изнутри и выгорите от страха — выйти из подземелий всем отрядом и вырезать базу до последнего человека.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице капает вода с крыши барака. У меня по спине побежали ледяные мурашки, Ронни. Мы поняли, с чем столкнулись. Это была не просто группа дикарей в джунглях. Против нас стояла машина смерти, для которой мы все эти две недели были лишь мишенями в их тихой, кошмарной игре.
— О’Нил слушал это, и я видел, как у него на виске вздулась и запульсировала синяя жила, — Питер стиснул зубы, а его голос стал совсем низким, почти шепотом. — Капитан подался вперед, уперся локтями в стол и въелся взглядом в Накамуру:
— Ладно, пролезть под пол... Допустим! Но замки, Накамура! Склады и оружейка были заперты изнутри! Вокруг бараков — ни единого следа на грязи, ни единой перерезанной проволоки! Как, мать вашу?! И откуда вы взяли столько профессиональной взрывчатки, чтобы разом снести несущие сваи и бетонное основание вышки связи?!
Накамура даже не моргнул. В его глухом голосе проскользнула гордость — так мастер рассказывает о своей лучшей работе:
— Взрывчатка? Ваши инженерные службы паршиво считают цинки, капитан. Еще три недели назад мои люди вытащили из вашего дальнего инженерного сарая два ящика тротиловых шашек и гибкий детонационный шнур. Вы даже шум поднимать не стали — снова решили, что тыловики в Маниле недогрузили. Что касается замков... — Накамура слегка качнул связанными руками. — Нас обучали вскрывать любые армейские замки США еще в лагере под Киото. А следы... Синоби не ходят по открытой земле, когда есть другие пути. Мы передвигались по несущим балкам под настилами ваших бараков. Обматывали ступни промасленной ветошью и пальмовым волокном, чтобы не было ни звука. Вы искали следы сапог на грязи вокруг, пока мы сутками висели у вас прямо под ногами — под теми самыми досками, на которых вы спали. Мы выпилили скрытые люки в подполье еще месяц назад.
О’Нил замер. Я смотрел на капитана и видел, как у него буквально начал дергаться правый глаз. На лбу О’Нила выступила крупная, липкая капля пота.
До него — да и до всех нас в той душной комнате — только сейчас в полной мере дошел весь масштаб этого кошмара. Они месяц жили под нами. Они вылезали в наши спальни по ночам, слушали, как мы дышим, стояли над нами с обнаженными ножами... и просто ждали.
О’Нил тяжелым, рваным движением сглотнул слюну и с трудом выдавил из себя:
— А что... что вы собирались делать сейчас? Каков ваш следующий шаг?
Накамура посмотрел на него прямо. В его выцветших, сухих глазах не было ни капли страха. Только холодная, законченная математика войны.
— Финальную стадию, — спокойно, без единой эмоции ответил японский лейтенант. — Полный захват базы. Сегодня ночью мы должны были перерезать дежурную смену, забрать оставшееся тяжелое оружие и полностью уничтожить ваш гарнизон.
Он сделал небольшую паузу, кинул короткий взгляд на настенные часы в штабе, которые отсчитывали минуты, и тихо добавил:
— И да, капитан... Мои люди в джунглях не знают о нашей беседе. Они не знают про капитуляцию и листовки. Если мы четверо не вернемся в туннели в течении часа, они начнут штурм автоматически. Без нас.
— И тут Накамура даже не успел договорить, — голос Питера сорвался, он судорожно глотнул воздух. — В ту же секунду штаб погрузился в непроглядную, липкую тьму. Вырубился генератор. А через щели в ставнях мы увидели, как на улице вспыхнул кроваво-красный сигнальный дым.
Часы япошек спешили. Или их заместителю в туннелях просто надоело ждать. Они начали самодеятельность раньше времени, Ронни. И это был конец.
Все, кто в ту минуту оказался снаружи бараков — часовые, патрульные, отдыхающие смены — попали в настоящую мясорубку. Выходить из штаба в эту проклятую тьму было равносильно самоубийству. О’Нил забаррикадировал дверь. Целый час — ты слышишь, Ронни, целый гребаный час! — мы сидели в кромешной темноте штаба, сжимая «томпсоны» и слушая, как снаружи режут наших ребят. За стенами стоял ад: глухие удары, крики о помощи, одиночные беспорядочные выстрелы в никуда и сухой, частый хруст. Парни умирали один за другим, даже не понимая, откуда пришел удар.
Спустя этот бесконечный час О’Нил понял: если мы просидим здесь до рассвета, выходить будет просто некому. Он принял безумное, отчаянное решение.
Мы выбили заднюю дверь штаба и вышли наружу вопреки всему. О’Нил, я, пара парней из конвоя и Накамура с подельниками. В руках у О’Нила был тяжелый армейский громкоговоритель. Он ткнул им в грудь Накамуры и хрипло выдохнул: «Останови своих псов. Или я застрелю тебя прямо здесь».
И Накамура заговорил.
Его голос, усилитель которого хрипел и фонил, разнесся над залитой кровью базой, перекрывая стоны умирающих. Он зачитывал на японском приказ о капитуляции Империи, о сдаче оружия, о том, что война окончена и Император сложил полномочия. Он кричал им, что они воюют с призраками, а резка была в самом разгаре.
И эта бойня, гремевшая по всей базе, начала затихать. Из покрова ночи, из-под сваек бараков, из крон пальм один за другим начали выходить эти двадцать истощенных, похожих на демонов теней. Они бросали свои клинки и уворованные винтовки прямо в грязь.
А когда взошло солнце и мы смогли оценить масштабы этого кошмара, у бывалых солдат подкосились ноги.
За одну эту ночь на базе осталось лежать пятьдесят американских трупов. Пятьдесят крепких, молодых парней с перерезанными горлами и пробитыми головами. А с их стороны... с их стороны мы нашли всего двоих убитых. И то — их застрелили случайными рикошетами в первой панике.
Питер замолчал, медленно поднял глаза на сына и в упор посмотрел на Ронни.
— Вот что такое настоящая война, сынок. Это не красивый парад, не флаги и не медали, которые тебе обещают в вербовочном пункте. Это когда двадцать диких, обманутых фанатиков уничтожают целый гарнизон просто потому, что им никто вовремя не принес бумажку о мире. Ты всё еще хочешь ехать во Вьетнам, Ронни? Хочешь гнить в этих же самых джунглях за чужие ошибки?
Ронни сидел на против Питера, бледный как полотно, и вылупил глаза, будто увидел мертвеца. Он застыл с открытым ртом, а потом с трудом вытолкнул из себя:
— Пап... А что с ними стало? С этими японцами? И вообще... чем всё закончилось?
Питер тяжело вздохнул и погасил оструганную сигарету в жестянке.
— Запомни, Ронни: убить их тогда хотелось каждому из нас. До единого. Руки чесались разрядить в них весь боезапас, забить прикладами в грязи за каждого из наших пятидесяти парней. Но О’Нил встал перед нами стеной. «Закон есть закон, — рявкнул он. — Они сдались, они были обмануты своим командованием. Кто тронет хоть одного — сам пойдет под трибунал». Нам пришлось сжать зубы.
А потом мы спустились вниз, прочесывать их туннели... И вот тогда у бывалых мужиков окончательно сердце в пятки ушло.
Это была не просто нора, а целый подземный город. И их арсенал... боги, он был кустарным, но сделан с такой дьявольской мастерством, что уму непостижимо. Накамура сам потом спокойно пояснял на допросах: у них были запасы особого порошка — мэцубуси, смесь из сажи, перца и толченого стекла, чтобы слепить часовых. Были самодельные зажигательные смеси, дымовые шашки из пальмовых смол и промасленной ветоши... И там же, в сухих нишах, стояли те самые наши пропавшие ящики с консервами и картошкой. Они даже доесть их не успели.
Кое-как, через резервный передатчик, О’Нил наладил связь с Манилой и Вашингтоном. Оттуда приказ пришел мгновенно: полную секретность! На базу тут же прилетела специальная комиссия ФБР вместе с представителями нового, уже оккупированного правительства Японии, чтобы тихо забрать этих диверсантов.
Агенты ФБР дни и ночи проводили у нас в штабе. Допрашивали каждого выжившего до седьмого пота, и меня в том числе. И предупредили четко, от офицеров до последнего рядового: если хоть одно слово про эту бойню всплывет за пределами базы — отправят на электрический стул без суда и следствия. Официально пятидесяти парней просто «не стало в ходе несчастного случая на складе боеприпасов».
Что происходило в высших кабинетах, нам потом рассказал сам О’Нил. Он, в отличие от Паркера, устав не так уж и свято чтил и решил, что мы имеем право знать. ФБР призналось ему, что триста сорок третий отряд был печально известен разведке союзников еще с сорок второго года. То есть Накамура соврал, они существовали гораздо дольше. За ними охотились всю войну. Эти призраки успели пролить море крови в Полинезии, вырезали наши посты в Бирме и даже отметились в Китае и Монголии, где всухую партизанили против красных. А Токио после войны просто развел руками — мол, в хаосе капитуляции про отдельный секретный отряд банально «забыли».
Накамуру и его оставшихся отморозков под конвоем увезли на родину. А всю нашу базу расформировали, а нас комиссовали по домам под жесткую подписку о неразглашении.
Питер помолчал, нахмурился и тихо добавил, глядя сыну прямо в глаза:
— А самое страшное, Ронни... они ведь были не одни такие. По всем Тихоокеанским джунглям рассеялись сотни этих подземных нор. Их и сейчас, в шестидесятых, всё еще находят на безымянных островах — фанатиков, которые до сих пор думают, что Император воюет. Так что подумай еще раз, сынок, перед тем как идти в вербовочный пункт. Джунгли не прощают ошибок. И героев там нет.
На кухне повисла тяжелая, трезвая тишина. Ронни долго сидел неподвижно, уставившись на скатерть, пока напряжение в его плечах не сменилось глубоким осознанием. Он перевел взгляд на яркий рекламный буклет вербовочного пункта, протянул руку, решительно сгреб бумагу и сжал её в плотный комок.
— Ты прав, пап, — тихо сказал Ронни, бледнея. — К черту этот Вьетнам. Учеба в колледже и спокойная работа менеджером в фирме дяди Дональда уже не кажутся такой тоской. Спасибо, что рассказал.
Он поднялся, тяжело похлопал отца по плечу и вышел, мягко притворив за собой дверь.
Питер остался один в полутьме, окруженный запахом сгоревшего табака и застывшего кофе. В груди впервые за весь вечер появилась тихая облегченная радость — он сделал всё, что мог, и уберег своего парня от ада.
И тут резкая, оглушительная трель телефонного звонка разорвала тишину коридора. Питер поднялся, подошел к стене и снял тяжелую черную трубку.
— Алло?
— Пит? Это Сэм Миллер, — раздался в динамике знакомый, но нервный голос. — Помнишь сорок седьмой год? Филиппины? Тот случай с 343-м отрядом, про который нас под страхом электрического стула молчать заставили?
Питер горько ухмыльнулся, перекладывая трубку к другому уху:
— Такое разве забудешь, Сэм? Я только что сыну всю эту чертовщину выложил, чтобы выбить из него дурь с армией. А что вдруг?
— Мой Джимми сейчас во Вьетнаме, — отрывисто выдохнул Миллер. — Прислал письмо в обход цензуры. Парни в джунглях взяли в плен одного из диверсантов Вьетконга, который резал их часовых. Втащили в штаб, отмыли от грязи и туши — а перед ними глубокий старик. Японский старик с татуировкой 343-го диверсионного!
— Что?! — Питер почувствовал, как пальцы на трубке немеют.
— Накамура и его отморозки все-таки нашли способ продолжить свою войну и отомстить нам! — зачастил Миллер. — Воюют на стороне Севера по той же самой схеме. Наши сразу связались с японским посольством — те вообще ни сном ни духом про эту самодеятельность своего бывшего отряда! А когда наши офицеры в шоке спросили, как деды под шестьдесят вообще способны вытворять такой ад в джунглях, им только невзначай ответили: «Не недооценивайте японское долголетие и упрямство».
— Боже мой... — выдохнул Питер. — И ты своему Джимми всё выложил про нас?
— А как иначе?! — выкрикнул Миллер. — По федеральным правилам у гостайны срок давности всё равно уже истек, а он мой сын. Я должен был предупредить его, с какими призраками они там столкнулись!
Миллер замолчал, а в трубке установилась тяжелая тишина, перебиваемая лишь сухим треском проводов.
Питер медленно опустил взгляд на свои дрожащие пальцы. Он вытащил своего сына из этой мясорубки... но Накамура и его тени всё еще были там — в зеленых адовых джунглях, продолжая свою бесконечную, кровавую войну.