Форум AnimeWorld-Central разрывался от хайпа уже третью неделю. Главный баннер на шапке сайта отсчитывал дни до премьеры «Neko Days» — тайтла, на который фанаты милоты и повседневности возлагали колоссальные надежды. В закрепленном треде набралось под три тысячи страниц: обсуждения кадров из трейлера, споры о том, кто станет «лучшей девочкой сезона», картинки, гифки и зашкаливающий уровень умиления.
Среди этого потока пользователь с ником Nikishino_Sempai54 создал новую ветку с флудовым вопросом:
Nikishino_Sempai54: «Ребят, а вы не думали, как кошкодевочки выглядели бы в реальной жизни? Ну вот без этой вашей анимешной рисовки, а если прямо на улице такую встретить?»
Тред моментально заполнился привычным флудом, рофлами и мечтами о том, как это было бы здорово. Пока в ветку не зашел пользователь с ником Kuroneko228:
Kuroneko228: «Как-то дед мой рассказывал про то, что имел дело с похожим рода мутантом. Поверьте, это не очень круто. Мечтать разонравитесь раз и навсегда».
Над Kuroneko228 тут же начали потешаться. В ответ полетели комменты в духе: «Дед забыл таблетки принять», «Опять прохладные былины с Двача», «Пруфы или не было, сказочник».
Народ наотрез отказывался верить в подобные байки. Но Kuroneko228 не смутился и написал в ответ:
Kuroneko228: «Я так и знал, что никто из вас не поверит. Слишком уж привыкли к милым картинкам. Что ж, раз так — выкатываю всю историю на суд общественности. Читайте и решайте сами, брехня это или нет».
И через пару минут в треде появился длинный пост, от которого ветка постепенно перестала пополняться шутками.
Моего деда зовут Игнатий Семенович. Человек он строгого закала, сухой, непьющий и к сказкам абсолютно не склонный. В 1974 году он окончил ветеринарный факультет сельхозакадемии. Умнейший мужик, анатомию любых животных знал как свои пять пальцев — от строения связок у крупного рогатого скота до мелких патологий у хряков.
По распределению деда отправили в глухомань — деревню Потеряевка, что в Глушицком районе Куйбышевской области. Компания у деда там собралась отличная, всё такие же молодые парняги: местный тракторист Толик, молодой шофер Витька и такой же дипломированный ветеринар Боря, которого по распределению занесло аж из Краснодара. Вчетвером они и коротали вечера.
Деревня была старая, окруженная густыми, угрюмыми лесами. С первых же дней дед обратил внимание на одну местную жительницу. Появлялась она в Потеряевке часто — дед с ней и здоровался постоянно, и в сельпо в одной очереди за хлебом стоял, и общался не раз.
Звали ее загадочно — Аллика. Была она ровесницей деда, лет двадцати-двадцати двух. На вопросы местных, откуда она вообще такая взялась, деревенские обычно махали рукой: мол, приехала с год назад из самого Куйбышева, заселилась в домик своей покойной бабушки на самом краю деревни. Девчонка как девчонка, вроде обычная, городская, в общении — невероятно приятная, вежливая и милая, голосок мягкий, приветливая. Да и внешне — редкая красавица: утонченные черты лица, большие выразительные глаза, фарфоровая кожа. Все деревенские парни по ней сохли.
Но при всей своей привлекательности, близких подруг у Аллики в деревне так и не появилось, а уж мужа или ухажера — и подавно. Она всегда держалась особняком и после работы или похода в магазин возвращалась в свой одинокий домик у самого леса.
А главное — одевалась она абсолютно странно. Деревенские бабушки, сидевшие на завалинках, постоянно ворчали и перешептывались, глядя ей вслед. Не раз дед слышал от них: «Мы-то в своей молодости и то так не одевались! А эта прямо словно с дореволюционной фотографии сошла, ей-богу!» В любую жару на Аллике были глухие, длинные сарафаны почти до самой земли и туго повязанная косынка, закрывавшая всю голову и шею. Никто и никогда не видел её с непокрытой головой.
Были у нее и другие странности, которые дед как ветеринар подмечал подсознательно. Ходила Аллика абсолютно бесшумно — даже по сухим доскам деревенского магазина или по гравию она ступала так, будто вообще ничего не весила. Взгляд у нее порой был странный: если в сумерках на нее случайно падал свет фонаря или керосинки, ее зрачки вспыхивали едва заметным желтоватым отблеском, как у ночного хищника. А в сельпо она почти никогда не покупала крупы или овощи — только сырую печень, почечную вырезку да мелкую свежую рыбу, которую привозили на заготовительный пункт.
История произошла в конце июля. У Толика родился племянник, и вся их четвёрка — дед Игнатий, Боря, Толик и Витька — собралась отметить это дело у Толика в хате. Сэм из трехлитровой банки лился рекой, и к полуночи разговор закономерно съехал на Аллику.
— Слушайте, ну вот милейшая же девка, — затягиваясь «Беломором», говорил пьяноватый Толик. — И красивая, и культурная, городская. Но чего она кутается-то как бабка-старообрядка?
— Вот и я говорю, — поддакивал Боря. — Может, у нее там шрам какой на шее? Или родинка во всю спину, которой она стесняется?
— А давайте глянем? — ухмыльнулся Витька, подняв указательный палец. — Окна у нее низкие, палисадник зарос. Пойдем аккуратно, подглядим, как она к сну готовится? Просто узнаем, что она там прячет!
Дед Игнатий и Боря поначалу отнекивались, ссылаясь на статус специалистов, но хмель, жара и хмельное молодежное любопытство победили.
К дому Аллики подошли около двух часов ночи всей ватагой. Единственное окошко, выходившее в огород, тускло светилось. Подкравшись через малинник, парни вчетвером — плечом к плечу, стараясь не сопеть — осторожно приподнялись и заглянули сквозь мутное стекло.
Аллика стояла спиной к окну перед небольшим овальным зеркалом. Парни ожидали увидеть всё что угодно — шрамы, родимые пятна, корсет... Но то, что произошло дальше, заставило всех четверых буквально остолбенеть.
Девушка развязала узел косынки, и ткань соскользнула на пол. Вслед за ней рассыпались длинные, шелковистые волосы.
И прямо поверх них, аккуратно пробиваясь сквозь прическу в верхней части головы, возвышались два самых настоящих кошачьих уха. Настоящих, пушистых, покрытых мягкой густой шерсткой — точь-в-точь как у какой-нибудь деревенской Мурки! Уши смотрелись вроде бы и мило, но для деда Игнатия и Бори — двух профессиональных ветеринаров — эта картина моментально отозвалась липким, противоестественным ужасом.
Как врачи, они четко понимали анатомию: человеческий череп просто не имеет нужных хрящевых сочленений и слуховых проходов на темени. Под пушистой шерсткой угадывалось, как под кожей головы натянуты и подрагивают чужеродные мышцы. Уши не просто стояли — они чутко, нервно дергались и поворачивались почти на сто восемьдесят градусов на любой шорох ночного леса. Это смотрелось не как ободок из магазина приколов, а как глубокая, биологически невозможная, пугающая аномалия плоти.
Затем Аллика расстегнула пуговицы сарафана и скинула его, оставшись в тонкой сорочке. Из специального аккуратного разреза в ткани сзади выскользнул длинный, роскошный хвост — невероятно пушистый, густой и мягкий, точь-в-точь как у породистых персидских кошек.
И снова деда Игнатия обдало холодным потом. Хвост не был прикреплен сверху — он являлся прямым продолжением её позвоночника. Дед отчетливо видел, как деформирован крестец, как мышцы поясницы плавно переходят в движение гибких позвонков хвоста, который грациозно и хищно плавно вилял из стороны в сторону, пока девушка расчесывала волосы.
Это смотрелось одновременно завораживающе красивым и глубоко противоестественным. Человеческий разум в принципе отказывался воспринимать, что в советской деревне 1974 года перед ними стоит живой, дышащий мутант из плоти и крови, у которого человеческая анатомия скрещена с звериной.
Все четверо замерли в малиннике, забыв, как дышать. Хмель выдуло из голов мгновенно. Дед Игнатий чувствовал, как у него отнимаются ноги. Он медленно повернул голову к Толику, который стоял ближе всех к наличнику. Толик был белее мела, его рот был полуоткрыт, а глаза с ужасом и немым помешательством смотрели в окно.
Дед наклонился к самому его уху и шепотом, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла, спросил:
— Толик… ты видишь то же, что и я?
Толик медленно, не сводя глаз с окна, с трудом сглотнул скопившуюся слюну и еле слышно выдавил:
— Д-да…
Отползали они от окна чуть ли не на карачках. Сначала молча, выламывая кусты малинника и не обращая внимания на злую, жгучую крапиву. Только когда очутились на безопасном расстоянии — у старицы реки, метрах в трехстах от дома Аллики, под густыми ивами, — парни буквально рухнули на траву.
Дыхание у всех было рваным, руки тряслись. Витька-шофер нервно тер лицо, будто пытаясь смыть с глаз увиденное.
— Вы... вы тоже это видели? — срывающимся шепотом выдавил Боря, глядя то на деда, то на остальных. — Это же белочка, да? Перепили мы, паленый самогон...
— Да какая, к черту, белочка! — вполголоса рявкнул Витька. — Белочка — это когда один драконов видит! А мы что, вчетвером одновременно от двух банок одинаково ошалели?! У нее уши! И хвост! Из жопы хвост, настоящий!
— Не из жопы, а из крестцового отдела... — автоматически, по-ветеринарному поправил его дед Игнатий, хотя у самого зубы выстукивали дробь. — Там позвонки продлены. Анатомически невозможная херня...
— Да пошел ты со своей анатомией! — психанул Толик. Достал из пачки папиросу, долго и безуспешно чиркал спичкой — пальцы не слушались. Наконец закурил, жадно затянулся до самого фильтра и выпустил густой дым. — Кто она вообще такая?! Ведьма? Вурдалак какой? Или нечисть лесная из сказок, которой нас бабки в детстве пугали?
— Какая ведьма, Толя, на дворе семьдесят четвёртый год, космонавты в космос летают! — нервно возразил Боря. — Но биологически... это бред. Такого вида не существует!
— Ну раз вас обоих так анатомия и наука беспокоят, — с горьким сарказмом сплюнул Толик, затягиваясь снова, — так идите завтра да спросите! «Аллика, а почему у тебя хвост из крестца растет? По какому учебнику?»
Все замолчали. Ночной лес вокруг казался теперь не просто темным, а враждебным и чужим. Потихоньку разум начал брать верх над первым шоком, и парни условились о главном: никому в деревне ни слова. Назовут сумасшедшими, отправят в дурку или обвинят в том, что пьяные комсомольцы над девчонкой издеваются. Решили делать вид, что ничего не произошло, а при удобном случае попытаться перепроверить всё на трезвую голову и разгадать эту чертовщину.
Утро встретило Потеряевку душным, липким маревом. Спать дед Игнатий так и не смог — в голове крутились суставы, хрящи и пушистые уши, вздрагивавшие на темени.
К восьми утра дед вместе с Витькой уже были на работе в колхозе, у ветеринарного пункта возле гаражей. Дед сидел на скамье у входа, заполняя журнал прививок скота, когда калитка тихо скрипнула.
На территорию вошла Аллика.
Она выглядела как обычно — аккуратная, свежая, в своем длинном темно-синем сарафане и туго повязанной коричневой косынке, полностью скрывавшей голову и шею. Шагала бесшумно, легко. Витька, копавшийся неподалеку в двигателе «ЗИЛа», при виде ее едва не уронил гаечный ключ на тридцать два на ногу и тут же уткнулся обратно под капот, сделав вид, что страшно занят.
— Привет, Игнат! — мягко пропела Аллика, подойдя к деду. На её губах была милая, едва заметная улыбка, а глаза смотрели так искренне и доброжелательно, что деда внутри аж передернуло.
— Здравствуй, Аллика, — выдавил из себя дед, старательно сжимая в руках шариковую ручку, чтобы не показать дрожь в пальцах. — Какими судьбами? Заболел кто?
— Да я к тебе как к специалисту совет попросить, — она чуть наклонила голову. — Подскажи, если у котенка живот урчит, сам вялый и ничего не ест, чем ему помочь можно? Мог он съесть что-то не то?
Дед поднял на нее взгляд. В голове диким диссонансом бились два образа: вот эта вежливая, хорошенькая городская девчонка перед ним — и вчерашнее существо у зеркала с виляющим гибким хвостом.
— Кошка зародилась у тебя, что ли? — спросил дед, перебивая озноб. — Откуда котенок-то?
— Да вот, утром у дороги подобрала, — вздохнула Аллика, и в ее голосе прозвучала такая искренняя жалость, что деду на секунду стало даже стыдно за ночную вылазку. — Совсем маленький, визжал в траве. Жалко стало, домой забрала, а он недомогает...
Дед подробно объяснил ей, какую траву заварить и как поить малыша пипеткой. Она внимательно выслушала, поблагодарила и уже развернулась, чтобы уйти.
И тут деда Игнатия озарило. Увиденное ночью не давало ему покоя, мозг ветеринара требовал ответов, а не страха. Нужно было увидеть ее поближе, в обычной обстановке, чтобы понять — человек она вообще или что-то совсем иное.
— Аллика, подожди, — окликнул он ее.
Девушка обернулась, вопросительно приподняв бровки.
— Мы тут с парнями... с Толиком, Витькой да Борисом через три дня у Толи на даче собираемся. Дядька его из Будапешта пластинку новую привез, импортную. Посидим, музыку послушаем, чай попьем, может, костер разведем. Ты всё одна да одна... Хочешь с нами? Приходи, мы рады будем.
Дед замер, ожидая привычного мягкого отказа — Аллика никогда не ходила на подобные компании. Но девушка неожиданно задумалась, посмотрела на деда своими большими красивыми глазами, и её лицо просияло абсолютно искренней, радостной улыбкой.
— Музыку импортную? — переспросила она. — А знаете... приду с удовольствием! Спасибо, Игнатий Семенович. Обязательно приду.
Она попрощалась и легко пошагала к выходу. Дед смотрел ей вслед, слушая, как где-то под капотом «ЗИЛа» Витька нервно и тихо шепчет:
— Игнат... ты совсем с ума сошел? Ты НАМЕРЕННО позвал ЕЁ к нам?!
— Ты совсем с ума сошел, Игнат?! — высунулся из-под капота «ЗИЛа» Витька, нервно утирая мазутные пальцы о ветошь. — Ты НАМЕРЕННО позвал ЕЁ к нам?!
— Не ори ты, — тихо, но твердо ответил дед Игнатий, не сводя взгляда с уходившей Аллики. — Это замануха. Если она придет, у нас появится шанс посмотреть на нее поближе, в нормальной, спокойной обстановке. Может, удастся разглядеть ее получше и понять, что это вообще за чертовщина.
Витька нервно сглотнул, огляделся по сторонам и сбавил тон до еле слышного шепота:
— Слишком долго ждать, Игнат. Три дня! Меня уже сейчас колотит. А вдруг нам ночью всем четверым от страха и пьяни просто мерещилось? Слушай... А давай прямо сейчас сбегаем и перепроверим? Сам лично хочу убедиться, правда это была или обман зрения. Давай уйдем из колхоза в самоволку, пока день только начался. Придумаем какую-нибудь отмазку для Олега Дмитриевича, чтобы пораньше отпустил!
Дед Игнатий на секунду задумался. Мысль проверить всё прямо сейчас, при дневном свете, казалась безумной, но жгучий ветеринарный интерес и желание избавиться от липкого сомнения победили.
— Ладно, — кивнул дед. — Идем к бригадиру.
Олега Дмитриевича они нашли у зернотока. Дед Игнатий, не моргнув глазом, выложил заранее приготовленную байку: мол, на дальнем выпасе у колхозной коровы подозревают опасную инфекцию, и нужно срочно выехать туда на «ЗИЛе» вместе с шофером, чтобы взять анализы и провести обработку, пока зараза не пошла по всему стаду. Бригадир только махнул рукой: «Опять с вашим скотом проблемы... Ладно, дуйте быстрее, только к обеду чтоб вернулись!»
С момента визита Аллики на ветпункт прошло от силы часа два.
Оставив грузовик на лесной дороге метрах в трехстах от края деревни, чтобы не гудеть мотором, дед с Витькой втихаря пробрались к дому Аллики через густые, заросшие крапивой и лопухами задворки. Сердце у обоих колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди.
Подкравшись к первому окну, выходившему во двор, они осторожно приподнялись и заглянули внутрь.
В комнате было пусто. Покосившийся стол, застеленная кровать, занавески на ветху... Никакой Аллики не было, и уж тем более никакого больного котенка там и в помине не наблюдалось. Ни мисок, ни подстилки — ничего.
Гуськом, старательно огибая сухие ветки, парни перебрались к другому окну, которое выходило на сторону леса и было слегка приоткрыто.
Заглянули сквозь мутноватое стекло — и оба замерли.
Аллика была дома. И косынки на ней не было.
При ярком дневном свете, пробивавшемся сквозь окно, профессиональный глаз деда Игнатия мгновенно выхватил то, чего ночью в сумерках было просто не разглядеть. И от этой картины к горлу подступил тошнотворный, леденящий страх.
Солнце светило Аллике прямо в затылок, и ушные раковины просвечивали насквозь: была отчетливо видна тончайшая, пульсирующая сетка алых кровеносных сосудов и нежная розоватая хрящевая ткань. Никакой границы или накладки не было и в помине — бледная человеческая кожа головы на темени микроскопическими чешуйками и нежным пушком плавно переходила в густую, шелковистую шерсть у основания ушей. Под кожей висков и темени отчетливо угадывались натянутые, чужеродные мышцы: при каждом движении под волосами шевелились живые волокна. Правое ухо чуть прижалось и повернулось назад, реагируя на далекий стук дятла в лесу, а левое чутко направилось вперед, улавливая тиканье ходиков на стене.
Это окончательно добило надежду на обман зрения. Напротив них сидел абсолютно жизнеспособный, биологически законченный мутант.
Но самым диким было даже не это.
Аллика сидела за деревянным столом. Перед ней стоял небольшой стеклянный пузырек с той самой отварной травкой, про которую дед Игнатий рассказывал ей пару часов назад на ветпункте. Никакого котенка рядом не было. Девушка сама, своими руками, набрала из пузырька светло-зеленую жидкость в стеклянную пипетку, запрокинула назад тонкую изящную шею и аккуратно накапала отвар себе прямо в рот.
Она просила совет вовсе не для выдуманного животного. Она просила его для себя!
В этот момент сквозь щель приоткрытого окна до парней донесся её голос. Аллика разглядывала свое отражение в небольшом настольном зеркальце и тихо, напевно разговаривала сама с собой:
— Ой, ну и глупые эти мальчишки, вообще соображалки нет... — с легким, почти детским смешком произнесла она, чуть поведя пушистым ухом. — Видно же, что не только пластинки со мной слушать хотят. Извращенцы... Напридумывали себе бог весть что.
Она поставила пипетку на стол, провела ладонью по волосам возле ушек и задумчиво, с хитринкой улыбнулась:
— Ну ладно... Забавно будет посмотреть на их реакцию, когда я разденусь.
Витька за окном так резко и глубоко глотнул воздух, что деду Игнатию пришлось мертвой хваткой вцепиться ему в плечо, чтобы тот не выдал их обоих с потрохами.
Тихо отползя от окна на безопасное расстояние, дед Игнатий и Витька буквально ввалились в кабину «ЗИЛа».
При дневном свете, на абсолютно трезвую голову и после всего увиденного сомнений не оставалось: никакой это не обман зрения, не плод пьяного воображения и не галлюцинация. Им пришлось окончательно и бесповоротно признать — в Потеряевке под видом обычной городской девчонки живет самое настоящее, биологически непонятное существо.
Витька, судорожно вцепившись руками в руль, вытер каплю холодного пота со лба и шепотом уставился на деда:
— Слушай, Игнат... А может, это... в Госбезопасность на неё дать сигнал? В районное управление КГБ? Сдадим ее органам, пусть спецслужбы разбираются, что это за мутант такой!
Дед Игнатий только крутил пальцем у виска и с досадой сплюнул в окно грузовика:
— Ты придурок, Витя, или притворяешься? Ты не думал, что в Госбезопасности про неё могут знать прекрасно и без нас? И вообще, она что, вред кому-то причинила? Своих овец режет или на людей бросается? Живет тихо, никому не мешает. Если в органы стукнешь — нас первых в психушку или в закрытую шарашку упрячут как ненужных свидетелей.
Дед перевел дыхание и добавил:
— Лучше до субботы попытаться тихонько узнать, что у неё за бабушка такая была, и по возможности про мать спросить у местных старожилов.
Днем они собрали всю четвёрку в сарае у Бори. Выслушав рассказ про пипетку с травой, отсутствие котенка и фразу про «извращенцев», Боря с Толиком сидели белее мела.
— Парни, может, ну его к черту? — нервно предложил Толик, затягиваясь папиросой. — Давайте просто отменим приглашение! Скажем, что у проигрывателя игла сломалась, или что у дядьки эту пластинку венгерскую назад забрали. Зачем нам с ней за один стол садиться, если она ещё и раздеться перед нами собирается?!
— Отменять резко — подозрительно, — возразил Боря. — Она девка с чутким слухом, поймет, что мы задергались.
В итоге четвёрка решила пока ничего не отменять, а взять паузу и до субботы хорошенько подумать, как быть дальше и как себя вести.
Ночью после тяжелой колхозной смены деду Игнатию совершенно не спалось. В голове крутился сумбур из анатомических аномалий, гибких хрящей и забавных, но пугающих слов Аллики. Поворочавшись на жесткой койке до двух часов ночи, дед встал, накинул пиджак и решил пройтись по деревне к речке — охладить горящую голову ночной прохладой.
На улице стояла звенящая тишина. Луна светила ярко, заливая луга серебристым светом.
Спустившись к старице реки, дед вдруг замер в тени густых ив. Метрах в тридцати от него, у самой воды, мелькнули знакомые, слегка необычные очертания. Зверолюдный силуэт...
Дед моментально прошмыгнул в прибрежные камыши, присел и затаил дыхание, чтобы разглядеть, чем она там занимается в такой час.
Это была Аллика. Уверенная, что в два часа ночи на речке ни единой живой души нет, она сбросила на траву свою привычную косынку и длинный сарафан.
Она была абсолютно голая.
При ярком свете полной луны её фигура просматривалась как на ладони. Дед Игнатий волей-неволей зафиксировал взглядом её формы — девушка была сложена невероятно красиво, а грудь у нее оказалась просто внушительных размеров, пятый размер — не иначе! Любой молодой парень на месте деда потерял бы голову.
Но как только Аллика повернулась задом, чтобы шагнуть в прохладную речную воду, абсолютно все пошлые и мужские мысли выдуло из головы деда в ту же секунду.
Прямо из копчика, являясь прямым и естественным продолжением её позвоночника, грациозно прогибался роскошный, пушистый кошачий хвост. Он мягко покачивался из стороны в сторону, чуть касаясь росы на траве.
Чувствуя, как по затылку снова пробегает липкий холодок от этой противоестественной анатомии, дед Игнатий решил не искушать судьбу. Он аккуратно, шаг за шагом, абсолютно тактично и бесшумно начал отступать назад в темноту ив, пока Аллика с наслаждением погружалась в ночную воду.
Вернувшись с речки, дед Игнатий ожидал, что пролежит без сна до самого рассвета, гоняя в голове противоестественные анатомические подробности. Но перегруженный впечатлениями мозг сыграл с ним шутку — едва голова касалась подушки, дед выключился и заснул крепким, беспробудным сном.
Спасибо судьбе, это была суббота — единственный полноценный выходной.
Когда дед открыл глаза и глянул на настенные ходики, стрелки показывали 12:30.
— Мать честная... — пробормотал дед, в шоке подскочив на койке. Проспать больше двенадцати часов подряд ему не удавалось со времен студенческих сессий.
Выйдя на крыльцо в одних штанах и накинутой наплеч рубахе, дед щурился от яркого полуденного солнца. Возле калитки его уже нетерпеливо поджидал Боря, нервно потирая подбородок.
— Ну ты и дрыхнуть, Игнат! — перемахнув через низкую ограду, брякнул Боря. — Я к тебе уже три раза заходил, думал, ты помер там после вчерашнего! Ты слыхал, что в деревне с утра творится?! Ночью кто-то птичник бабы Шуры разграбил!
Дед мгновенно протрезвел от сна:
— В смысле разграбил? Лиса залезла?
— Какая, к черту, лиса! — вполголоса рябкнул Боря, оглядываясь на улицу. — Баба Шура сама рассказывать стала. Говорит, проснулась часа в три ночи от дикого гвалта в курятнике. Выскочила с кочергой на крыльцо, светит фонарем — а у сетки-рабицы стоит... тварь. Глаза в темноте желтым горят, в зубах курицу держит, на голове уши кошачьи пушистые, а вот пропорции тела, Игнат... абсолютно человеческие! Длинные руки, тонкие ноги, спина прогнута.
Дед Игнатий переглянулся с Борей. Сомнений у обоих не оставалось ни на грамм.
— Точно Аллика... — тихо прошептал дед. — Проголодалась кошкодевка наша. Видимо, на сырой печенке из сельпо далеко не уедешь, инстинкты верх берут.
— Вот и я о том же, — Боря нервно почесал затылок. — Раз дело такое серьезное принимает, надо бы всё аккуратно разузнать. Пошли-ка к бабе Шуре прямо сейчас. Посочувствуем про кур, да как бы между прочим про Аллику спросим — мол, что за родня у неё такая, откуда она вообще взялась? Сделаем вид, будто про её странности мы ни сном ни духом.
Быстро одевшись, они отправились на другой конец деревни.
Бабу Шуру они застали у развороченного курятника. Старушка всё еще охала, причитала и подбирала летевшие по двору перья. Дед с Борей принялись её успокаивать, по-соседски охать и качать головами, а затем Боря, будто к слову, завел разговор:
— Да уж, баб Шур, страсти-то какие... А вот Аллика-то наша, соседка твоя дальняя, не слышала ночью ничего? Она же вроде из городских, особняком живет. А кто у неё вообще родня-то была? Мы-то люди приезжие, молодых не знаем.
Баба Шура утерла кончиком фартука слезу, вздохнула и охотно заговорила:
— Эх, милки, да кабы бабка её, Клавдия Семёновна, жива была... Душа-человек была! Добрейшая женщина, самая что ни на есть обыкновенная, простая, всю жизнь в нашем колхозе отработала. О ней по всей Потеряевке только хорошее и вспоминают, никому в жизни слова худого не сказала.
Старушка оперлась на кочергу и продолжила:
— И дочка у неё была, Оля — мать Алликина. Тоже умница, красавица, в школе одни пятерки таскала, ответственная такая девчушка была. Как школу окончила, в город Куйбышев уехала учиться. Там замуж вышла, и родилась у нее дочка — Аллика вот эта. Только странность одна была, сколько помню... Оля с дочкой в деревню к матери почему-то никогда не приезжала! Клавдия Семёновна сама всё время в город к ним ездила внучку проведывать. Ни разу Аллику в детстве к нам в Потеряевку не привозили, только вот год назад, как бабка преставилась, она сюда и заселилась.
Дед Игнатий с Борей молча переглянулись.
Семья у Аллики по деревенским меркам оказалась абсолютно обычной, чистой и порядочной. Никаких дурных слухов, никаких странностей за бабушкой или матерью не водилось. Но тот факт, что девочку тщательно скрывали в городе и ни разу не привезли в деревню к родной бабушке до самого её совершеннолетия, заставил деда сжать кулаки в карманах.
Вернувшись к компании, дед Игнатий не стал ничего таить и без экивоков выложил парням всё как есть: и про то, как случайно наткнулся на Аллику у реки в два часа ночи, и про её абсолютно голое тело с внушительным пятым размером, и про тот самый пушистый хвост, погружавшийся в ночную воду.
Толик с Витькой сидели с вытаращенными глазами, а Боря только нервно открывал и закрывал рот. И тут Толик вдруг резко дернулся, глянул в сторону деревенской улицы и судорожно прошипел:
— Шухер, пацаны! Аллика идет!
Все четверо мгновенно выпрямились, сжав кулаки.
Аллика подошла к ним легко и бесшумно, как и всегда. На ней был всё тот же закрытый сарафан и платок. Она улыбнулась своей милой, невинной улыбкой и, чуть наклонив голову, произнесла:
— Мальчики, простите меня, пожалуйста... Я сегодня на посиделки к вам прийти не смогу. Дела по дому неотложные нарисовались, надо срочно всё переделать. Вы уж не обижайтесь.
Парни, у которых внутри всё перевернулось от облегчения, постарались изобразить на лицах легкую досаду:
— Да ладно, Аллика, че уж там... — выдавил Толик. — Дело житейское! В другой раз как-нибудь посидим, пластинку послушаем.
Она попрощалась и пошла к себе. День после этого тянулся сер и обыденно, но настоящий сюрприз ждал деда Игнатия ближе к вечеру.
Около восьми часов дед возвращался из сельпо с купленной пачкой «Примы». На узкой тропинке у крайних домов его неожиданно перехватила Аллика. Она стояла, перегородив дорогу, и смотрела на него совершенно иным взглядом — без привычной наигранности и деревенской кротости.
— Ну, я же не глупая, Игнатий, — прямо сказала она, слегка сузив зрачки. — Видела я тебя прошлой ночью у реки. Колись честно, видел за мной чего?
Дед обомлел и встал как вкопанный, не зная, куда девать пачку сигарет. Аллика лишь тихо усмехнулась:
— Ну конечно видел. Я при твоих дружках-олухах уж говорить специально не стала, чтоб тень на тебя не бросать. Но раз я тебе так покоя не даю — всё-всё скажу. Пойдем-ка ко мне домой, раз правду знать хочешь.
И... он пошел. Липкий страх шептал бежать, но жгучий ветеринарный азарт и невыносимое желание получить ответы оказались сильнее.
Дом Аллики изнутри оказался совсем неплохим — очень чистым, светлым, ухоженным. Повсюду пахло сушеными травами и свежей древесиной, никакой жути.
Но как только дед переступил порог кухни, ноги у него подкосились.
На кухонном столе валялась тушка той самой бабы-шуриной курицы — уже аккуратно выпотрошенная и ощипанная. Это зрелище не оставило ни единого сомнения в том, кто ночью наведался в птичник.
Аллика обернулась, проследила за взглядом деда, опиравшегося на дверной косяк, и спокойно заговорила:
— Ну раз всё равно ты всё явно видел... Получше рассмотри. Только лишнего себе не подумай чего, это только в ознакомительных целях, ветеринарушка.
Она развязала узел косынки. Тканный платок упал на пол, и над ее шелковистыми волосами тут же чутко зашевелились те самые пушистые кошачьи уши.
Затем Аллика расстегнула пуговицы, плавно сбросила сарафан и осталась совершенно голышом.
Прямо из её копчика выходил хвост. И сейчас, вблизи и на суше, дед разглядел его во всех деталях: он был гораздо больше, толще и длиннее, чем дед думал, разглядывая ее ночью в воде. Мощный, невероятно густой и пушистый, с плотной мышечной основой у самого основания, этот хвост грациозно вздрагивал и плавно покачивался из стороны в сторону.
Дед Игнатий провалился в полный, абсолютный ступор. Мозг ветеринара, воспитанный на советских учебниках анатомии, отказывался обрабатывать увиденное. Единственное, что он смог в глубоком испуге выдавить из своего пересохшего горла:
— Ч... Ч... Что т-ты т-т-такое?..
Аллика лишь плавно качнула густым пушистым хвостом и чуть повела ухом, на котором при свете лампы заиграли золотистые блики.
— Ну что ты заикаешься, ветеринарушка? — с легкой, ироничной улыбкой протянула она. — Девушка я. Самая обычная. И, по-моему, весьма красивая... Разве нет?
Она окинула себя беглым взглядом, ничуть не смущаясь своей наготы, и спокойно продолжила:
— А вот отец мой... Да, отец у меня кот. Ну, точнее как кот — зверочеловек. Меня, кстати, Алликой Викторовной зовут. Фамилия моя — Волкова. А отца — Виктор Иванович Волков. Только у него случай был гораздо тяжелее моего. Если я внешне почти человек, то он по всем параметрам был самым настоящим котом. Только прямоходящим и говорящим. Зверочеловек, опять-таки.
Игнатий хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное, а Аллика чуть сузила зрачки и хмыкнула:
— Что, думаешь, советская наука про нас не знает? Прекрасно знает! Только скрывает всё в строжайшем секрете, в целях государственной безопасности.
Она подойдя к резному комоду, достала из ящика тяжелый фотоальбом в бархатном переплете, перелистала пару страниц и вытащила оттуда черно-белую фотографию.
— На, посмотри.
Игнатий, всё еще не чувствуя собственного тела, дрожащими пальцами взял снимок. С фотографии на него смотрел... самый настоящий антропоморфный кошак. Он восседал в безупречно отглаженном деловом костюме-тройке, застегнутом на все пуговицы. Из густой шерсти на морде топорщились длинные жесткие усы, а из-под чуть приподнятой верхней губы хищно выпирали остро заточенные клыки. И при этом морда у него была совершенно осмысленная, с умным взглядом и подобием вежливой деловой улыбки.
— Как мои родители познакомились — это отдельная история, — тихо проговаривала Аллика, пока дед разглядывал снимок. — Но мать моя, Оля, сразу после университета поехала работать в закрытый НИИ гибридологии. Там этот феномен как раз и исследовали. Ну и отец мой тоже там трудился. Зверолюди, знаешь ли, ничуть не глупее обычных людей. Нам наша природа тоже интересна. Просто живут такие, как мы, тайно, в закрытых городках или спецпоселках, и работают в подобных местах. Из-за этого я отца толком и не видела никогда...
Аллика достала из альбома еще одну фотографию, побольше, и протянула деду:
— А вот это — их рабочий коллектив.
У деда Игнатия окончательно перехватило дыхание. На снимке на фоне массивного кирпичного фасада НИИ стояла группа ученых. В центре улыбалась молодая, симпатичная девчонка — мать Аллики, окруженная другими обычными советскими специалистами.
Но вокруг них, в точно таких же белых лабораторных халатах, сидели и стояли самые настоящие зверолюди.
Помимо Виктора Ивановича — кошака в халате, на снимке красовался массивный человек-волк с суровым взглядом, подтянутый человек-лев с пышной гривой, выбивавшейся из-под воротника, и суетливый, нервный человек-заяц, прижимавший к груди планшет с бумагами.
Но самым диким и жутким из всей этой компании выглядел человек-воробей.
Небольшого роста, с сутулой спиной, пернатой головой на тонкой шее, узким костяным клювом и огромными, выпуклыми, абсолютно неживыми глазами-бусинами, он смотрел прямо в кадр. От его вида даже бывалую ветеринарную душу деда обдало леденящим ужасом.
Игнатий еще несколько секунд вглядывался в снимок, оттиснутый на глянцевой фотобумаге. Человек-воробей с его застывшим, стеклянным взглядом казался каким-то зловещим сюрреалистичным сном, но теплое дыхание Аллики и легкое похлопывание ее хвоста по паркету возвращали в жесткую реальность.
— И... где вы тогда проживаете? — с трудом прочистив пересохшее горло, спросил дед.
Аллика прошла к кухонному столу, с абсолютной естественностью опираясь бедром о его край. Ее пушистый хвост плавно обернулся вокруг тонкой талии, словно живой шелковый пояс.
— Как правило — в закрытых городах, — тихо, с горьковатой ухмылкой ответила она, поводя острым ушком. — «Почтовые ящики», секретные ЗАТО, спецпоселки при НИИ и глухие военные полигоны. Там и с трудоустройством помогают, и спецснабжение есть, и от чужих глаз все спрятаны. Я тебе сейчас, ветеринарушка, чистой воды государственную тайну выбалтываю. За такое в подвал расстрельный без суда отправляют. Но с другой стороны... я и сама по себе — государственная тайна. У зверолюдей, Игнатушка, правового статуса нет. Ни в СССР, ни в Америке, нигде в мире. Паспортов у нас не водится, в метриках мы не значимся. Официально нас просто не существует.
Дед Игнатий перевел взгляд с фотографии на тушку ощипанной курицы, валявшуюся неподалеку в эмалированном тазу.
— А курятина эта... — Игнатий кивнул на таз, — и отвар с ветпункта? Это тоже ваша «гостайна»?
Аллика мягко хмыкнула, и в ее карих глазах на секунду полыхнул вертикальный желтоватый отблеск:
— А ты думал? Гибридная физиология — штука паршивая. Метаболизм человеческий, а нервная система и инстинкты — кошачьи. Иногда мозги так переклинивает, что хоть на стену лезь. Трава твоя нервы глушит, а сырое мясо... организму белок животный нужен, от вареной колбасы из сельпо меня просто тошнит.
Игнатий бережно положил фотоальбом на комод и насупился:
— А в Куйбышеве ты как оказалась? И как тебя вообще в нашу Потеряевку угораздило сунуться?
Аллика тяжело вздохнула. Она подошла к деревянному стулу, уселась на него небрежно, продев хвост между рейками спинки, и подперла подбородок кулачком.
— В Куйбышеве я с мамой жила. Я же не чистокровный зверочеловек, как отец, а гибрид — первое поколение. Рождаюсь с ровной человеческой кожей, без шерсти на теле. Если одеваться правильно — пышные юбки с завышенной талией, свободный крой, плотные косынки или береты — и не светиться лишний раз, то всё скрыть можно. Я и в обычную школу ходила, и техникум окончила. Всю жизнь в прятки играла, притворялась обычной девчонкой... Пока меня на городской работе не раскрыли.
— Это как? — сдвинул брови дед.
— Да глупо до ужаса... — Аллика досадно поморщилась, и уши у нее виновато прижались к голове. — В машинописном бюро работала. Переутомилась, заснула поздно вечером прямо за печатной машинкой. А сотрудница одна задержалась, подошла меня разбудить, халат поправила... а у меня из-под юбки хвост вывалился, да еще и задергался спросонья. Девка в крик, визг, истерика! Через полчаса приехали «товарищи в серых костюмах».
— КГБ? — полушепотом уточнил Игнатий.
— Они самые. Замяли всё, девке той зубы заговаривали, что ей от переутомления чертовщина показалась, а меня тихонько под белы ручки — и из города. Бабушкин дом в Потеряевке как раз пустел после ее смерти. Вот КГБ меня здесь и спрятало «на консервацию», пока шум в Куйбышеве не уляжется.
Она грустно посмотрела на деда, и ее пушистый хвост нервно качнулся из стороны в сторону:
— Тяжко это всё, Игнат... Ужасно тяжко. Жить в этой глуши, прятаться от каждого столба, да еще и перед твоими орлами притворяться глупой деревенской дурочкой.
— Так подожди... — Игнатий нахмурился, чувствуя, как в голове со скрипом проворачиваются шестеренки. — А почему вас скрывают-то? Если вы такие же разумные, в институтах работаете... Зачем прятать?
Аллика тяжело вздохнула, чуть повела острым ушком и нервно дернула пушистым хвостом:
— А ты сам-то как думаешь, ветеринарушка? Ты же у нас парень образованный, книжки читал. Про Египет древний слышал? Сехмет с львиной головой, Гор с соколиной, Анубис с шакальей... Или у индейцев в Мексике — Кукулькан этот, человек-змей. Ты правда думаешь, что люди всё это просто так из головы выдумали?
Игнатий замер, переваривая ее слова:
— Хочешь сказать...
— Хочу сказать, что мы всегда среди людей были! — перебила Аллика. — Просто мы из общего стада слишком сильно выделяемся. Вот древние смотрели на нас, удивлялись — и наделили божественной волей. За богов нас считали, в храмы сажали, молились... А теперь представь, если про нас обычные люди в деревне или в городе узнают? Да они же просто сойдут с ума от страха!
Она подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и продолжение выговорила уже с тихой горечью:
— Одни в ноги повалятся креститься да молиться, другие вилы возьмут и сжигать пойдут как бесов. Вы друг друга-то из-за любой глупости жрете, а тут — совсем другие существа. Люди всегда боятся того, чего не понимают.
Она повернулась к Игнатию, и ее пушистый хвост нервно обернулся вокруг бедра:
— Ну а для больших начальников в кабинетах мы — тем более не боги и даже не люди. Мы для них либо уроды из паноптикума, либо удобные подопытные кролики. У нас же слух острый, в темноте всё видим, чуйка звериная... Из нас сразу захотят сделать собачонок на поводке или живое оружие. Кому из наших охота всю жизнь в стальной клетке сидеть, чтобы на нас опыты ставили? Вот и скрывают нас от греха подальше. И нас молчать заставляют.
— Ну... Как-то вот так, — закончил свою пасту Kuroneko228.
Ответов долго ждать не пришлось. Первым отписался пользователь Ichika_Inagawa_50:
«Хорошая паста, жаль что выдуманная, как у тебя только фантазии хватило?»
Следом подключился Yupi_Nyan34:
«Предположим, я поверил. И что же тогда с Алликой этой случилось?»
Kuroneko228 ответил обоим сразу:
«Да дело в том, что Аллика это бабушка моя. Вам пруфы скинуть? Пожалуйста, получайте».
И прикрепил к тексту семейный снимок. На фотографии на фоне старого советского ковра стояли постаревшие дедушка Игнатий и бабушка Аллика. И у Аллики прямо из седеющих волос совершенно отчетливо проглядывали настоящие кошачьи уши.
Ichika_Inagawa_50 тут же выкатил насмешливый комментарий:
«Ахахах а ты смешной, через ии фотку прогнал и думаешь, тебе поверят?»
В ответ на это Kuroneko228 без лишних слов скинул трехминутное видео.
На видео первым делом крупным планом показывался обычный листок в клетку с надписью от руки: Sup AnimeWorld-Central. 12.06.26. Затем в кадре появился старый семейный фотоальбом. Автор медленно листал страницы, где среди обычных карточек резко выделялись снимки бабушки Аллики и матери по имени Виктория — обе всегда носили длинные волосы и никогда не снимали головных уборов.
А дальше пошли фотографии, явно не предназначенные для посторонних глаз: на них бабушка и мама были запечатлены без платков, со всеми анатомическими признаками кошкодевочек. Выглядели эти кадры совсем не анимешно — откровенно неестественно и даже жутко.
В конце записи камера плавно повернулась на самого Kuroneko228. С виду — самый обычный парень, но прямо из его шевелюры торчали настоящие кошачьи уши. Чтобы наглядно доказать, что это не накладной реквизит, он с силой дернул себя за одно из них. Кожа на голове натянулась, а само ухо болево прижалось и нервно задергалось.
Глядя прямо в объектив, парень четко произнес:
— Ichika_Inagawa_50...
И тихо подытожил:
— А мы среди вас живём, а вы и не знаете.
Всё дело в том, что этим самым Ichika_Inagawa_50 был я.
После увиденного я не мог уснуть целые сутки. Экран монитора давно погас, комната погрузилась в ночную тишину, а я всё сидел на кровати, обняв колени, и гонял в голове одну и ту же леденящую душу мысль.
Всю жизнь мы орали с рофлов на форумах, рисовали милых анимешных кошкодевочек и шутили про «пасты с Двача». Но на том трехминутном видео не было ничего милого. Там была чужеродная, неестественная биологическая аномалия — жуткие кадры из семейного архива, застывший взгляд хладнокровного хищника и дергающееся от боли реальное звериное ухо.
Но пугало даже не сам факт их существования. До ужаса доводило другое: если спецслужбы спрятали их еще в семидесятых, если они поколениями плодились, учились в обычных школах и растворялись в толпе... то сколько раз я за свою жизнь проходил мимо них на улице?
Сколько раз я ездил в метро, сидел в одной аудитории или здоровался за руку с человеком, который только казался обычным, а под глубоким капюшоном, беретом или густой шевелюрой прятал острый слух и ночные инстинкты?
И главное... Kuroneko228 назвал в видео именно мой ник. Он обратился лично ко мне. И теперь, вглядываясь в темный оконный проем противоположного дома, я не мог избавиться от параноидального ощущения, что прямо сейчас за мной из темноты кто-то наблюдает. Кто-то, у кого глаза светятся в темноте желтым.