Влажный, липкий воздух Нового Орлеана 1968 года застыл над Французским кварталом, словно теплое желе. Из открытых дверей полуподвальных баров доносился хриплый, тягучий джаз, смешанный со сладковатым запахом жареных пончиков и гнилой речной воды Миссисипи. Из какого-то радиоприемника доносился глухой, усталый голос диктора, вещавшего об очередных протестах и отправке новобранцев во Вьетнам.
Лихорадка, которая мучила Боба последние три дня, наконец отступила. Ему вдруг стало удивительно легко. Шагая по тускло освещенной улице, он больше не чувствовал удушающей южной жары. Напротив, его тело налилось странной, почти божественной невесомостью. Огни неоновых вывесок двоились и плавно раскачивались из стороны в сторону, словно весь мир медленно погружался под воду.
Боб свернул в узкий, темный и абсолютно безлюдный переулок между старыми кирпичными домами со скрипучими чугунными балконами. Здесь, в глубокой глухой тени, где в этот час никого толком и не ждешь, реальность окончательно изменилась.
Пространство вокруг него странно исказилось: стены домов казались то бесконечно высокими, уходящими в черное небо, то сжимались, едва не касаясь его плеч. Он не чувствовал шагов. Он просто двигался сквозь эту теплую, густую мглу, бережно прижимая руку к карману куртки. К тому, что грело ему душу сквозь ткань. К самому дорогому. К своей последней искре жизни, к своему заветному сокровищу, которое он ни за что и никому бы не отдал.
И тут появилась Тварь.
Она соткалась прямо из зловонного тумана у мусорных баков, перегородив единственный выход. Существо было огромным, уродливым, лишенным нормальных человеческих очертаний в этой густой полутьме. Тварь выглядела по-настоящему пугающе: гротескный, изломанный силуэт, покрытый бугристой, влажной кожей, и слепые, провалившиеся внутрь глазницы, источающие первобытный голод. Вместо лица у нее была шевелящаяся щель, из которой вырывалось хриплое, клокочущее дыхание.
Боб замер, судорожно прижав ладонь к карману. Тварь уставилась на него, ее челюсти жутко защелкали, и она попыталась заговорить с ним, издавая зловещие, потусторонние звуки:
— Отдай... — просипела Тварь, и этот мертвенный голос отозвался леденящей вибрацией в зубах Боба. — Отдай мне твою душу... Она согреет меня... Я заберу ее...
— Нет! — закричал Боб. Его собственный голос показался ему чужим, раскатившись по кирпичному колодцу переулка. — Пошла прочь! Тебе это не достанется! Это мое!
Тварь сделала рваный шаг вперед, дергаясь всем телом, словно ее суставы были вывернуты наизнанку. Она разинула пасть, исторгая пугающий, утробный клекот, который складывался в новые зловещие слова:
— Ты все равно мертв... Поделись своей искрой... Она спасет меня... Отдай душу, или я вырву ее сам!
— Убирайся назад в ад! — Боб выставил вперед кулак. Вся его сущность протестовала. Отдать Твари свою душу, свое сокровище, ради которого он терпел эти адские муки? Ни за что. За это стоило биться до самого конца.
Тварь с диким хрипом бросилась на него. Завязалась яростная, безумная схватка.
Что-то острое вонзилось Бобу в бок — он отчетливо услышал влажный всхлип разорванной плоти, но боли не было. Вообще. Боб почувствовал лишь легкий, глухой толчок, словно его мягко ткнули в грудь пальцем. В этот момент в нем проснулась первобытная, нечеловеческая сила. Он почувствовал себя непобедимым, вылитым из стали исполином, защищающим свою жизнь от порождения тьмы.
Тварь отчаянно цеплялась за его куртку, пытаясь залезть когтями в карман, туда, где лежало его сокровище. Она хрипела, плевалась ядом и захлебывалась собственной яростью. С диким ревом Боб схватил Тварь за шею. Она оказалась на удивление хрупкой, но отчаянно извивалась. Когти Твари полосовали лицо Боба, рвали его одежду. Боб наносил удары снова и снова, вбивая чудовище в грязный кирпич стены. Под его кулаками ломались костистые пластины монстра, брызгала темная, почти черная в свете далекого неона жидкость. Он слышал сухой треск собственных пальцев, но это лишь раззадоривало его — его новое тело было неуязвимо.
— Моя... — в последний раз выдохнул Боб, нанося сокрушительный удар сверху вниз.
Тварь затихла, обмякнув у его ног. Мир вокруг Боба окончательно потерял очертания, превратившись в тихое, теплое ничто. Одержав победу и защитив свое сокровище, он обессиленно рухнул прямо на поверженного врага и провалился в глубокий, безмятежный сон.
Боб проснулся на рассвете оттого, что ему было нечем дышать.
Первым вернулось обоняние: резкий, невыносимый запах железа, мочи и дешевого одеколона. Затем пришла боль. Она обрушилась на него сокрушительной лавиной. Каждая мышца горела, лицо ныло от глубоких ссадин, а в боку пульсировала острая, режущая рана от удара «розочкой» — разбитым горлышком бутылки. Правая кисть превратилась в распухшее, синее месиво со сломанными суставами — результат яростных ударов по щербатой кирпичной стене.
Первые бледные лучи утреннего солнца пробивались в тупик переулка, безжалостно обнажая реальность. Боб с трудом разомкнул веки. Глаза были залеплены засохшей кровью. Он лежал на боку, на мокрой, зловонной брусчатке.
Он попытался пошевелиться и наткнулся на что-то мягкое. Память медленно, со скрипом возвращала события ночи. Тварь. Нападение. Драка за самое ценное.
Боб приподнялся на дрожащих локтях и посмотрел вниз.
У его ног, в лужице застоявшейся дождевой воды, смешанной с густой кровью, лежал человек.
Это был молодой парень, не старше двадцати пяти, в грязной куртке из грубого денима. Его лицо превратилось в сплошное месиво из порванной кожи и раздробленных костей. Горло парня было неестественно вывернуто. Остекленевшие, полные невыразимого ужаса глаза смотрели в пустое рассветное небо Нового Орлеана.
Боб в ужасе отпрянул, тяжело дыша, и его спина уперлась в холодный кирпич. Наступило полное, леденящее осознание. Не было никакого чудовища. Ночью в этот безлюдный переулок забрел такой же несчастный, измученный ломкой наркоман. Он увидел Боба, понял, что у того есть товар, и попытался отобрать его Фенциклидин. А его предсмертные хриплые крики о том, что он погибает и просит поделиться, Боб в своем безумии принял за зловещие речи Твари, требующей его душу.
Боб сидел в абсолютной, звенящей тишине рассветного тупика. Его рука судорожно скользнула в карман куртки. Пальцы нащупали крошечный пластиковый пакетик с остатками белого кристаллического порошка.
Надвигалась новая волна ужаса и ломки, но Бобу было уже все равно. Этот груз был слишком тяжел.
Дрожащими, испачканными в чужой крови пальцами Боб разорвал пакетик и жадно вдохнул дозу прямо с ладони. В ту же секунду все сотворенное им ночью перестало иметь какое-либо значение. Страх испарился. Чужая смерть растворилась в блаженной пустоте. Боб откинул голову на окровавленную стену и закрыл глаза, погружаясь в теплое, безразличное забытье.
Где-то далеко, на самой границе его засыпающего сознания, из забытого кем-то на подоконнике первого этажа радиоприемника пробился ровный, монотонный голос диктора:
— ...Экстренный выпуск новостей. Сегодня на рассвете в одном из заброшенных переулков Французского квартала было обнаружено тело мужчины. По горячим следам полиция уже задержала подозреваемого, который находился на месте преступления в состоянии тяжелого наркотического опьянения. Исходя из данных судебно-медицинской экспертизы, один наркоман жестоко убил другого человека. Поводом для конфликта стала неподеленная доза фенциклидина...Но Боб этого уже не слышал. Мир вокруг него окончательно стал легким, звуки радио растянулись в приятный, глубокий гул, а грязные стены переулка начали медленно взлетать в чистое, безмятежное небо Нового Орлеана.

Справка: Фенциклидин (РСР, «Ангельская пыль») — это запрещенный диссоциативный анестетик, полностью блокирующий боль и ломающий связь мозга с телом. В трипе Боб воспринял грязный переулок и хрипящего от ломки человека как логово монстра из-за мощного психоза, а ранение разбитой бутылкой ощутил как «легкий толчок» благодаря глубокому наркозу. Препарат отключает мышечные предохранители организма, что дало Бобу «сверхчеловеческую» силу раздробить кости жертвы и собственные пальцы о кирпичную стену, не замечая этого. В Российской Федерации фенциклидин внесен в Список I Наркотических средств — его оборот полностью запрещен, а употребление ведет к необратимому разрушению психики и уголовной ответственности.