Мы нашли его на чердаке старого дома, который снимали на выходные. «Polaroid 2000», — прочитала Лера, сдувая пыль. Корпус был потёртым, но объектив блестел, как новый. Дима первым решил сделать снимок — просто так, для смеха. Он щёлкнул, и через минуту из аппарата выпала белая карточка. На ней проявилось изображение: разбитая ваза на полу, рядом — осколки.
Мы засмеялись. Через две минуты кот прыгнул на стол, сбросил ту самую вазу, и она разлетелась вдребезги. В точности как на фото. Смех затих.
— Совпадение, — сказал я, но голос дрожал.
Мы решили проверить. Я снял Леру на фоне кухни. На снимке появилось: она стоит с испуганным лицом, а за ней — тень мужского силуэта. Через три минуты в дверь постучал незнакомец, который искал туалет. Он был высоким, и его тень на стене точно совпадала с той, что мы видели на фото. Ничего страшного, но совпадение было слишком точным.
Дима загорелся идеей: «Мы можем использовать это! Сфотографируем что-то, что мы хотим, и это случится». Он сфотографировал пустой холодильник, и через пять минут нам привезли заказ пиццы, который мы не делали. Мы почувствовали силу.
Но Лера предостерегала: «Это неправильно. Мы не знаем, как это работает». Но было поздно — мы начали снимать всё подряд, желая мелких чудес. Деньги под ковриком, билеты на концерт, приглашение на вечеринку. Всё сбывалось.
На четвёртый день я случайно направил камеру на себя и друзей. Вспышка, жужжание. Из аппарата выполз снимок, на котором все мы лежим на полу, с застывшими лицами, в неестественных позах. Мёртвые.
— Это шутка? — спросила Аня, побледнев.
В этот момент за окном пронеслась машина, остановилась у дома. Из неё вышли двое в чёрных костюмах, с бейджиками. Они вежливо постучали и сказали, что разыскивают преступника, который скрывается в этом районе. Мы отделались, но тени на снимке стали реальностью.
Я понял: камера создаёт не то, что мы хотим. Она создаёт то, что мы снимаем. Каждый кадр — это контракт. И теперь у нас есть фото с нашими мёртвыми телами.
— Сожги его, — сказал я, пытаясь разорвать снимок. Но бумага не рвалась. Она была прочной, как металл.
Дима предложил сломать аппарат. Он ударил его о стену — Polaroid остался цел. Тогда я схватил его и побежал в подвал, чтобы утопить в ведре с водой. Но аппарат был сухим, хотя я держал его под водой минуту. Из него выпал новый снимок — я, стоящий с разбитой головой, в том же подвале, где я находился сейчас.
— Это не мы управляем камерой, — прошептала Лера. — Она управляет нами. Мы просто её плёнка.
Она взяла аппарат и направила на себя. На снимке она стояла с улыбкой, живая. Она сказала: «Я хочу изменить будущее. Может, если я сниму себя живой, это отменит смерть». Она нажала кнопку.
В тот же миг аппарат нагрелся и вырвался у неё из рук. На полу лежала стопка снимков — все наши лица, но без жизней. И последний — пустой, белый. Мы поняли: камера исчерпала нас. Мы были последними кадрами, которые она хотела сделать.
Внезапно дверь подвала открылась. На пороге стоял мужчина, который был на первом снимке с Лерой, но теперь он улыбался. В руках он держал точно такой же Polaroid.
— Спасибо, что протестировали мой экземпляр, — сказал он. — Я искал, кто сможет зарядить его. Живые эмоции — лучший аккумулятор. Ваши кадры — это моя коллекция. Теперь вы — часть истории.
Мы застыли, а он щёлкнул нас на свой аппарат. Снимок выпал — на нём мы стояли, как на нашем первом фото, но уже как тени. И когда он ушёл, мы поняли: мы больше не реальны. Мы — только его фотографии, которые он будет показывать на выставках. Живые мёртвые.