Меня зовут Игорь Павлович Пискунов, и я уже тринадцать лет работаю смотрителем на маяке Толбухин, что торчит в Финском заливе, в девяти километрах от Кронштадта. Это искусственный каменный остров, рукотворная плешь среди свинцовой воды, построенная ещё при Петре по указу, который тот нацарапал собственноручно, обмакнув гусиное перо в чернила, а заодно, возможно, и в чью-то кровь, потому что Пётр был человеком широкой души и не менее широких жестов. Так вот, тринадцать лет – срок достаточный, чтобы сродниться с камнем, ветром и одиночеством, и достаточный для того, чтобы забыть, как выглядят живые люди, когда они не приплывают на катере раз в месяц с провизией, сигаретами и свежими сплетнями с большой земли. А три дня назад всё изменилось. Я сижу сейчас в аппаратной, на тридцатиметровой высоте над уровнем моря, и пишу это всё в вахтенном журнале за неимением другой бумаги, потому что если я этого не запишу, то сойду с ума, а если запишу – может, хоть кто-то когда-нибудь поймёт, что тут стряслось, хотя шансов на это, прямо скажем, немного.

Начинать эту историю надо с того, как два месяца назад на маяк пришёл последний катер снабжения. Капитан, рыжебородый мужик по фамилии Боровик, существо на редкость приземлённое и лишённое воображения, выгрузил на причал четыре ящика с консервами, мешок сахара и картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была мокрая, будто её выловили из воды, хотя Боровик утверждал, что получил её на складе в Кронштадте в идеально сухом виде. Я тогда особо не парился– мало ли, конденсат, влажность, Финский залив вообще место сырое, тут даже мысли плесневеют, если их вовремя не проветривать. В коробке оказались новые лампы для линзы Френеля, которые я заказывал ещё в прошлом году, потому что старые начали давать мерцание, видимое невооружённым взглядом, а для судов, идущих по фарватеру, такое мерцание могло обернуться крупными неприятностями. Я человек ответственный, хоть и пью в одну харю, но маяк содержу в порядке, это моя маленькая религия, мой единственный вклад в существование человечества, которое, по большому счёту, давно махнуло на меня рукой.

С этого момента и начинается загадка. Я распаковал коробку, достал лампы. Их было шесть штук, новые, в заводской упаковке, но на стекле каждой из них имелся дефект, будто бы что-то вплавленное в структуру стекла, какой-то тончайший, волосяной узор, который можно было разглядеть только под определённым углом и при хорошем освещении. Я тогда покрутил лампу в руках, пожал плечами и вкрутил первую попавшуюся. Линза ожила, засветилась ровным, ясным светом, и я забыл об этом на целых два месяца. Но сейчас, задним числом, я понимаю, что лампа была катализатором.

Всё началось в ночь с четверга на пятницу. Я сидел в аппаратной, пил чай с ромом – пропорция один к трём в пользу рома, потому что чай я не уважаю – и смотрел в окно на залив. Штормило. Маяк наш – конструкция основательная, каменный мешок, способный выдержать прямое попадание линейного крейсера, но в такую погоду даже он поскрипывал. Луч маяка, вращаясь, выхватывал из тьмы гребни волн, белую пену, косые струи дождя. Картина была монотонной, убаюкивающей, и я уже начал клевать носом, когда в очередном обороте луч выхватил нечто, чего в заливе быть не могло. Прямо по курсу, в ста метрах от каменной гряды, на которую насажен маяк, дрейфовал объект. Я схватил бинокль и припал к холодному стеклу.

Представьте себе несколько тел, спрессованных в единую конструкцию, связанных собственными конечностями, которые удлинились и переплелись, как корни баньяна. Тел, замечу, живых. Они шевелились. Головы – я насчитал шесть голов, хотя мог ошибаться – были повёрнуты в сторону маяка, и мне показалось, что они смотрят прямо на свет. Нет, не показалось. Они именно смотрели. Их лица были разглажены, лишены всякого выражения, но в движении голов было целеполагание, осознанное стремление. И вот этот плот из тел двигался к маяку.

Первой моей мыслью было – белая горячка. Я даже посмотрел на бутылку с ромом, прикидывая, сколько выпил. Но количество было обычным, привычным для организма, который за тринадцать лет научился перерабатывать алкоголь в питательные вещества. Нет, это была реальность. Самая что ни на есть материальная, телесная, волглая реальность, которая медленно, но верно приближалась к моему дому.

Я достал из-под койки карабин, который мне оставил ещё предыдущий смотритель, дед Михеич, уходя на пенсию и в запой одновременно. Карабин был заряжен, маслянист от смазки, и я почувствовал себя чуть увереннее, хотя прекрасно понимал, что стрельба по плоту из спрессованных людей – занятие столь же бессмысленное, сколь и увлекательное. Что может сделать пуля существам, которые уже пережили трансформацию, несопоставимую с жизнью? Я не знал. Проверять не хотелось.

Плот остановился примерно в двадцати метрах от каменного основания маяка, покачиваясь на волнах. Я курил, не отрываясь от окна, считал волны, думал о том, как странно устроен мир, в котором маяк – символ надежды и спасения – становится приманкой для неизвестной херни. В голову лезли всякие умные слова, которые я обычно не использую, вроде "инфернальный" и "хтонический", но единственным по-настоящему точным словом было бы "пиздец". Простое, народное, исчерпывающее.

Спустя некоторое время плот начал распадаться, разбираться на составные части. Тела, из которых он был сложен, начали отделяться друг от друга, падали в воду и плыли к маяку, каждое по отдельности. Я насчитал шесть пловцов. Они двигались неуклюже, но при этом каждое движение было эффективным, они рассекали воду с какой-то неутомимой решимостью. Немного погодя первый из них достиг камней у основания башни.

Теперь о камнях. Маяк Толбухин стоит на гранитном основании, но вокруг него есть узкая полоса насыпи, так называемый "двор", где у меня сарай с инструментами и цистерна с дизелем для аварийного генератора. Чтобы попасть внутрь аппаратной, нужно подняться по наружной винтовой лестнице из кованого железа, которую я, разумеется, заблаговременно заблокировал, опустив нижний пролёт. Но я не учёл одного – что они умеют карабкаться.

Первый пловец выполз на камни. Это был мужчина. Когда-то мужчина. Сейчас это было существо, кожа которого имела консистенцию резины, серую, морщинистую, но при этом туго натянутую на каркас из костей, которые, казалось, могли перестраиваться по желанию владельца. Он стоял на четырёх конечностях, прижавшись грудью к камню, и его голова вертелась на триста шестьдесят градусов, осматривая башню. В тот миг я уже понимал, что эта тварь сейчас начнёт искать путь наверх.

Она его нашла. Вместо того чтобы пытаться лезть на лестницу, существо начало трансформироваться. Его конечности удлинились, истончились, превратились в подобие щупалец с крючковатыми наростами на концах. Он начал вбивать эти крючья в щели между гранитными блоками, в цементные швы, и медленно, сантиметр за сантиметром, пополз вверх по вертикальной поверхности. Это было самое отвратительное зрелище в моей жизни – человекоподобная тварь, ползущая по стене, как насекомое. Остальные пятеро последовали его примеру. Через несколько минут все шестеро висели на стенах маяка на разной высоте, как гроздья какого-то чудовищного винограда.

Вот тут я, признаться, испытал приступ паники. Я метался по аппаратной, хватал то карабин, то ракетницу, то гаечный ключ, и всё это одновременно, отчего становился похож на персонажа комедии с Чарли Чаплиным, нежели на сурового смотрителя маяка, коим я себя привык считать. Но потом я заставил себя успокоиться, сесть на табурет и включить мозги. Мозги включались туго, но всё же включились. Я вспомнил о той самой лампе, которую вкрутил два месяца назад. О дефекте в стекле, похожем на волосяной узор. Может ли быть, что лампа работает как маяк в ином спектре, в ином диапазоне, невидимом глазу, но видимом этим тварям? И если да, то что будет, если я её выключу?

Я бросился к линзовому механизму. Линза Френеля – штука сложная, вращается с помощью часового механизма, который я завожу раз в сутки. Лампа внутри неё горит постоянно, днём и ночью, это закон, это аксиома, это первая заповедь смотрителя: "Да будет свет". Но сейчас, когда на моих стенах висели шесть порождений ночного кошмара, заповедь эту следовало пересмотреть. Я дотянулся до рубильника, отключающего питание лампы, и рванул его вниз. Свет погас, воцарилась кромешная тьма.

Однако твари продолжали карабкаться. Выключение лампы их не остановило, они уже взяли след, и свет им больше не был нужен. Тогда я сделал то, что всегда делаю в критических ситуациях: достал бутылку рома, сделал большой глоток прямо из горлышка и приготовился встречать гостей. Если уж помирать, то с музыкой, а музыка в моём случае – это бульканье жидкости в стеклянной таре.

Первый удар в дверь раздался около полуночи. Дверь в аппаратную – металлическая, корабельная, с герметичным уплотнением, рассчитанная на то, чтобы выдержать и шторм, и прямое попадание волны. Но то, что колотило снаружи, явно не читало техническую документацию. Тяжёлые удары сыпались один и за другим, и в тот момент я представил, как резиновая плоть расплющивается о металл, и меня замутило.

– Уходите, – сказал я двери. – Нету здесь ничего. Маяк закрыт. Санитарный день.

Дверь, разумеется, не ответила. Удары продолжались. Тогда я подошёл к иллюминатору – маленькому круглому окошку из толстенного, армированного стекла, – и выглянул наружу. То, что я увидел, заставило меня отпрянуть и едва не выронить бутылку. На меня смотрело лицо. Вплотную, прижавшись к стеклу всем своим резиновым фасадом. Это была самая отвратительная пародия на человеческое лицо, которую я когда-либо видел. А я, напомню, тринадцать лет живу на маяке и видел всякое. Например, однажды к берегу прибило тушу кита, раздутую до неузнаваемости, с глазами, выеденными чайками, и челюстью, полной живых червей. Так вот, та туша была симпатичнее.

Затем существо начало меняться. Его лицо потекло, черты поплыли, и через полминуты на меня смотрело уже женское, скуластое лицо с тонкими губами и ямочкой на подбородке. Я узнал его. Это была Люда, моя бывшая жена, которая ушла от меня двенадцать лет назад, сказав на прощание, что жить с эмоциональным импотентом невмоготу. Я смотрел на лицо Люды, слепленное из резиновой плоти твари, и чувствовал отвращение перед самим фактом, что моя память, мои личные, интимные воспоминания доступны этой твари, что она копается в моей голове, как в коробке со старыми фотографиями, и выбирает то, что побольнее.

– Не пойдёт, – сказал я. – Люду я не любил. Следующий трюк.

Тварь снаружи будто услышала меня. Удары прекратились. Наступила пауза, которая длилась около получаса. Я сидел на табурете, пил ром и размышлял о том, как странно устроено сознание. Вот, казалось бы, вокруг тебя рушится привычный мир, ты находишься на грани гибели, а твой мозг занят тем, что перебирает старые обиды и сортирует их по степени душевной боли. Очень по-русски. Очень по-человечески. В сущности, вся наша жизнь – это непрерывный процесс пережёвывания прошлых травм, и даже вторжение инфернальных тварей не может его прервать.

Затем в иллюминатор постучали. Я подошёл и увидел ещё одно лицо, на этот раз детское. Мальчик лет семи, вихрастый, с оттопыренными ушами. Это был я. Я в детстве. Тварь скопировала моё лицо, но сделала это неточно. Уши были на месте, вихры торчали как надо, но выражение отсутствовало. Это была посмертная маска, натянутая на чужую, подвижную, мерзкую основу.

– Знаешь что, – сказал я существу, – ты бы лучше потрудилось объяснить, чего тебе надо. Потому что этот паноптикум, конечно, впечатляет, но я человек простой, мне нужны факты. Ты зачем сюда припёрлось? Ты кто вообще?

В ответ маленький Игорёк открыл рот и показал мне язык – длинный, членистый отросток, усеянный мелкими, зазубренными пластинками, как напильник. Этим языком тварь провела по стеклу иллюминатора, и на нём проступила глубокая царапина, как от алмазного резца. Тварь писала, причём выводила буквы задом наперёд, чтобы я мог прочесть их с моей стороны, и этот факт поразил меня больше, чем сам язык-напильник. Существо понимало концепцию письма и концепцию зеркального отображения. Оно было разумным.

Надпись гласила: "НАМ НУЖНО ТЕПЛО".

Я отошёл в глубь комнаты и сел на пол, скрестив ноги, как буддийский монах, коим я никогда не был. Ситуация требовала осмысления. Итак, факты. Факт первый: эти существа не хотят меня убивать, или, по крайней мере, не это является их первоочередной целью. Факт второй: они пришли на свет, но свет, по сути, им не нужен. Факт третий: им нужно тепло. Вывод было несложно сделать, и он оказался до жути банальным. Им холодно.

Я представил себе холод Финского залива в ноябре. Вода – плюс четыре, ветер – двадцать метров в секунду, ледяная крошка в воздухе. Если эти существа – бывшие люди, но лишённые нормального терморегулирования, если их резиновая кожа не держит тепло, то они обречены на медленное замерзание. Маяк для них – источник жизни в самом прямом, физиологическом смысле. Они лезут на маяк просто чтобы согреться. И это, скажу я вам, самое жуткое объяснение из всех возможных. Потому что космический ужас, древнее зло, безымянные твари из иных измерений – это всё абстракции, от которых можно отмахнуться, списать на больное воображение. А потребность в тепле – это реальность, которую понимает любая дворняга, жмущаяся к трубе теплотрассы.

– Тепло, значит, – произнёс я вслух и допил ром. – Тепло я вам дам. Только давайте договоримся о правилах.

Я подошёл к двери и приложил ладонь к холодному металлу. Снаружи было тихо.

– Я сейчас открою, – сказал я. – Но в помещение заходить по одному. Не плеваться своим языком. Не портить имущество. И не принимать облик моих родственников, это невежливо.

Ответа я не ждал, но ответ пришёл. По стеклу снова стали царапать. Когда я присмотрелся, то увидел новую надпись: "СОГЛАСНЫ".

И я открыл дверь, потому что выбор у меня был невелик: либо сидеть и ждать, пока они прогрызут себе путь сквозь стены, либо попытаться договориться и купить себе время. Я выбрал второе, ибо жизнь, даже в самой абсурдной её форме, лучше, чем её отсутствие.

Тварей было значительно больше, чем я думал. Когда я вышел на наружную галерею, опоясывающую фонарь маяка, я увидел, что все стены башни, все каменные уступы, все железные скобы облеплены ими. В заливе дрейфовало ещё несколько плотов, которые медленно приближались. И все они смотрели на меня. Множество лиц, одинаково лишённых выражения, но при этом каждое – уникальное. Я различал стариков и детей, мужчин и женщин, и все они когда-то были людьми. Теперь они являлись чем-то иным, однако человеческая форма сохранялась.

Первой внутрь вошла та самая тварь, что была моим двойником. Она двигалась осторожно, почти крадучись, и я заметил, что её тело подрагивает. От холода. Действительно, холода. Конечности посинели, резиновая кожа пошла пятнами, похожими на трупные. Она проскользнула в аппаратную и сразу же прижалась к батарее отопления, трубе, идущей от дизельного котла. Затем замерла, прикрыв свои нечеловеческие глаза. За ней последовали другие. Они вползали в помещение, заползали на койку, на стол, на шкаф с инструментами, и везде, где только можно, прижимались к источникам тепла: трубам, радиаторам, даже к корпусу котла. Они не обращали на меня внимания. Я был для них просто смотрителем маяка, который предоставил им убежище. Как будто я держал гостиницу, а они были постояльцами, только очень, очень странными.

Я сидел на своём табурете и курил, наблюдая за этим паноптикумом. Они лежали вповалку, медленно дышали и от их тел шёл пар. Они отогревались. И когда они отогревались, их плоть становилась более податливой, более человеческой. Черты лиц приобретали осмысленность. Один из них, пожилой мужчина с остатками морской формы на плечах, даже открыл глаза и посмотрел на меня осознанно, по-настоящему, с той искрой, которая отличает живое от неживого.

– Спасибо, – произнёс он одними губами, но я понял. Я кивнул. – Не за что. Отопление по расписанию.

Так прошла ночь. Утром они ушли. В какой-то момент встали, один за другим, и начали вытекать из аппаратной, спускаться по стенам, исчезать в серой, предрассветной воде. Я вышел на галерею и смотрел им вслед. Они уплывали в сторону открытого моря, где над горизонтом вставало холодное ноябрьское солнце. Я не знаю, куда они держат путь и зачем. Может быть, они мигрируют, как птицы. Может быть, ищут ещё какой-то источник тепла. А может, просто плывут умирать, потому что их существование – это сплошное, бесконечное умирание, растянутое на недели и месяцы.

Когда я вернулся в аппаратную, то первым делом посмотрел на лампу. Узор внутри стекла изменился: волосяные линии сложились в другой рисунок, напоминающий карту звёздного неба. Я не стал её выкручивать, оставил всё как есть.

Сейчас я сижу и дописываю эту запись. Снабжения не было уже два месяца. Рация молчит. Еды осталось от силы недели на две. Но я не боюсь. Потому что теперь я знаю: маяк – это перевалочный пункт. Хоспис для существ, которые ещё не умерли, но уже перестали быть людьми. И пока я здесь, пока крутится линза и горит свет, они будут приплывать. Они будут заползать на мои стены, царапать слова на моих окнах и просить тепла. И я буду давать им это тепло, потому что я – смотритель маяка, и это моя работа. Не самая худшая работа в мире, если подумать. По крайней мере, платят хорошо.

Ах да! Платят? Судя по всему, платить уже некому. Ну и ладно. Зато у меня есть цель. И это, скажу я вам, дорогого стоит.