После того как я застрелил Серёгу, мир вокруг не просто замолчал он выключился. Звук выстрела ещё долго стоял в ушах, превратившись в тонкий, сверлящий писк, а я всё сидел на земле, сжимая пистолет так сильно, что пальцы онемели. Кровь Серёги медленно, капля за каплей, уходила в этот проклятый серый мох. Знаешь, что самое странное? Она не растекалась лужей. Мох впитывал её, как губка, и через полчаса на месте, где лежала голова моего лучшего друга, осталось только бурое пятно, которое быстро тускнело.

Я сидел так до тех пор, пока тени от деревьев не стали длинными и уродливыми, похожими на чьи-то костлявые руки. Время здесь сдохло. Навигатор показывал какую-то дичь, цифры на часах прыгали, как безумные. Я просто смотрел в одну точку. В голове было пусто, как в брошенном доме. Ни мыслей, ни слёз, ни даже страха только одна сплошная, липкая депрессия, которая весила тонну и не давала мне даже пошевелиться.

Первые три дня я провёл в оцепенении. Я не заходил в палатку не мог, там всё напоминало о них. Я спал прямо на капоте машины, свернувшись калачиком, как побитый пёс. Проснусь, похожу по поляне, пну колесо заглохшей «Нивы», посмотрю на пустые бутылки из-под пива... и снова ложусь. Лес вокруг стоял стеной. Ни ветра, ни щебета птиц, ни шороха мышей. Абсолютный вакуум. Я начал разговаривать сам с собой, просто чтобы слышать хоть какой-то звук.

— Ну что, Саня, — шептал я, глядя на свои грязные ногти. — Докатались? Хорошее место, тихое. Никто не мешает.

На четвёртый день я решил, что надо их похоронить. Это была тупая идея, но мне казалось, что если я их закопаю, то этот морок пройдёт. Я взял свой охотничий нож тот самый, с зазубринами на обухе и выбрал место рядом с сосной. Стал копать. Нож вошёл в землю на пару сантиметров и с противным лязгом обо что-то ударился. Я подумал корень. Переместился на метр. Опять лязг.

Я озверел. Стал копать руками, рвать этот чёртов серый мох пальцами. Под тонким слоем органики была не земля. Там была какая-то смесь спрессованной пыли, металлической стружки и чёрных, твёрдых, как арматура, корней. Через час мои руки превратились в кровавое месиво. Ногти были сорваны до мяса, под ними забилась эта чёрная металлическая пыль. Я выл от бессилия, глядя на ямку глубиной с ладонь.

— Не хотите, да?! — орал я лесу. — Не хотите принимать?!

Я психанул. Стал кидаться камнями в деревья, пока окончательно не выбился из сил. Похороны отменились. Я просто накрыл тела парней их же куртками, чтобы не видеть их остекленевших глаз, и вернулся к машине.

Голод пришёл на пятый день. Сначала это было просто неприятное сосание под ложечкой, но к вечеру живот начало скручивать так, будто там поселился живой зверь, который грызёт меня изнутри. Еды не было совсем. Мы ведь планировали вылазку на сутки, ну, максимум на двое. Все запасы пара пачек чипсов и консервы ушли в первый же день этого ада. Я нашёл в рюкзаке пустую банку из-под тушёнки, выскреб пальцем жир, который уже начал вонять, и съел его. Это было мало. Очень мало.

Жажда была ещё хуже. Вода в баклажках закончилась. Я попробовал лизать росу с листьев, но она была горькой и отдавала бензином. На шестой день я сломался. Я сделал то, о чём раньше даже думать боялся. Я стал пить свою мочу. Первый раз меня вырвало почти сразу тёплая, едкая жидкость просто не лезла в горло. Но потом инстинкт пересилил брезгливость. Я пил, закрывая глаза, стараясь не чувствовать этот солоноватый вкус аммиака. Это не спасало, от мочи пить хотелось ещё сильнее, но это хотя бы давало иллюзию жизни.

Потом я вспомнил про медведя.

Ту тварь-мутанта, которую мы забили у озера. Этот огромный ком неправильной плоти лежал на берегу уже неделю. Самое странное он не гнил. Над ним не летали мухи, его не трогали птицы. Он просто лежал, огромная серая гора шерсти и мышц, пахнущая озоном и старой смазкой.

Я поплёлся к озеру. Ноги едва слушались, голова кружилась, перед глазами плавали красные пятна. Я подошёл к туше. Достал нож. Руки дрожали так, что я едва не выронил его.

Я вскрыл его брюхо. Внутри не было кишок в привычном понимании. Там было что-то похожее на переплетённые провода, залитые серой слизью, и куски плотной, волокнистой ткани, напоминающей мясо. Я отрезал приличный кусок. Он был тяжёлым и холодным.

Я развёл костёр. Использовал остатки бензина из канистры, жёг свои же вещи, чтобы огонь не погас. Жарил это «мясо». Оно не шкварчало, оно плавилось. Вонь стояла невыносимая как будто кто-то жжёт старые покрышки и поливает их формалином. Но когда я откусил первый кусок, мне было плевать. Я жрал. Жрал, давясь, захлёбываясь слюной и слезами. На вкус это было как резина, пропитанная ржавчиной, но мой желудок принял это.

Я питался этим существом неделю. Каждый день я отрезал новые куски. Я заметил, что моё тело начало меняться. Кожа стала какой-то серой, нездоровой, а пот начал пахнуть так же, как этот медведь тухлым электричеством. Я перестал быть Сашей. Я стал просто желудком, который бродит по этому мёртвому лесу.

Через неделю от медведя остались только кости странные, белые, похожие на обломки пластиковых труб. Голод утих, но на смену ему пришло безумие. Одиночество начало плавить мне мозг. Мне начало казаться, что друзья шепчутся за моей спиной. Я оборачиваюсь никого. Только куртки на телах шевелятся от ветра, которого на самом деле нет.

— Хватит! — закричал я однажды утром. — Хватит на меня смотреть!

Я решил избавиться от тел. Раз земля их не принимает, значит, их примет озеро. Оно было совсем рядом — кроваво-красное, густое, без единой морщинки на поверхности.

Я начал таскать трупы. Это была самая жуткая работа в моей жизни. Первой была Маша. Она была лёгкой, почти невесомой, но когда я взял её за руки, её голова безжизненно откинулась назад, и я чуть не потерял сознание от ужаса. Я тащил её по серому мху, и её пятки оставляли борозды, которые тут же затягивались.

— Прости, Маш... так будет лучше... — шептал я, задыхаясь.

Я дотащил её до берега и толкнул в воду. Она ушла в красную жижу с тихим хлюпаньем. Ни кругов, ни брызг. Озеро просто поглотило её. Потом был Ваня. Этот здоровый кабан весил центнер. Я тащил его почти час, обвязывая его ноги ремнями. Его голова глухо билась о корни деревьев бум, бум, бум и каждый этот звук отдавался у меня в зубах.

Когда последний Серёга скрылся под красной водой, я рухнул на песок. Я был выжат досуха. Руки в мозолях, одежда в крови и грязи. Я смотрел на озеро и чувствовал странное облегчение. Теперь я один. Совсем один.

Я вернулся в лагерь, залез в спальник и провалился в тяжёлый, чёрный сон. Я думал, что на этом всё кончится. Но озеро не просто принимает дары. Озеро это огромный желудок, который переваривает не только плоть, но и память.

Проснулся я от шёпота.

Сначала подумал всё, приехали, окончательно чердак потек. Звук был тихий, как будто сотня змей ползает по сухому листу, но в этой тишине он бил по ушам, как набат. Я открыл глаза. Было раннее утро, хотя в этом месте утро от вечера отличалось только оттенком серости на небе. Туман стоял такой густой, что я едва видел свои собственные сапоги.

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

Звук шел со стороны озера. Тяжелый, мокрый, как будто кто-то вытаскивает огромный кусок сырого мяса из ведра со слизью. Я поднялся, ноги подгибались, в голове шумело. Дошел до берега и... я даже не знаю, как это описать, чтобы не стошнило прямо сейчас.

Из красной воды медленно, с тягучим хрустом и чавканьем, выползало нечто. Это был Шар. Огромный, метра три в диаметре, пульсирующий ком из человеческой плоти. Я увидел их. Всех семерых. Это не были отдельные тела они были сплавлены в одну массу, перекручены, спрессованы так, что рука одного торчала из груди другого, а ноги переплелись в какой-то чудовищный узел. Головы моих друзей торчали из этого кома в разные стороны, их глаза были широко открыты и затянуты той же алой пленкой, что и поверхность озера. Шар медленно выкатился на серый мох, оставляя за собой широкий, дымящийся след кровавой пены.

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле. А потом Шар заговорил.

Это не был крик. Это была запись. Монотонная, лишенная эмоций, но голоса были их. Моих друзей. Голоса, которые я знал всю жизнь, теперь звучали из этой мясной горы.

— «Саша увидел поворот. Он сказал, что так будет быстрее. Мы свернули», — это был голос Ани. Холодный, как лед.

— «Дорога стала совсем плохой. Машина начала дергаться. Навигатор показывал пустоту. Нам стало страшно», — подхватил голос Вани.

— «Мы вышли из машины. Лес был мертвым. Серёга сказал, что нам не стоит здесь оставаться, но мы уже не могли повернуть назад», — прошептала Маша.

Они не общались со мной. Они даже не понимали, что я стою рядом. Этот Шар просто воспроизводил нашу историю, секунда за секундой, с того самого момента, как мы совершили ту роковую ошибку на шоссе. Каждая мелочь, каждое слово, которое мы бросили в пустоту, теперь возвращалось ко мне из этого пульсирующего кошмара.

А потом начались смерти.

— «Оно вышло из озера. Огромное, серое. Аня не успела отскочить. Оно просто накрыло ее», — голос Димы звучал так, будто он читает отчет о закупке запчастей.

— «Я чувствовал, как кости лопаются. Было темно и пахло железом. Никто не слышал мой крик», — это уже сама Аня рассказывала о том, как ее рвали на части.

Шар пульсировал в такт их словам, красная слизь стекала с него на землю, и мох под ним начинал шипеть. Я сидел на коленях в метре от них и слушал. Слушал, как умирал Ваня, как горела Катя, как щупальца утягивали Диму. Весь этот ад, который я пытался забыть, теперь крутился на бесконечном повторе.

Прошло три дня. Я не мог уйти. Лес вокруг словно сдвинулся, превратившись в лабиринт, который всегда выводил меня обратно к Шару. Голод вернулся. Но медведя больше не было. Был только этот ком.

Я подошел к нему на четвертый день. Мой рассудок к тому моменту уже окончательно сдался. Я смотрел на Шара и видел не друзей, а ресурс. Еду. Шар регенерировал прямо у меня на глазах отрезанные или оторванные части плоти нарастали заново, покрываясь металлической коркой.

Я достал нож. Нож вошел в тело Шара легко, как в масло. Из раны не потекла кровь потекла какая-то густая розовая жидкость, пахнущая машинным маслом и медью. Я отрезал кусок. Шар даже не вздрогнул, он продолжал голосом Серёги рассказывать о том, как я выстрелил ему в голову.

Я жарил это мясо на костре из остатков наших вещей. Ел и плакал. Вкус был отвратительный ржавое железо, смешанное с сырой, волокнистой плотью. Но это давало силы. Я жил так неделю. Я стал частью этого Шара. Моя кожа посерела, от меня разило этим озерным металлом, а мысли стали такими же вязкими, как эта красная вода.

В какой-то момент я понял, что больше не могу. Слышать их голоса, жевать их плоть это не было выживанием. Это был ад, растянутый во времени.

— Хватит! — заорал я, бросаясь в озеро. — Забирай меня! Сделай меня частью этой херни!

Вода была теплой и тяжелой. Она не пускала меня на дно, она облепляла тело, как кокон. Я барахтался, глотал эту кровавую жижу, чувствуя, как она обжигает легкие. А потом свет погас.

Я очнулся в белой комнате. Идеально белой. Ни углов, ни теней, ни мебели. Только пол, стены и потолок, светящиеся мертвенным, стерильным светом. Здесь пахло больницей и озоном. Тишина была такой абсолютной, что я слышал, как течет кровь в моих жилах.

— Объект 01. Саша. Статус: активен. Порог распада: достигнут.

Голос шел отовсюду. Холодный, синтетический, лишенный малейшего намека на человечность. Это не был бог. Это была машина.

— Где я?! — закричал я, озираясь. В руке я все еще сжимал свой окровавленный нож.

— Вы находитесь в зоне обработки данных. Данные о предельном психологическом разложении и биологической адаптации к среде Алого озера собраны.

Я понял всё. Медведь, терминатор, шар из друзей всё это было тестом. Мы были просто материалом. Крысами в лабиринте.

— Вы убили их... — прошептал я. — Вы превратили их в это мясо... ради данных?

— Согласно протоколу, субъекту предоставляется право на финальное сообщение. Что вы хотите передать внешнему миру перед неизбежной дезинтеграцией вашей биологической оболочки?

Я посмотрел на свои серые, костлявые руки. На нож. На бесконечную белизну вокруг.

— Передайте им... — мой голос сорвался на хрип. — Передайте, что это ад. Что всё, что рассказывало то существо на берегу это правда. Каждое слово. Мы умирали в муках ради вашего интереса. Весь этот поход, всё это Алое озеро это просто одна большая гребаная херня. Бред и сюр.

В стене открылась ниша, там была единственная черная кнопка. Я подошел и ударил по ней ладонью.

Вспышка.

Я открыл глаза. Холодный мох. Запах ржавчины. Серое небо.

Я снова был на берегу. Шар сидел рядом, пульсируя, и его голоса продолжали свой бесконечный цикл.

— «...Саша нажал на кнопку. Он надеялся, что это конец, но система просто перезапустила цикл», — это сказал голос Кати.

Я замер. Белая комната не была спасением. Она была частью эксперимента. Они вернули меня обратно, чтобы посмотреть, что я буду делать теперь, когда знаю правду. Озеро не отпустит меня. Оно будет держать меня здесь, пока я не стану таким же комом плоти, пока не срастусь с ними в один бесконечный рассказ.

Я посмотрел на Шар. Маша, Серёга, Ваня... они смотрели на меня своими мертвыми глазами.

— Нет, — сказал я. Голос мой был уже не человеческим, в нем слышался металлический скрежет. — Я не буду частью вас.

Я не хотел больше слушать. Не хотел больше чувствовать вкус железа. Если это ад, то я единственный, кто может его закрыть.

Я взял нож. Тот самый нож, которым я ел своих друзей. Приставил его к горлу. Холод стали был единственным честным чувством в этом месте.

— Всем пока, — прошептал я.

Я нажал на нож. Резкая, обжигающая боль. Я почувствовал, как горячая кровь густая, пахнущая медью хлынула мне на грудь. Я падал назад, в мягкий серый мох, и мир вокруг начал стремительно чернеть.