Стекло с моей стороны наполовину затянуло инеем. Я тер его рукавом кожанки, чтобы видеть хоть что-то в серых сумерках. Снаружи бесился февральский ветер, бил в лобовуху мокрым снегом. Под колесами нашей девятки чавкала каша из грязи и мазута.

В салоне воняло табаком Прима, разлитым на коврик кофе и старой обивкой сидений. Саня сидел рядом. Он не прикуривал, просто щелкал зажигалкой. Чирк, чирк, чирк. Смотрел на огонек. Перед ним на коленях лежала папка. Семь фотографий девчонок. Все молодые, все беременные. Пропали прямо с улиц за последний месяц.

— Слышь, Игорь, — Саня заговорил тихо. — А если Павлов погнал? Ну, заклинило мужика. Три года он за этой сектой бегал. Его в отделе сказочником называют.

Я затянулся сигаретой. Дым обжег горло.

— Павлов не идиот. Видел записи с камер у магазина? Серый фургон, номера в грязи. Он же стоял у дома третьей девчонки. И след ведет сюда, на промзону. К этому мясокомбинату.

Я кивнул на окно. Из тумана вылезла бетонная глыба. Ржавая колючая проволока по верху забора. Окна выбиты. Здание стояло молча, но от него шла тяжелая тишина. От такой тишины обычно хочется либо орать, либо валить подальше.

— Павлов сказал, будет ждать у заднего входа, — я свернул на грунтовку. Гравий забарабанил по днищу машины. — Сказал, если увидим движение, сразу свистеть по рации. Но рации тут только шум ловят. Стены слишком толстые.

Мы встали в пятидесяти метрах от входа. Я заглушил мотор. Слышно было только, как остывает железо. Дзинь, дзинь. Я вытащил ключ из зажигания и сунул в карман. В машине сразу стало холодно.

— Стволы проверь, — я достал свой ПМ.

Металл был ледяной. Я выщелкнул магазин. Семь патронов, восьмой в патроннике. У Сани тоже лязгнул затвор. Мы вышли из машины. Ветер сразу залез под куртку. Под ногами хрустел битый кирпич и лед. У входа в административный корпус я замер и посветил фонариком вниз.

— Смотри, — я ткнул пальцем в грязь.

Свежие следы шин. И рядом отпечатки ног. Много людей зашли внутрь. Шли плотно, строем. Будто под конвоем.

Мы влезли в щель между тяжелыми железными дверями. Внутри пахло сыростью и чем-то сладким, тошнотворным. Фонарик выхватил гору мусора у входа. Пустые бутылки, обрывки газет и женская туфля. Одна. Красная. Совсем новая, даже подошва не стерта.

Мы пошли по коридору. На стенах висели старые плакаты по технике безопасности. Осторожно с электропилой. Берегите руки. В свете фонаря они смотрелись как издевка. С потолка свисали куски изоляции. Где-то в глубине здания гудела труба, протяжно и нудно.

— Тише ты, — я придержал Саню за плечо, когда он задел ногой какую-то жестянку на полу.

Звук полетел по пустому коридору, отражаясь от голых стен. Мы замерли. Я выключил фонарь. Секунд десять мы просто дышали в темноте. Из глубины подвала донесся звук. Глухой стук. Бум... Бум... Бум... Будто кто-то бьет тяжелым молотком по куску сырой резины. И вслед за этим гул мужских голосов. Они не пели. Они будто вбивали слова в бетон. Монотонно, на языке, от которого начали ныть зубы.

Я снова включил свет. Луч выхватил лестницу вниз. Ступеньки были скользкие, в каком-то склизком налете. Я почувствовал, как по спине течет холодный пот. Хотя в здании был мороз.

— я кивнул на пролет. — Там стены метровые. Если бы не наводка Павлова, мы бы их до лета не нашли.

Мы начали спускаться. Ноги стали тяжелыми, каждый шаг давался с трудом. Чем ниже шли, тем сильнее воняло. Теперь к сладкому запаху примешался запах хлорки и жженой шерсти. Стук внизу стал таким громким, что вибрировал в груди.

Я сжал пистолет так, что пальцы побелели. В голове крутилась только одна мысль. Лишь бы успеть. Лишь бы они были еще живы. 

— На счет три вылетаем, — я прижался к косяку последней двери.

Дверь была тяжелая, стальная, в масляных пятнах. Из-за неё шел тусклый желтый свет. Саня кивнул. Глаза у него были круглые, зрачки расширились. Он перехватил ПМ двумя руками.

Один. Два. Три...

Я толкнул тяжелую железную дверь плечом. Она поддалась с противным скрежетом, который эхом ударил по бетонным стенам. В нос сразу шибануло вонью. Это был запах крови, дешевой хлорки и чего-то едкого, от чего заслезились глаза.

Зал был огромный. Бывший морозильный цех. На потолке еще висели ржавые рельсы для туш. По центру горели керосиновые лампы, их тусклый желтый свет дрожал, выхватывая из темноты семь фигур в черных мешковатых робах. Сектанты стояли кругом. У каждого в руках было что-то тяжелое. Ремни, обрывки цепей или просто толстые палки.

По краям этого круга, прикованные к тем самым крюкам на потолке, висели семь женщин. На них были серые казенные сорочки. Животы у них были огромные, неестественно круглые, кожа натянулась так сильно, что казалась прозрачной и синей под светом ламп.

Сектанты не молились. Они били их. Один замахивался ремнем и с оттяжкой бил женщину по плечам. Другой тыкал палкой в бок. Это не было похоже на избиение ради удовольствия. Женщины не кричали. Они только хрипели, выгибаясь на цепях при каждом попадании. Их лица были превращены в кашу из кровоподтеков, глаза заплыли.

— Всем лежать! ОМОН! Руки за голову, суки! — я заорал так, что горло обожгло.

Я выстрелил в потолок. Грохот в бетонном мешке был такой, что заложило уши. Пуля выбила крошку из перекрытия, и она посыпалась вниз. Сектанты замерли. Они не разбежались. Они просто остановились и медленно повернули головы в нашу сторону.

— Всем на пол, быстро! — Саня выскочил из-за моей спины, держа ПМ двумя руками. — Мордой в бетон, уроды!

Один из них, высокий, с длинной нечесаной бородой, сделал шаг вперед. Его руки были в темных пятнах.

— Вы всё испортили, — голос у него был сухой, как треск веток. — Боль это замок. Мы держим дверь закрытой. Вы её сейчас открываете.

— Завали хлебало и на землю упал! — Саня подлетел к нему и с размаху впечатал рукоятку пистолета в переносицу.

Раздался хруст. Сектант рухнул на колени, закрывая лицо руками. Кровь брызнула на его черную робу. Остальные шестеро, увидев это, медленно опустились на пол. Они не сопротивлялись. Они просто легли, положив ладони на затылок. Но они продолжали шептать. Сотни слов сливались в один противный зуд.

— Андрей, вяжи их! — крикнул я стажеру. — Саня, к девчонкам!

Я подошел к ближайшей женщине. Она висела на цепях, голова бессильно упала на грудь. Я посветил фонарем ей в лицо. Кожа была бледная, почти белая. Губы потрескались. Она едва дышала.

Саня уже возился с замками у соседней заложницы. Лязг металла о металл казался здесь слишком громким.

— Игорек, тут ключи нужны, — Саня обернулся к лежащим на полу. — Слышь, бородатый, где ключи от кандалов?

Старый сектант приподнял окровавленную голову. Он смотрел не на Саню, а на живот той женщины, которую мы собирались отцепить первой.

— Не трогайте их, — прохрипел он. — Пока им больно, они спят.

Я подошел к нему и с силой наступил берцем на пальцы. Сектант даже не пикнул.

— Где ключи, я спросил? — я прижал ствол к его уху.

Он молча указал на деревянный ящик в углу. Я кивнул Андрею, и тот метнулся за связкой.

В зале стало подозрительно тихо. Сектанты перестали шептать. Они просто лежали и ждали. Я посмотрел на женщин. Семь теней на фоне серых стен. Они висели неподвижно, но я кожей чувствовал, как воздух в подвале густеет. Запах хлорки исчез. Теперь воняло тухлым мясом и чем-то сладким, как в морге.

Андрей прибежал с тяжелой связкой ключей. Его руки дрожали.

— Товарищ лейтенант, там в ящике... там скальпели были. И иглы. Они их не просто били, они их зашивали.

Я не ответил. Я смотрел на Саню. Он уже подобрал нужный ключ и вставил его в замок на запястье первой девушки. Щелчок. Один зажим раскрылся. Цепь с грохотом упала на пол.

Женщина не шевельнулась. Саня подхватил её под мышки, чтобы она не рухнула.

— Тихо, маленькая, — бормотал он, стараясь действовать аккуратно. — Всё закончилось. Сейчас врачи приедут, всё будет нормально.

Он разомкнул второй замок. Девушка обмякла и сползла по его рукам на бетонный пол. Саня уложил её на бок. Она была легкая, как скелет.

И тут звук ударов капель о бетон прекратился. В зале наступила абсолютная тишина. Я слышал только, как бешено стучит мое сердце и как тяжело дышит Саня. Сектанты на полу одновременно затаили дыхание.

Я перевел луч фонаря на живот лежащей девушки. Под тонкой тканью сорочки что-то зашевелилось. Медленно, плавно. Как будто внутри неё провернулся большой валун.

— Саня, отойди от неё, — я сам не узнал свой голос. Он стал тонким и чужим.

— Чего? — Саня обернулся ко мне, вытирая пот со лба. — Ей плохо, Игорек, надо пульс проверить.

Живот женщины вдруг дернулся вверх. Кожа натянулась треугольником, изнутри что-то острое проткнуло плоть. Без крови. Ткань сорочки просто разошлась, как гнилая мешковина. Раздался сухой треск, похожий на звук ломающегося сухостоя в лесу.

Из темноты под ее ребрами высунулась первая лапа. Длинная, серая, с тонкими костлявыми пальцами. У нее было слишком много суставов. Она вцепилась в бетонный пол, царапая его длинными черными когтями.

— Назад! — заорал я, хватая Саню за шиворот.

Но было поздно. Женщина на полу открыла рот. Из её горла вырвался не крик. Из неё вылетел голос Сани. Громкий, четкий, спокойный голос моего напарника:

— Саня, отойди от неё...

В ту же секунду из женщины выскочила тень. Серая, юркая, обвешанная ушами по всей спине. Ушастая тварь. Она прыгнула на Андрея прежде, чем тот успел вскинуть автомат.

Раздался хруст костей. Андрей даже не успел вскрикнуть. Тварь вцепилась ему в лицо и рывком утянула его за бетонную опору. Мы услышали только глухой удар тела о стену.

— Огонь! — я нажал на спуск, целясь в темноту.

Вспышки выстрелов разорвали полумрак. В этом мерцании я увидел, как остальные шесть женщин начали выгибаться дугами. Цепи на их руках лопались, как нитки. Рядом с Саней одна из заложниц просто взорвалась изнутри, превращаясь в груду костей и бронированного панциря. Нечто поднималось на ноги, и его костяные лезвия скребли по полу.

В зале начался ад. Сектанты вскакивали, пытаясь убежать. Первая же костяная лапа того существа снесла голову бородатому старику, как спелый арбуз.

— К стене! — я схватил Саню за плечо, оттаскивая его в нишу за колонной. — Саня, стреляй в тех, что поменьше!

Я видел, как черная жижа уже ползет по потолку прямо над нами. Гнойник, раздутый и мерзкий, медленно переваливался в сторону выхода, перекрывая нам путь.

В зале стоял такой невообразимый грохот, что я перестал слышать собственные мысли. ПМ в руке превратился в раскаленный кусок железа, который при каждом выстреле больно сушил ладонь. Вспышки выбивали из темноты рваные кадры: брызги бетона, куски черных роб и извивающиеся тени на стенах. Я палил в сторону этих тварей, но пули будто уходили в пустоту или со звонким рикошетом улетали в темноту, высекая искры из ржавых рельсов на потолке.

Саня оказался ближе всех к той жирной, раздутой туше, что перегородила единственный выход из подвала. Тварь медленно перекатывалась с боку на бок, пульсируя всеми своими гнойными наростами, из которых сочилась мутная сукровица. Саня орал что-то нечленораздельное. У него просто сорвало резьбу от увиденного, нервы сгорели за секунды.

— Сдохни, мразь! Сдохни! — он вытянул руку вперед, почти касаясь стволом серой кожи урода, и всадил в него всю обойму до последнего патрона.

Я стоял шагах в пяти позади него, как раз за выступом массивной бетонной колонны. Успел только крикнуть: «Саня, назад!», но голос потонул в общем гуле. Последняя пуля, выпущенная Саней, с хлюпающим звуком пробила самый крупный пузырь на боку твари.

Раздался хлопок, похожий на взрыв покрышки у груженого самосвала. Из пробитого бока твари во все стороны ударил фонтан серой жижи и густого, ядовито-желтого пара. Саня стоял в самом эпицентре этого облака. Его накрыло с головой, как густым саваном. Он выронил пистолет, который со звоном ударился о бетон, и мертвой хваткой схватился за собственное лицо. Его крик захлебнулся за долю секунды раскаленный газ выжег ему легкие и глаза мгновенно. Я видел через пелену пара, как кожа на его кистях пошла крупными волдырями и начала чернеть прямо на глазах, сползая лохмотьями.

Меня обдало только самым краем этой едкой волны. Я успел нырнуть за колонну и до боли в пальцах прижать к лицу полу своей кожанки. Вонь была такая нестерпимая, что желудок скрутило спазмом, а в горле встал ком. Я сидел в этой вонючей, оседающей пыли, сжимая в руке бесполезный ствол с пустой обоймой, и слушал, как Саня в последний раз судорожно дернулся на бетоне, заскреб ногтями по камню и затих навсегда.

В этот момент за моей спиной раздался отчетливый шорох. Я резко обернулся, пытаясь перезарядиться, но пальцы онемели от холода и адреналина, патроны рассыпались по полу с сухим стуком.

Из густой тени за горой старых ящиков вышла та серая тварь. Та самая, чья спина была усеяна ушными раковинами. Она двигалась неестественно плавно, переставляя длинные, похожие на паучьи лапы конечности. Она не прыгнула и не зарычала. Она просто остановилась в паре метров от меня и медленно наклонила голову набок, будто прислушиваясь к моему бешеному пульсу, который колотил в ушах как набат.

И тут она заговорила. Голос был один в один как у Сани. Та же характерная хрипотца, та же привычка немного растягивать гласные, но это не было повторением. Тварь владела этим голосом, она осознанно выбирала слова.

— Зря ты его не остановил, Игорек, — произнесла тварь, и от этого звука у меня волосы на затылке встали дыбом. — Саня так хотел стать героем. А теперь он здесь. Совсем один в этой липкой темноте. Слышишь, как ему страшно? Как он зовет тебя?

Тварь приоткрыла пасть, и из её беззубого рта потекла густая черная слюна, капая на пол. Она сделала пробный шаг вперед, царапая бетон длинным, загнутым когтем.

— Ты будешь следующим, лейтенант. твой голос, Он мне очень нравится. Такой... уверенный. Такой командный.

Я вскинул пистолет, лихорадочно пытаясь загнать патрон, но механизм заклинило. Тварь издала сухой, трескучий звук, подозрительно похожий на издевательский смешок. В одно мгновение она прыгнула на стену, пробежала по потолку, игнорируя гравитацию, и нырнула в узкий зев вентиляционной шахты. Грохот железа и скрежет когтей уходил всё дальше и дальше вглубь заброшенного здания.

В зале наступила оглушительная тишина. Желтый пар медленно оседал на трупы. Из семи сектантов в живых остался только один тощий парень с безумным взглядом, который забился в узкую нишу под щитком и скулил, закрыв голову руками. Остальных просто перемололи в фарш их же «дети», когда вырывались наружу.

— Товарищ лейтенант... живой? — раздался надтреснутый хрип со стороны лестничного пролета.

Я обернулся, едва не выстрелив на звук. Из темноты коридора, шатаясь и задевая плечом косяк, вышел Андрей. Он выглядел как выходец с того света: лицо залито темной кровью, правое плечо неестественно опущено, куртка превратилась в лохмотья. Но в левой руке он намертво сжимал свой укороченный АК, костяшки пальцев побелели.

Он подошел к той костяной твари, что еще бессильно скребла лезвиями по полу у стены, и просто раздавил её голову тяжелым берцем. Потом он перевел взгляд на то мерзкое месиво, что осталось от Сани.

— Саня... всё? — Андрей почти потерял голос, он просто шелестел связками.

Я молча кивнул, чувствуя, как внутри всё выгорело дотла. Осталась только звенящая пустота.

— Андрей, бери этого, — я указал на дрожащего сектанта. — Вставай, урод! Будешь говорить всё, что знаешь. Кто вы такие, и как убить тех, кто ушел.

Я подошел к сектанту, грубо схватил его за шкирку и рывком поднял на ватные ноги. Тот даже не пытался сопротивляться, его глаза блуждали где-то в другом измерении. Я не чувствовал к нему жалости, только холодную ярость. Я сжимал его локоть так, что слышал хруст кости под робой. Мне нужны были ответы, потому что трое из этих порождений ада сейчас были на свободе.

Мы двинулись к выходу, спотыкаясь о куски бетона и гильзы. Я, раненый стажер и наш единственный свидетель. Позади остался ледяной подвал, заваленный трупами женщин, фанатиков и моего лучшего друга.

Когда мы наконец вышли на улицу, морозный февральский воздух больно ударил в лицо, заставляя легкие гореть. Утро было серым, тяжелым и окутанным густым туманом. Машины Павлова на пустыре не было. Только пустая дорога, заваленная снегом, и бесконечная тишина промзоны.

Но в этой тишине, где-то далеко впереди, со стороны первых жилых пятиэтажек, снова послышался голос Сани. На этот раз он не просил помощи и не издевался. Он просто позвал, отчетливо и громко:

— Игорек, я тебя вижу. Подойди поближе.

Я крепче перехватил рукоятку пистолета.

Голос Сани затих в тумане, но эхо еще несколько секунд вибрировало в ушах. Я стоял, вцепившись в рукоятку пустого ПМ, и чувствовал, как по лицу хлещет колючий снег. И тут из той же пустоты, откуда только что звал напарник, раздался новый звук.

Это был мой собственный голос. Спокойный, почти вежливый, с той самой интонацией, которой я обычно закрывал протоколы.

— Ну ладно, — произнес невидимый урод моими связками. — Давайте потом увидимся.

От того, как точно эта тварь скопировала мой тембр, у меня по спине пробежал мороз. Это не было просто подражание. Она как будто пробовала мой голос на вкус, примеривала его на себя, как новую шинель. Андрей рядом вздрогнул и вскинул автомат, шаря стволом по серой пелене, но туман был пуст. Тварь ушла.

— В машину, — коротко бросил я. — Живо.

Мы потащили сектанта к девятке. Парень почти не переставлял ноги, он просто волочился за нами, глядя в одну точку. Мы закинули его на заднее сиденье, Андрей сел рядом, не сводя с него глаз и прижимая к плечу окровавленную куртку. Я прыгнул за руль. Мотор завелся не сразу, чихал и глох, будто само железо не хотело уезжать от этого проклятого места. Наконец движок взревел, и я врубил печку на полную.

В салоне пахло порохом и гарью. Мы молчали минут пять, пока машина медленно пробиралась через сугробы промзоны.

— Тебя как звать, урод? — я посмотрел в зеркало заднего вида.

Сектант вздрогнул. Он поднял голову, и я увидел, что его лицо всё в мелких порезах от бетонной крошки.

— Никита, — прошептал он. Голос у него был совсем молодой, почти пацанский. — Меня Никита зовут.

— Рассказывай, Никита, — я закурил, не спрашивая разрешения. Дым немного успоивал дрожь в пальцах. — Зачем вы их мучили? Зачем зашивали? Что это за ритуал с побоями?

Никита сглотнул, его кадык судорожно дернулся.

— Мы не мучили... — он зажмурился, и по щеке скатилась грязная слеза. — Мы сдерживали. Тот бородатый, старик... он ведь врачом был. Настоящим хирургом, еще в союзе практику имел. Он первым это увидел.

Парень замолчал, глядя в окно на проплывающие мимо ржавые остовы кранов.

— У него жена была. Любимая. Они десять лет пытались завести ребенка, по всем клиникам ездили. Врачи в один голос говорили: бесплодна. Шансов ноль. А полгода назад она вдруг... расцвела. Живот начал расти. Старик сначала плакал от счастья, думал чудо. А потом он, как медик, решил сам её осмотреть. Сделал УЗИ на старом аппарате у себя в кабинете.

Никита замолчал, его затрясло. Андрей рядом с ним крепче сжал автомат.

— Что он там увидел? — тихо спросил стажер.

— Он увидел не ребенка, — Никита обхватил себя руками. — Там внутри было что-то с лишними суставами. И уши... странные выросты по всей спине. Оно не шевелилось как младенец, оно скреблось. Старик понял, что это не его сын. И не человек вообще. Он начал искать, копать... и нашел других. Таких же женщин, которые по всем документам были пустыми, мертвыми внутри, но вдруг понесли.

Я слушал его, и у меня внутри всё леденело. Девятка подпрыгнула на ухабе, и ключ в зажигании звякнул, напоминая о Сане.

— Среди тех семи девчонок в подвале... — Никита закрыл лицо руками. — Там моя Юля была. Мы три года по врачам ходили. У неё патология была, врачи говорили никогда не родит. А месяц назад она пришла и говорит: «Никит, я забеременела». Я ведь тоже сначала радовался. Пока старик не показал мне, что у них под кожей.

— И поэтому вы их били? — я стиснул руль так, что кожа на перчатках затрещала. — Это ваш способ лечения был?

— Боль, — Никита поднял на меня безумные глаза. — Старик открыл, что только физическая боль заставляет этих тварей замирать. Когда матери больно, оно внутри цепенеет, не развивается. Мы зашивали их кожу грубыми нитками, били цепями, не давали спать... Мы просто хотели, чтобы они не родились. Чтобы эти твари не вышли в наш мир. Мы верили, что если продержать их так достаточно долго, они просто сдохнут внутри.

Андрей выругался сквозь зубы.

— И сколько вы их так держали?

— Недостаточно, — всхлипнул Никита. — Вы ворвались, вы прервали круг. Боль прекратилась, и они почувствовали свободу. Они... они ждали этого момента.

Я нажал на тормоз, и машину занесло. Мы выехали на окраину пустыря, где дорога делала резкий поворот. Фары выхватили из тумана темный силуэт. Это был тот самый серый фургон Павлова. Он стоял на обочине, дверца со стороны водителя была распахнута настежь, и её медленно раскачивал ветер. Скрип петель в этой тишине пробирал до костей.

Я заглушил мотор. Мы вышли из машины. Снег хрустел под подошвами, как битое стекло. Подходя к фургону, я уже знал, что увижу. Павлов лежал лицом в сугробе прямо у колеса. Его спина была разорвана так, будто изнутри него пыталось выбраться что-то крупное. Кожа на затылке отсутствовала.

Рядом на снегу валялась его табельная рация. Она всё еще шипела, выдавая в эфир ровный белый шум, сквозь который прорывался знакомый голос. Голос Павлова, спокойный и монотонный:

— Пост три, примите сводку... Пост три, примите сводку...

Тварь уже была здесь. Она не просто убила его, она забрала его манеру говорить, его служебный тон. Павлов был мертв уже давно, еще когда мы только парковались у мясокомбината.

— Значит, их теперь трое в городе, — подытожил я, глядя на застывшее лицо опера. — ушастый, и тот костлявый и та черная дрянь. И они будут искать.

— Нет, — Никита посмотрел на меня с таким ужасом, что мне захотелось его ударить. — Они не будут искать. Они будут расти. Те, что вышли это только начало. Старик говорил, что если они попробуют человеческой крови, их уже не остановить.

Я вспомнил, как ушастый утащил Андрея в темноту и как он потом звал нас его голосом. Крови он уже попробовал. И Саниной тоже. И Павлова.

— Ты знаешь, почему именно они? — я повернулся к Никите. — Почему бесплодные? Как это попадает внутрь?

Никита покачал головой.

— Старик не успел узнать. Он только говорил, что они выбирают пустые сосуды. Туда легче зайти. Но как... через еду, через воду или просто во сне... никто не знает.

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще были в пятнах черной жижи. Впереди маячили первые жилые пятиэтажки. Туман вокруг становился всё гуще, и мне казалось, что в каждом фонарном столбе, в каждой тени на стене я вижу очертания длинных костлявых лап.

— Игорек, куда мы? — спросил Андрей, вытирая кровь с лица.

— В отдел, — отрезал я. — Нужно поднимать всех. Хотя кто нам поверит в эту сказку про тварей? Скажут опера с ума сошли.

Но я знал одно: если мы сейчас не найдем ушастого и остальных, город превратится в один большой роддом для таких монстров.

В зеркале заднего вида я увидел, как Никита прижался лбом к холодному стеклу. Его губы беззвучно шевелились. Он молился. Но я сомневался, что в этом феврале Бог нас слышит.

Город встретил нас мертвым неуютным светом редких фонарей. Туман здесь был гуще, чем на пустыре. Он перемешивался с выхлопными газами и оседал на лобовуху жирной пленкой. Я крутил руль, стараясь не смотреть на пустующее пассажирское сиденье, где обычно сидел Саня.

Мы проезжали мимо типичной пятиэтажки. Серая панелька, облупленная краска, во дворе пустая детская площадка. И тут Андрей, который до этого сидел неподвижно, вдруг выдохнул:

— Игорек, тормози... Смотри на четвертый.

Я ударил по тормозам. Девять тридцать вечера, в окнах кое-где горит свет. Но в одном окне на четвертом этаже происходило что-то дикое. Из узкой форточки, медленно и тяжело, как перегретый гудрон, вытекала черная масса. Она не падала вниз. Она цеплялась за кирпичи и уверенно ползла по стене дома вниз, к козырьку подъезда.

В свете фонаря было видно, как на её поверхности вспыхивают и гаснут десятки влажных человеческих глаз.

— Это черная, — голос Никиты с заднего сиденья прозвучал хрипло. — Мы ее в подвале огнем жгли. Она из Юли вылезала... прямо из промежности пошла, когда старик ее на стол положил. Только пламя берет.

Я огляделся по салону. Взгляд упал на заднюю полку. Там валялся баллон сильного освежителя воздуха. Саня купил вчера, чтобы перебить запах старых чехлов.

— Андрей, зажигалка есть? — я выхватил баллон.

Стажер молча протянул мне дешевую «Крикет».

Мы выскочили из машины. Воздух у подъезда был липким. Жижа уже спустилась до второго этажа. Она двигалась быстро, оставляя за собой на стене вонючий след. Никита пошел следом за нами.

— Быстрее надо, — негромко сказал Никита. — Она сейчас в подвал уйдет.

Мы взлетели на четвертый этаж. На лестничной клетке воняло паленой резиной и чем-то кислым. Дверь в нужную квартиру была приоткрыта. Замок не выбит. Жижа просто просочилась через щели, а потом изнутри отодвинула засов.

Внутри было тихо. Только на кухне что-то монотонно капало. Прямо в коридоре, на линолеуме, я увидел остатки этой гадости. Тонкий слой черного мазута, который еще шевелился. Никита просто перешагнул через него и пошел в сторону кухни.

— Вон она! — Андрей вскинул автомат, указывая на потолок.

Основная масса свисала с люстры, собираясь в огромную, тяжелую каплю. Она почувствовала нас. Десятки глаз на её теле одновременно повернулись в нашу сторону. Тварь издала звук, похожий на шипение раскаленного масла и приготовилась к прыжку.

— Свети! — скомандовал я Андрею.

Он направил фонарь прямо в центр этой массы. Жижа сжалась. В этот момент я нажал на клапан баллона и чиркнул зажигалкой.

Длинная струя ярко-оранжевого пламени ударила в потолок. Зал наполнился нечеловеческим визгом. Это был ультразвук, от которого в серванте лопнули стаканы. Черная дрянь вспыхнула мгновенно. Она начала пузыриться, чернеть и отваливаться кусками, которые сгорали еще в воздухе.

Я поливал её огнем, пока баллон не начал обжигать пальцы. Никита стоял чуть позади и просто смотрел на пламя. Через минуту всё было кончено. На полу лежала лишь куча серого пепла.

— Всё... — Андрей опустил автомат.

Мы прошли вглубь кухни. У окна, на полу, лежала женщина. Молодая, лет тридцати. Она была в сознании, но её глаза были расширены от шока. Правая рука от локтя до кисти была залита той самой жижей. Кожа и мясо на руке буквально расплавились, обнажая сухожилия и кость. Это был жуткий химический ожог, края раны еще дымились.

— Помогите... — едва слышно сказала она.

Я сорвал с шеи шарф и начал осторожно перевязывать ей руку. Никита присел рядом на корточки, посмотрел на рану и коротко кивнул.

— Андрей, рацию бери! — я затянул узел на повязке. — Вызывай скорую, милицию, всех! Говори: пожар протечка газа... да что угодно лишь бы ехали быстро!

Я сидел на полу, придерживая женщину. Ушастый, который теперь говорил моим голосом, был где-то там, в тумане.

— Скорая будет через семь минут, — Андрей убрал рацию. — Игорек, нам надо уходить.

Я посмотрел на женщину. Она тяжело дышала.

— Пошли. Если эта дрянь уже здесь, значит, они начали обживать город. Ждать нельзя.

Никита поднялся первым и направился к выходу. Мы вышли из подъезда как раз в тот момент, когда вдали послышался вой сирен.

Прошло четыре дня. Город превратился в серую слякоть, затянутую туманом. Власти ввели комендантский час, но по факту на улицах никого. Милиция забилась в отделы, военные выставили блокпосты на выездах, но внутрь районов соваться боятся. Мы с Андреем и этим пацаном Никитой забились на конспиративную квартиру Павлова. Грязная однушка, прокуренная до потолка.

Девять утра. На кухне шипит старое радио, а по маленькому телевизору Шилялис крутят экстренный выпуск. Дикторша выглядит как живой труп. Лицо серое, руки трясутся.

— Подтверждена гибель тридцати восьми человек в ночную смену супермаркета Колос. Тела обнаружены в подсобках и зале. Характер травм указывает на использование тяжелого холодного оружия. Жертвы буквально изрублены. Нападавших не нашли.

Никита, сидящий на полу у батареи, сжался в комок. Андрей с грязным бинтом на плече сплюнул в пустую консервную банку.

— Изрублены... — Андрей посмотрел на меня. — Это та костяная хрень зашла. Помнишь, как она в подвале бабу вскрыла? Одним взмахом.

— Тихо, — я прибавил звук.

— Также сообщается о трагедии на заброшенном старом элеваторе. Десять школьников зашли в здание вчера вечером. К утру нашли только лужи крови и ошметки формы. Самих детей нет. МВД просит граждан не приближаться к заброшкам.

Я вырубил этот ящик к чертовой матери. В комнате стало так тихо, что слышно было, как капает кран в ванной.

— Десять пацанов, — Андрей потер лицо ладонью. — Полезли на этот элеватор за приключениями, или на спор, дураки. А та серая сука там их и встретила. В темноте начала голоса их же копировать. Один за угол отошел, она его придушила и его же голосом позвала следующего. Так по одному всех и выщелкала в бетонных мешках. Там закутков тысячи, идеальное место, чтобы прятаться.

Я посмотрел на стол. Две гранаты РГД-5 и мой ПМ с одной обоймой. Всё наше богатство.

— Короче, — я закурил, затягиваясь до тошноты. — Шансов, что малые живы, ноль. Серая тварь на элеваторе в своей стихии. В темноту к ней лезть с одним фонариком это самоубийство. А вот костяной ублюдок наследил в супермаркете. Он здоровый, его по крови вычислить проще. Только как его ПМом завалить? Пули от него отлетают, я сам видел.

Никита поднял голову.

— Старик, который нами командовал... он ведь врач. В самом начале, когда всё только завертелось, он притащил одну бабу в подвал. Она уже бредила, живот ходуном ходил. Он её прямо там разрезал. Сказал, что должен увидеть это до того, как оно вылезет. Я держал лампу, а он скальпелем лез. Тварь внутри была еще мягкая, как медуза какая-то, кости белые, гнулись. Он её по кускам вытаскивал, препарировал прямо на ходу. Сказал, что вся эта броня у них снаружи, это как скорлупа. А внутри всё рыхлое, органы незащищенные. Если заставить взрослую тварь открыться, закинуть что-то взрывное прямо под панцирь или в пасть... её изнутри в фарш превратит.

Я посмотрел на гранату в своей руке. Теперь всё сходилось.

— Значит, план есть, — я затушил сигарету о край стола. — Едем к Колосу. Будем выманивать эту костяную тварь на открытое пространство.

Мы выжали из девятки всё, что могли, прорываясь через утренний поток машин. Город жил обычной жизнью девяти утра. Люди спешили на работу, у киосков Союзпечати стояли небольшие очереди за свежей прессой, а на остановках народ брал штурмом забитые пазики и трамваи. Единственное, что выбивалось из колеи, это усиленные патрули милиции на перекрестках и какая-то лихорадочная суета в лицах.

Супермаркет Колос выглядел абсолютно буднично. У входа стояла пара машин, но двери были закрыты, а на стекле висела наспех приклеенная бумажка: «Закрыто по техническим причинам». Никакого оцепления снаружи. Просто закрытый магазин.

Я заглушил мотор на парковке. Мимо прошла женщина с пустой авоськой, недовольно глянув на нашу грязную девятку.

— Андрей, остаешься в машине. Кури, делай вид, что ждешь кого-то. Если начнется шум — заводись сразу. Никита, за мной.

Мы зашли через дебаркадер. Внутри торгового зала было тихо, только монотонно гудели холодильники. Персонала не видно. Видимо, после ночной смены все, кто выжил, просто разбежались, а новую смену выводить побоялись.

— Смотри, — прошептал Никита, указывая на пол.

На чистом линолеуме, между рядами с соками, тянулся грязный, влажный след. Будто кто-то протащил что-то тяжелое. По бокам глубокие царапины, которые содрали верхний слой покрытия. След вел вглубь, к складским помещениям.

Мы двинулись мимо отдела овощей. В нос ударил резкий запах сырого мяса. В подсобке, за приоткрытой дверью, я увидел чьи-то ноги в форменных брюках охранника. Он лежал неподвижно. Один точный разрез на горле.

Внезапно из-за дверей склада донесся звук. Громкий скрежет, как будто кто-то двигает тяжелый сейф по бетону.

— Он там, — Никита побледнел. — Наверняка забился между паллетами. Игорь, помнишь, что я говорил? Снаружи он как камень. Нужно, чтобы он открылся.

Я вытащил РГД-5. Холодный металл немного успокаивал.

— Сейчас я его выманю на свет, в зал. Тут потолки высокие, ему будет где развернуться, а мне где маневрировать. Как только он попрет, он раскроет панцирь для удара. Твоя задача подсветить фонарем, когда я крикну.

Я со всей дури пнул створку складской двери. Она с грохотом ударилась о стену.

В глубине склада, на куче разорванных мешков с сахаром, сидело оно. Огромная туша из серой кости. Тварь медленно подняла голову. Вместо лица сплошной костяной щит с тонкими прорезями, из которых пузырилась желтоватая слизь.

— Эй, костяной! — крикнул я, чувствуя, как по спине потек пот. — Обед закончился!

Тварь издала резкий скрежет и с места рванула на меня, сбивая по пути тяжелые деревянные поддоны.

Я уже выдернул чеку, но Никита внезапно схватил меня за локоть и дернул назад, за угол стеллажа с консервами.

— Стой! Вы не успеете! — прошипел он, задыхаясь. — Вы тяжелый, он вас просто сомнет раньше, чем граната бахнет. Я быстрее. Я буду приманкой.

Я посмотрел на него как на сумасшедшего. Пацан, у которого еще молоко на губах не обсохло, собрался в кошки-мышки с этой горой кости играть.

— Ты сдурел? Он тебя на ремни порежет за секунду!

— Не порежет, — Никита сжал фонарь так, что костяшки побелели. — Я по подвалам от них месяц бегал. Я знаю, как они двигаются. Сейчас я выскочу в зал и ударю ему светом в морду. Он ослепнет и начнет беситься, встанет на дыбы, чтобы ударить сверху. В этот момент у него на груди пластины расходятся, там самое мягкое место. Вы должны закинуть лимонку прямо туда, в мясо. Поняли? Прямо под кость!

Я не успел ничего ответить. Никита выдохнул, сорвался с места и вылетел в центральный проход торгового зала.

— Эй, костяной! Сюда смотри, урод!

Пацан врубил мощный фонарь на полную. Луч ударил точно в узкие щели костяной маски твари. Свет в полумраке склада был как сварка.

Тварь взревела — не скрежетом, а каким-то утробным, яростным звуком. Она бросила меня и рванула на свет. Никита, как прыткая ящерица, заскочил за холодильник с пельменями, продолжая светить ей в глаза.

Костяной ублюдок вылетел в зал, скользя когтями по линолеуму. Он потерял пацана из виду на секунду, завертел головой, и тут Никита снова ударил лучом из-за угла.

Это сработало. Тварь вздыбилась, нависая над холодильниками. Огромные костяные лапы поднялись вверх для сокрушительного удара. И я увидел это. Тяжелые пластины на груди разошлись в стороны, обнажая пульсирующее, желтоватое месиво. Настоящее, живое мясо, которое ничем не защищено.

— Сейчас! Кидайте! — заорал Никита, пригибаясь под замахом когтей.

Я выскочил из-за стеллажа, чувствуя, как подошвы скользят по залитому кровью линолеуму. Тварь нависла над Никитой, занося когтистые лапы для удара, который размажет пацана вместе с морозильной камерой. В этот момент она закинула голову назад и издала оглушительный, захлебывающийся скрежет. Огромная пасть, усаженная рядами мелких костяных игл, распахнулась настежь.

— Подавись, ублюдок! — рявкнул я, вкладывая в бросок всю силу.

РГД-5 пролетела эти пять метров по идеальной дуге. Время будто замедлилось: я видел, как серая граната влетает прямо в темный зев твари, скрываясь в склизком месиве глотки. Тварь инстинктивно захлопнула челюсти, издав глухой щелчок, и замерла на долю секунды, явно не сообразив, что только что проглотила.

— Никита, вниз! — заорал я, падая за стеллаж с крупами и закрывая голову руками.

Пацан успел только нырнуть за холодильник, как грохнуло.

Звук взрыва внутри закрытого костяного панциря был странным не звонким, а тяжелым, утробным «бум», за которым последовал мерзкий хруст. Тварь не разлетелась на куски, костяная броня сдержала основной удар, но всё, что было внутри, превратилось в кашу. Из сочленений панциря, из глазниц и пасти брызнула густая желто-черная жижа вперемешку с ошметками плоти.

Костяная гора качнулась. Она еще пыталась сделать шаг, занося лапу, но суставы больше не слушались. Тварь рухнула вперед, проломив холодильник с пельменями. Грохот падения отозвался эхом по всему торговому залу.

Тишина. Только гул рефрижераторов и шипение пара из пробитых трубок холодильника.

Я поднялся, отряхивая с куртки какую-то серую дрянь. Ноги подкашивались.

— Живой? — я посмотрел в сторону Никиты.

Пацан медленно высунулся из-за укрытия. Его лицо было забрызгано этой желтой жижей, фонарь в руке погас, но глаза светились диким восторгом.

— Сработало... Игорь, сработало! — он задыхался от адреналина. — Она сдохла! Старик был прав, внутри они пустые!

Я подошел к туше. Из-под панциря вытекала целая лужа зловонной жижи. Костяная броня местами треснула, но устояла. Действительно, идеальная защита, если не закинуть гостинец прямо в глотку.

Внезапно в кармане куртки ожила рация. Сквозь дикий треск прорвался шепот Андрея:

— Игорь... она была здесь. Прямо перед капотом. Та самая, с элеватора. Ушастая сука.

— Какого хрена она там делает? — я прижал рацию к уху, оглядываясь на дохлого Костяного.

— Она выскочила из тумана, перегородила дорогу. Подошла к самому стеклу, посмотрела на меня... и заговорила. Твоим голосом, Игорь. Сказала: «Не ты». Понюхала воздух и рванула к вам в «Колос». Почуяла, что брата её завалили. Уходите, она уже на парковке!

Снаружи раздался оглушительный звон. Стеклянные витрины супермаркета разлетелись в пыль. Послышался быстрый, дробный топот когтей по линолеуму. Эта тварь не кралась, она неслась на полной скорости.

— Поздно, — я дернул Никиту на ноги. — Она уже внутри.

Мы замерли за стеллажами с крупами. Из темноты торгового зала донесся голос. Сначала это был голос Андрея, но потом он исказился и перешел в мой собственный:

— Зря вы это сделали... Игорь... Никита...

Тварь стояла где-то за углом, в отделе молочки. Мы слышали её тяжелое, свистящее дыхание.

— Мы слышим друг друга на расстоянии... — продолжал мой голос из темноты. Слова звучали медленно, будто тварь пробует их на вкус. — Когда он умер... я почувствовала. Мы связаны... одна кровь, один разум... Вы убили часть меня.

У меня волосы на затылке зашевелились. Телепатия это или какая-то биологическая сеть, но она узнала о смерти сородича в ту же секунду. И теперь она пришла не за едой.

Скрежет когтей стал ближе. Ушастая поняла, что разговоры закончены. Она перешла на открытый бег, сшибая полки с консервами. Тяжелые банки с грохотом покатились по полу, выдавая её приближение.

Я перехватил ПМ и кивнул в сторону склада, но Никита даже не шелохнулся. Он стоял, вцепившись в свой фонарь, и смотрел в темноту зала, откуда доносился мой собственный голос.

— Игорь, уходите, — тихо, но твердо сказал он.

— Ты чего несешь? — я дернул его за рукав. — Бегом к выходу, пока она стеллажи воротит!

— Нет. Опять я приманкой побуду, — Никита обернулся, и я увидел в его глазах что-то такое, от чего мне стало не по себе. — Все равно терять нечего. Друзей у меня никогда и не было, а моя любимая умерла из-за той чёрной жижи... сука.

Он выплюнул это последнее слово с такой ненавистью, что скрежет когтей в зале на мгновение стих. Тварь замерла, прислушиваясь.

— Никита, не дури... — начал было я, но он уже сорвался с места.

— Эй, ушастая! — заорал он, выбегая в центральный проход. — Ты меня слышишь?! Я здесь! Иди сюда, тварь!

Он врубил фонарь и начал размахивать им, нарезая круги по залу. Тварь взревела на этот раз своим настоящим, жутким голосом, похожим на скрежет железа о бетон. Она бросила крушить полки и со всей дури рванула на свет.

— Игорь, к выходу! — крикнул Никита, уворачиваясь от летящей в него тележки для покупок. — Я уведу её в подсобки, там лабиринт, она застрянет!

Я видел, как серая тень пролетела мимо молочного отдела, едва не зацепив пацана когтями. Никита работал на голом адреналине, проскакивая под стеллажами и перепрыгивая через кассы. Ушастая сука неслась следом, сшибая всё на своем пути.

Я рванул к дебаркадеру, на ходу вызывая Андрея по рации.

— Андрей, гони к черному входу! Мы выходим, Никита её отвлекает!

Выскочив на рампу, я увидел, как девятка с заносом влетает во двор, поднимая облако пыли. Задняя дверь распахнулась.

— Прыгай! — заорал Андрей.

Я обернулся на темный зев склада. Где-то там, в глубине магазина, еще мелькал луч фонаря Никиты и раздавался яростный скрежет когтей. Пацан вызвал огонь на себя, и теперь всё зависело от того, успеет ли он выскочить через запасной выход или эта сука доберется до него первой.

Девятка взревела как раненый зверь. Андрей, не дожидаясь моей команды, врубил магнитолу на полную мощность. Из колонок ударил надрывный хрип кассетного рока, перекрывая скрежет когтей и крики Никиты внутри здания.

— Нахера ты музыку врубил, с ума сошел?! — заорал я, хватаясь за ручку над дверью.

— Никита сказал, это её слабость! — проорал в ответ Андрей, выкручивая руль. — Он говорил, на мясокомбинате старик случайно заорал, когда ударился. А она в это время спала внутри той девушки, ну, одну из тех, кого они там испытывали. И вдруг как закричит Ыыываааа! Прямо с такой болью, как будто её режут! У неё слух сверхчувствительный, музыка её ослепит!

Андрей вдавил газ в пол. Я едва успел сгруппироваться, когда машина, подпрыгивая на бордюрах, влетела прямо в разбитую витрину Колуса. Звон остатков стекла, треск пластика и рев мотора слились в один сплошной хаос. Мы влетели в торговый зал, сминая кассовые аппараты и ряды с жвачкой.

В свете фар я увидел её. Ушастая тварь прижала Никиту к холодильнику в отделе заморозки. Она была огромной, серой и какой-то неестественно тонкой, как будто состояла из одних сухожилий. Её уши огромные, кожистые локаторы нервно дергались от оглушительной музыки. Она не понимала, откуда идет этот шум, её радар сошел с ума.

— Дави её! — закричал я, когда мы пронеслись мимо отдела молочки.

Андрей не отпускал педаль. Девятка, кашляя гарью, протаранила стеллаж с соками и на полной скорости впечатала серую тварь в бетонную колонну. Раздался мерзкий хруст не металла, а костей и хитина. Тварь издала пронзительный визг, который перекрыл даже музыку, и затихла, зажатая между капотом и бетоном. Из-под радиатора потекла темная, пахучая жижа.

Я вышиб дверь ногой и выскочил на пол. ПМ в руке дрожал.

— Никита!

Пацан лежал у холодильника. Его куртка была разорвана, на груди зияли глубокие следы от когтей, а лицо было белым как мел. Он не двигался, только глаза были широко открыты, глядя в потолок, где медленно вращался сломанный вентилятор.

— Живой... — Андрей выскочил со своей стороны, хватаясь за аптечку. — Игорь, вызывай их! Скажи, что у нас гражданский с тяжелыми!

Я бросился к служебному телефону на кассе.

— Алло! Скорая? Улица Ленина, магазин Колус! У нас раненый, кровопотеря! Слышите?!

Минут через десять снаружи замигали синие огни. В развороченный вход вбежали двое фельдшеров с носилками. Они даже не посмотрели на раздавленную тушу под капотом, только на бледного парня в луже крови. Один из врачей быстро осмотрел раны на груди Никиты и покачал головой.

— Кровопотеря огромная, шок. Состояние критическое, — бросил он напарнику.

— Он выживет?! — Андрей схватил врача за плечо.

Врач посмотрел прямо в глаза.

— Мозг жив, но тело на пределе. Скорее всего, он впадет в глубокую кому. Организм просто выключится, чтобы не умереть от боли. Судя по ранам... он может пролежать так долго. Полгода, год, может и больше. Если вообще очнется.

Мы стояли и смотрели, как Никиту грузят в машину. Андрей вытирал окровавленные руки о штаны, а я просто смотрел на пустой зал магазина, где среди разбросанных макарон и консервов лежало нечто, пришедшее из кошмара.

Прошел один год Город изменился. Туман больше не наползал по утрам так плотно. На улицах стало больше патрулей, а те серые зоны обнесли колючей проволокой под током. Ученые в телевизоре что-то лепетали про биологическую аномалию, но мы-то знали мы просто выжили в первой волне.

Я шел по больничному коридору, неся в пакете апельсины и свежую газету. Андрей уже ждал у палаты номер 302. Он выглядел старше, в волосах прибавилось седины, а на руке остался шрам от той самой ночи.

— Ну как он? — спросил я, кивнув на закрытую дверь.

— Врачи говорят, показатели в норме. Мозг активен. Может сегодня... — Андрей вздохнул. — Знаешь, я до сих пор слышу тот скрежет по ночам.

Я открыл дверь. Палата была залита мягким весенним светом. Март 1999 года выдался солнечным. На кровати, опутанный трубками, лежал Никита. Монитор мерно пищал пип... пип... пип...

Я сел на стул рядом.

— Слышишь нас, пацан? Год прошел. Мы девятку ту починили, представляешь? Андрей теперь на ней таксует, когда не в патруле. А ту тварь ученые забрали.

Внезапно писк монитора участился. Пальцы Никиты едва заметно дрогнули. Веки пацана затрепетали. Он медленно открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, но потом он сфокусировался на нас.

Его губы шевельнулись.

— Ну... что... — прохрипел он. — Ей... конец?

Я почувствовал, как в горле встал ком. Андрей положил руку Никите на плечо.

— Да, конец, дружище, — твердо сказал я. — Мы её в тот же день в бетон закатали. Больше никто не будет копировать наши голоса.

Никита слабо улыбнулся.

— Дружище... — повторил он. — Значит... мы друзья?

Я посмотрел на Андрея, тот кивнул. Я взял Никиту за руку она была худой и слабой, но живой. Теплой. Не такой как та черная жижа.

— Да конечно, братан, — сказал я, и мой голос на секунду сорвался. — Мы теперь самые настоящие друзья. Куда мы без тебя? Ты нас из той дыры вытащил. Теперь твоя очередь возвращаться.

Никита закрыл глаза, но на этот раз не провалился в небытие, а просто уснул глубоким сном человека, который знает, что его ждут.

Мы вышли на балкон больницы покурить. Внизу шумел город. Обычная жизнь, за которую мы год назад дрались в заброшенном супермаркете. Я промолчал. В кармане куртки лежала старая фотография, которую мы нашли в вещах Никиты год назад. Он на ней улыбался рядом с какой-то девчонкой. Я знал, что она не вернется. Но Никита... Никита вернулся. И это было единственное, что имело значение.