Самый подходящий день, чтобы бросить свое такси на обочине у черта на куличках и потащиться в город, где даже бетон кажется мертвым. Я поправил лямки рюкзака. Горка на мне старая, местами потертая, но тепло держит. В рюкзаке шесть пачек Роллтона, три сухпайка и газовая плитка. Ну и ствол. Купил его недавно, сто шестьдесят две пули в запасе. Просто чтобы было спокойнее.

— На хрена я сюда поперся в такой мороз, сказал я вслух. Свой голос в этой тишине всегда звучит как-то чужеродно.

Перед глазами всё стояла Алиса. Утром на кухне она долго грела ладони о чашку с чаем и смотрела на мой собранный рюкзак. Ей двадцать один, она у меня золото, и я до сих пор иногда не понимаю, как такая девчонка терпит угрюмого таксиста.

— Сереж, ну зачем тебе это опять? спросила она, не поднимая глаз. — Холодно же. Посидел бы дома, я пирог планировала с яблоками.

— Алис, ты же знаешь, я подошел и приобнял её за плечи. — Мне тишина нужна. В городе в голове как будто рой пчел от этих заказов, радио и вечных пробок. В Припяти я как будто в себя прихожу.

— Ты только вернись вовремя, она вздохнула и уткнулась носом мне в грудь. — Сеня вчера звонил, говорил, что в пятом микрорайоне неспокойно. Да и вообще по всей Припяти люди пропадать стали. Сталкеры, туристы, даже мародеры опытные. Прямо черная дыра какая-то, а не город. Не ходи туда, ладно?

— Ой, Сеня твой сказочник еще тот, я поцеловал её в макушку. — Меньше его слушай. Скептик я, ты же знаешь. Если кто и пропал, так это от собственной глупости. Не переживай, золото моё, приеду и заживем. Фильтры вот на Шкоде поменяю только.

Когда я уже вышел из дома и прогревал машину, телефон завибрировал на пассажирском сиденье. На экране высветилось «Сеня». Я выругался про себя, но трубку взял.

— Мельников, ты всё-таки поехал? раздался в динамике хриплый голос Сени. — Я же тебе вчера битый час втирал, что там творится. В Припяти сейчас не просто опасно, там люди пачками в никуда уходят. Даже те, кто Зону как свои пять пальцев знает.

— Сеня, хорош мне мозги пудрить, ответил я, глядя на запотевшее лобовое стекло. — Я уже в пути. Хочу пару дней в тишине посидеть, Роллтон пожевать и на пустые дома посмотреть. Какие пачки? Какое никуда? Наверняка патрули усилили к праздникам, вот твои туристы и «исчезают» в ближайшем отделении.

— Дурак ты, Серега, хотя и таксист хороший, Сеня тяжело вздохнул. — Это не патрули. Бросай это дело, возвращайся к Алисе. Она за тебя переживает больше, чем ты думаешь.

— Ладно, Сеня, спасибо за заботу, буркнул я и нажал отбой. — Скептик я, Сеня, ты же знаешь. Не верю я в твои байки.

До окраин я добрался к вечеру. Ветер выл так, будто в пустых глазницах окон кто-то специально дует в гигантские свистки. Холодина. Градусник на часах показывал минус двенадцать. Я нашел подходящую квартиру на втором этаже в обычной девятиэтажке. Зашел, запер дверь на засов, который сам же сюда и притащил в прошлый раз.

Достал плитку. Синее пламя горелки чуть осветило облезлые обои.

— Опять бензин подорожал, пробормотал я, ставя кружку с водой. — Работай потом в такси за копейки, чтобы на выходных в радиоактивной помойке макароны варить.

Я подошел к окну с кружкой Роллтона. На улице было темно, только снег тускло отсвечивал. И тут я увидел его.

Внизу, метрах в пятидесяти, шел человек. Одет как обычный грибник: какая-то старая куртка, шапка. Он тащил что-то тяжелое по снегу. Я присмотрелся. Это был труп. Человек в камуфляже, голова безвольно моталась, оставляя за собой темную полосу на белом фоне.

Я замер. Сердце забилось ровнее и жестче. Быстро затушил горелку. В комнате стало темно.

— Ну ни хрена себе сходил за грибочками дедуля, прошептал я.

Тот, внизу, тащил тело в сторону старого бункера. Огромная бетонная хрень, в ней спрятаться проще простого. Я не стал долго думать. Собрал манатки, проверил пистолет, нацепил глушитель.

— Прости, Алиса, кажется, Сеня не так уж и врал про пропажи, сказал я пустоте.

Вышел из дома и пошел следом, стараясь попадать в его же следы на снегу. Ветер помогал, он заглушал мои шаги.

Я шел по следу, стараясь ставить ноги ровно в те места, где снег уже был примят. Труп, который этот урод волочил за собой, оставил глубокую борозду, будто здесь протащили тяжелое бревно. Ветер бил в спину, и это было единственное, что меня радовало, потому что мой запах уносило вперед, а не назад к нему.

— Ну и влип ты, Мельников, прошептал я, поправляя сползающую лямку рюкзака. — Сидел бы сейчас в Минске, заказы собирал, а не перся за маньяком в пять утра. Алиса если узнает, что я тут творю, просто дверь не откроет. Скажет, что я дебил, и будет права.

Тот, впереди, даже не оборачивался. Он пер как танк, уверенно и нагло. Мы подошли к недострою, огромной бетонной коробке, которую все называли бункером. В темноте она выглядела как гроб для великана. Мужик остановился у входа, поправил шапку и нырнул в черную пасть проема шахты.

Я замер за кустами, вытащил часы.

— Шестнадцать минут, пробормотал я. — Надо выждать ровно шестнадцать минут.

Время тянулось медленно. Мороз пробирал до костей, и я чувствовал, как пальцы в перчатках начинают неметь. В голове всплыла дурацкая мысль о том, что опять бензин подорожал. На заправках цены скоро будут как номера телефонов. Работаешь, работаешь, а в итоге на эти деньги только Роллтон в Зоне и жрать.

Когда шестнадцать минут прошли, я двинулся к входу. Из проема несло так, что я едва не выдал свой завтрак обратно на снег. Запах гнили, мазута и чего-то сладковатого, тошнотворного.

— Ну и вонища, я прикрыл нос ладонью и шагнул в темноту.

Внутри было хоть глаз выколи. Я шел на ощупь, придерживаясь за холодную, склизкую стену. Под ногами хрустел мусор, битое стекло и какой-то странный хлам, похожий на старое гнилое тряпье. Я пару раз чуть не загремел, зацепившись за торчащую арматуру. Один раз сапог скользнул по чем-то мокрому, и я чуть не вскрикнул, когда рука ушла в какую-то липкую жижу на стене.

— Тише, корова, шикнул я сам на себя. — Услышит и поминай как звали.

Впереди показался слабый желтый свет. Коридор расширялся, и я увидел огромный технический зал. Я лег на ледяной бетон, который обжигал даже через плотную ткань горки, и медленно подполз к краю выступа.

Там, внизу, стоял стол. Огромный, грязный, весь в каких-то бурых потеках. А на стене на вбитых в бетон крюках висели рюкзаки. Десятки рюкзаков. Синие, зеленые, походные. Тот самый синий рюкзак, про который Сеня затирал, висел прямо по центру. Я узнал его по яркой нашивке с флагом. Значит, никто не пропадал просто так. Они все заканчивали тут. Каждый рюкзак — это чья-то жизнь, чьи-то планы, которые оборвались в этом вонючем подвале.

Грибник стоял у стола спиной ко мне. Он уже скинул куртку и теперь точил длинный, широкий нож о брусок.

Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Этот звук резал по ушам сильнее, чем скрежет тормозов моей Шкоды.

— Ну вот, заговорил он, и от его будничного тона у меня волосы на затылке зашевелились. — Еще один гость. Крепкий ты парень, жилистый. Поговори со мной, а? Что ты молчишь вечно. Тебе место не нравится? Тут тихо, патрулей нет, всё по-свойски.

Он лениво пнул труп сапогом и продолжил:

— Завтра праздник, надо мясо подготовить. А то я уже старое доел, суховато было. А ты свежий. Хороший. К праздничному столу в самый раз.

Меня чуть не вывернуло. Этот урод говорил о человеке так, будто это туша свиньи на бойне. Я вспомнил Алису, вспомнил, как она утром улыбалась, и мне стало страшно от мысли, что по этому городу ходит вот такое существо.

— Так, Мельников, уходи, приказал я себе. — Сейчас ты его не возьмешь. В этой норе он тебя перережет раньше, чем ты ствол поднимешь. Он тут каждый угол знает, а ты как слепой котенок. 

Я начал медленно пятиться, не сводя глаз с его тени, которая дергалась на стене под светом керосинки. Сердце колотилось так сильно, что казалось, звук ударов эхом разлетается по всему бункеру. На полпути я задел ногой какую-то пустую консервную банку. Звук был негромкий, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. Грибник на секунду перестал точить нож и замер.

Я затаил дыхание. Секунды казались часами.

— Мыши, что ли? пробормотал он там внизу и снова принялся за нож.

Я выдохнул и пополз дальше. Когда я наконец выбрался на улицу, я жадно глотнул морозный воздух, будто не дышал целую вечность. Снег казался ослепительно белым после того кошмара, что я видел внутри. Руки тряслись так, что я не сразу смог засунуть их в карманы.

​— Всё, урод, прошептал я, глядя на темный зев шахты.

​Я вытащил из кармана обрывок старого чека, нашел в рюкзаке маркер и, прижав бумажку к холодному бетону стены, размашисто написал: «Жду в 3-й школе. Приходи ужинать, дедуля». Я приклеил листок на уровне глаз прямо у входа в бункер, придавив его краем торчащей арматуры, чтобы не сдуло.

​— Теперь ты у меня за всё ответишь. В Припяти не веселятся, и ты в этом убедишься лично.

Я добрался до третьей школы, когда небо из угольно-черного стало грязно-серым, как застиранная роба. Ноги гудели так, будто я пешком от Минска дошел, а пальцы в ботинках уже давно превратились в ледышки. Я залез внутрь через разбитое окно спортзала. В нос сразу ударил запах старой прелой резины, мокрой штукатурки и какой-то мертвой пустоты, которая бывает только в брошенных зданиях.

— Ну и дыра, прошептал я, стараясь не греметь подошвами по обломкам кирпича и битому стеклу. — Мельников, ты идиот. Мог бы сейчас в теплой постели спать, Алиса бы под боком сопела. А ты в спортзале среди гнилых матов за маньяком охотишься.

Я медленно поднялся на второй этаж. Каждая ступенька лестницы отзывалась стоном сухого дерева. Я замирал после каждого шага, вслушиваясь в тишину. В школе было неестественно тихо. Только ветер хлопал где-то оторванным листом железа на крыше, да по полу гуляли сквозняки, гоняя обрывки старых тетрадей и пыль. Я выбрал класс химии в конце коридора. Отсюда был идеальный обзор на главный вход и на весь лестничный пролет.

Сел в углу, на перевернутую парту, стараясь не шевелиться. Положил пистолет на колено. Сто шестьдесят две пули. Целый склад. Я достал одну пачку из кармана горки, просто чтобы занять руки. Холодные патроны приятно тяжелили ладонь, напоминая, что у меня есть весомый аргумент против любого тесака.

Я смотрел на пыльные колбы на полках и вспоминал свои смены в Минске. Как вчера, блин. Стоишь на светофоре, в салоне воняет дешевым освежителем «Новая машина», а сзади какой-то поддатый тип втирает тебе, что таксисты зажрались.

— Опять бензин подорожал, пробормотал я, глядя в окно на пустые, заваленные снегом дворы. — Приеду, надо будет Шкоду на диагностику загнать. Подвеска на обратном пути точно крякнет по этим ямам. И фильтры... мать их, эти фильтры стоят как полмашины. Работаешь, работаешь, а всё в трубу.

Прошел час. В классе стало чуть светлее, но от этого только холоднее. Мороз пробирался под одежду, кусал за локти и колени. Чтобы не уснуть и не околеть, я начал рассматривать облезлые стены. На доске кто-то когда-то, лет сорок назад, мелом вывел формулу. Теперь там была только плесень.

Я начал вспоминать всё, что мне Сеня рассказывал. Значит, те пацаны, чьи рюкзаки я видел, тоже сидели вот так, ждали чего-то или просто шли мимо, надеясь на удачу. Может, кто-то из них тоже был таксистом или курьером, решил подзаработать или просто сменить обстановку. А потом оказались на крюках в бетонном подвале. От этой мысли по спине прошел холодок, который был покрепче любого февральского ветра.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги на первом этаже. Я вскинул ствол, сердце зашлось в бешеном ритме. Но нет это просто кусок штукатурки отвалился и с грохотом упал на пол. Я выдохнул, чувствуя, как по лбу, несмотря на холод, катится капля пота.

Я снова вспомнил Алису. Как она смеется, когда я ворчу на тупых клиентов. Как она готовит этот свой чертов пирог с яблоками, от которого по всей квартире пахнет так, что забываешь про все проблемы. Помню, как в прошлый раз у меня свечи залило прямо на заказе, я пришел злой, а она просто обняла и сказала, что всё наладится.

— Ради этого стоит подождать, сказал я сам себе. — Ради того, чтобы этот ублюдок больше никого не превратил в заготовку для супа.

Время превратилось в густой кисель. Я считал трещины на потолке, вспоминал график замен масла, прикидывал, сколько заказов надо сделать, чтобы окупить эту поездку. Получалось, что я в глубоком минусе. Но тут уже было не до денег. Тут вопрос стоял просто — или я его, или он меня.

Вдруг на улице, за окном, пролетела стая ворон. Они орали так, будто увидели самого черта. Я напрягся. Животные зря шуметь не будут.

И тут я услышал его. Внизу что-то хрустнуло. Это не был ветер. Звук был тяжелый, методичный. Стекло под чьим-то сапогом лопалось с коротким, сухим треском. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Человек шел медленно, явно наслаждаясь тишиной. Он был уверен, что в этом заброшенном городе он бог и хозяин.

Я медленно встал. Колени предательски щелкнули, и я замер, проклиная свои старые суставы. Сердце заколотилось где-то в самом горле, ударяя в уши тяжелым молотом. Я снял пистолет с предохранителя. Щелчок показался мне громом на всю Припять.

— Ну давай, иди сюда, прошептал я, вжимаясь в дверной косяк.

Я осторожно выглянул в коридор. На лестнице показалась тень. Она медленно росла, наползая на облезлые обои. Грибник шел не таясь. Он не крался, не прятался. Он шел так, будто это была его личная школа. На плече у него висел тот самый нож, а за спиной болтался пустой мешок. Видимо, шел за новыми «запчастями» к своему столу.

Он поднялся на второй этаж и остановился. Я видел его профиль в тусклом свете наступающего утра. Старая куртка, шапка-ушанка, густая щетина. Обычный мужик, каких тысячи. Только глаза... я даже отсюда чувствовал, что в них нет ничего, кроме жажды крови. Он постоял минуту, прислушиваясь.

— Эй, гость! вдруг крикнул он, и его голос гулким эхом разлетелся по пустым классам, заставляя меня вздрогнуть. — Я же знаю, что ты здесь. Чего ты прячешься? Выходи, поговорим по-соседски. Праздник же сегодня, четырнадцатое февраля! У меня там внизу настойка есть, закуска свежая. Посидим, поболтаем.

Я прижался спиной к стене, сжимая рукоять пистолета так, что костяшки побелели.

— Поговори мне еще, падла, прошипел я сквозь зубы.

Он начал медленно двигаться по коридору, заглядывая в каждый класс. Скрип его шагов приближался. Я чувствовал, как реальность сужается до размеров этого дверного проема.

— Ну чего ты молчишь? продолжал он. — Ты не бойся, я быстро всё сделаю. Чик и ты уже в тепле, в бункере, со всеми остальными ребятами. Там у меня компания хорошая. Ты же не хочешь на морозе замерзнуть?

Он подошел почти вплотную к двери класса химии. Я видел, как его рука легла на пояс, на рукоять огромного тесака. Он замер на секунду, явно прислушиваясь.

— Ну, выходи! гаркнул он и резко дернул дверь на себя.

Я не стал ждать, пока он переступит порог. Я выскочил из-за косяка и нажал на спуск. Хлопок глушителя в закрытом классе прозвучал как сухой щелчок сломанной ветки. Первая пуля ушла ему в плечо. Грибник даже не охнул, только дернулся назад, как от сильного толчка. Я выстрелил второй раз, попал куда-то в грудь.

— Ах ты сука! взревел он, и в этом крике было столько первобытной ярости, что у меня внутри всё заледенело.

Он не упал. Этот урод бросился на меня, размахивая своим тесаком. Я едва успел отскочить в сторону, за старые парты. Тяжелое лезвие с треском вонзилось в дерево там, где секунду назад была моя голова. Парта разлетелась в щепки, а этот тип уже замахивался снова.

— Я тебя живьем жрать буду! орал он, брызгая слюной. Глаза у него налились кровью, он пер на меня, не замечая ран.

Я выстрелил еще дважды. Одна пуля попала ему в живот, вторая в бедро. Он рухнул на колени, но всё равно пытался достать меня ножом, волоча ногу по пыльному полу. Силища у него была невероятная, будто он и не человек вовсе, а какой-то механизм на износе.

Я видел, как из его ран на грязный бетон хлещет густая, темная кровь, заливая старые советские учебники.

— Доболтался, урод? выдохнул я, стоя в трех метрах от него. Руки тряслись, я едва удерживал пистолет двумя ладонями.

Грибник попытался что-то хрипнуть, но из горла вырвались только кровавые пузыри. Он посмотрел на меня с такой дикой ненавистью, что мне захотелось выпустить в него всю обойму. Но я просто прицелился.

— это тебе за всех за тех пацанов из бункера и за то, что мне из-за тебя Алисе врать придётся.

Я нажал на спуск. Последний щелчок, и голова маньяка дернулась назад, ударившись о пол. Всё. Тишина вернулась в школу мгновенно, только звон в ушах остался. В воздухе стоял едкий запах пороха и железа.

Я стоял над ним минут десять. В голове была абсолютная пустота. Я смотрел на его труп и не чувствовал никакой победы только дикую усталость и холод, который теперь казался еще сильнее.

— Надо валить, сказал я наконец сам себе. — И к Алисе...

Я шел к своей Шкоде, чувствуя, как Припять медленно отпускает меня.

Сев в машину, я долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Наконец мотор чихнул и завелся.

— Молодец, ласточка, прошептал я, кладя голову на руль и закрывая глаза на секунду.

Я выехал на разбитую дорогу. В зеркале заднего вида школа номер три медленно растворялась в утреннем тумане. Впереди был Минск, горячий чай и Алиса, которая так и не узнает, почему я сегодня такой молчаливый.