Дом номер 29 по улице Ленина был непримечателен до скукоты. Серая панельная десятиэтажка, таких тысячи на окраинах любого постсоветского города. Жильцы в нем менялись, старики умирали, молодежь съезжала, но лифт — грузовой и пассажирский в одном лице — работал исправно. Он громыхал, скрипел, двери закрывались с протяжным выдохом пневматики, но возил.

О его странности знали только старожилы. Точнее, не знали, а догадывались на уровне подсознания, передавая это чувство детям в виде короткого, невнятного запрета: «После двенадцати ночи в пятницу лифтом не пользуйся. Лучше пешком».

Антон снимал квартиру на седьмом этаже всего третий месяц и в приметы не верил. Во вторник он задержался на работе, потом пил пиво с другом в баре, и домой вернулся, когда часы на телефоне показывали 00:07. Ноги гудели, лифт был прямо напротив входа. Он нажал кнопку вызова.

Лифт приехал не сразу. Сначала внутри что-то щелкнуло, будто включилось реле, которое должно быть обесточено, и только потом кабина с грохотом пришла на первый этаж. Антон вошел, нажал «7». Двери сомкнулись.

Лифт дернулся и поехал вверх. Но уже через секунду Антон понял: что-то не так. Обычно лифт трясло и потряхивало, сейчас же движения не было. Просто ощущение падения, хотя лампочка над дверью горела, и цифра этажа сменилась с «1» на «2».

Двери открылись.

На табло горело «2», но за дверями был не второй этаж его подъезда. Там была бесконечная больничная палата. Тусклый зеленоватый свет сочился из-под потолка, вдоль стен, уходящих в бесконечность, стояли железные койки. На каждой, укрытая простыней, лежала фигура. Одна из них, ближайшая к лифту, села. Простыня сползла, открыв лицо самого Антона, но с провалившимися глазами и синюшной кожей. Оно улыбнулось безгубым ртом и поманило пальцем.

Антон, забыв, как дышать, вдавил кнопку «закрыть двери». Они сомкнулись с чудовищной медлительностью, защемив напоследок край этой реальности, который лопнул, как мыльный пузырь. Лифт снова загудел и остановился.

«3».

За дверями выл ветер. Там была пустота. Не шахта лифта, а абсолютная, черная пустота, в которой, однако, угадывалось колоссальное давление. Там что-то ворочалось, огромное, слепое, и Антон кожей чувствовал, как оно приближается к светящейся щели. Он снова нажал «закрыть», и дверям пришлось буквально резать эту тьму.

На «4» была его собственная кухня. Абсолютно такая же, как на седьмом этаже. Горел свет, на плите кипел чайник, и за столом сидела его мама, которая жила в трехстах километрах отсюда в деревне. Она повернулась к нему и спросила голосом, полным ледяной укоризны: «Антон, ты почему так долго? Я тебя жду. Заходи, поговорим». В её руках было вязание — спицы двигались сами собой, без ниток.

Антон зажмурился и нажал кнопку «7». Это просто глюки, переутомление, отравление пивом, сейчас я приеду на свой этаж, зайду в свою квартиру, лягу спать и все пройдет, — пульсировало в голове.

Двери открылись на «5». Там была серая бетонная стена. Но стена эта дышала. Она пульсировала, и на её шероховатой поверхности проступали очертания лиц, рук, глаз. Все это шевелилось, пыталось выбраться из бетона, тянулось к нему, издавая тихий, мокрый шепот.

Следующий этаж. «6». Двери открылись, и ударил запах. Запах сырой земли, прелых листьев и сладковатой плоти. Это был не подъезд. Это был коридор, сложенный из старых, гнилых досок, уходящий вниз, под землю. Со стен капала вода, и вдалеке, в этой мгле, кто-то ходил тяжелыми шагами.

Антон закричал. Он нажимал все кнопки подряд, но они не горели. Работала только одна — та, на которую он нажал первым. Седьмая. Лифт, повинуясь какому-то неведомому расписанию, возил его по кругам этого ночного ада.

И тут лифт остановился на «7» в последний раз.

Двери открылись. Это был его этаж. Его грязный, обшарпанный коридор с велосипедом соседа и лампочкой без плафона. Обычный, родной, настоящий.

Антон вывалился из кабины, сполз по стене на пол. Его трясло. Он сидел так минут пять, пока не услышал привычный звук — шаги соседа с пятого, который поднимался пешком. Все вернулось в норму. Мир был снова прежним.

Он вошел в квартиру, запер дверь на все замки и до утра просидел с включенным светом, вздрагивая от каждого скрипа.

А на следующее утро, спускаясь на работу, Антон увидел в лифте пожилую женщину из 43-й квартиры, бабу Катю. Она, как обычно, ехала на рынок с тележкой. Антон с опаской зашел следом, нажал «1».

И тут баба Катя, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой на закрытые двери, тихо сказала:

— В пятницу после двенадцати, значит, катался, милок?

Антон похолодел. Он хотел что-то ответить, но язык прилип к небу.

— Ты это, — продолжила баба Катя ровным, безжизненным голосом. — На следующей неделе не нажимай «четвертый». Мамка твоя в деревне померла сегодня ночью. Сердце. А в лифте она тебя вчера ждала, чтобы проститься. Ты не зашел. Теперь она к тебе сама приходить будет.

Лифт звякнул, прибыв на первый этаж. Двери открылись. Баба Катя вышла, покатив свою тележку к выходу.

Антон остался стоять в кабине, глядя на панель с кнопками, и чувствуя, как обычное утро превращается во что-то гораздо более страшное, чем любой ночной кошмар. А в кармане завибрировал телефон. Звонил отец.