Сначала было пламя. Всепожирающее, яростное, очищающее до костей, а потом и до праха. Алексей не чувствовал боли. Было лишь стремительное растворение, превращение в нечто сухое, хрупкое, невесомое. Последним ощущением стал не огонь, а холод — леденящий холод фарфоровой урны, куда его ссыпали аккуратной горкой.

И тишина.

Не тишина отсутствия звука, а тишина абсолютной изоляции. Он был, но его не было. Он мыслил, он чувствовал, он был — сгустком осознания, запертым в сосуде с завинчивающейся крышкой. Его мир сузился до темноты, до приглушенных звуков извне: шагов, голосов, далеких гудков машин. И до бесконечного шепота собственных мыслей.

Так прошло время. Дни? Недели? Время в урне текло иначе. Оно было пылью, оседающей на самом себе.

Он лежал на полке в нише колумбария, среди сотен таких же молчаливых сосудов. Иногда к нему приходили. Слышался сдавленный плач, тихий разговор. Он узнавал голос жены, Тамары. Каждый раз, когда звучал ее голос, в нем вспыхивало неистовое желание.

— Муж, — шептала она, прикасаясь к холодному фарфору.

И он кричал. Кричал изо всех сил несуществующих легких, несуществующих голосовых связок. Он бился о стенки своего фарфорового мира, пытаясь сдвинуть их силой мысли, силой отчаяния.

— Я ЗДЕСЬ!  ! Я НЕ УШЕЛ! ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Но его крик был беззвучной бурей внутри него самого. Прах лишь чуть заметно шевелился, как пепел под дуновением, которого не было. Никто этого не видел.

Он научился различать вибрации. Шаги сторожа — тяжелые, мерные. Шаги посетителей — быстрые, неуверенные, затихающие у определенных ниш. Он чувствовал смену дня и ночи по температуре — днем фарфор слегка нагревался от солнца, падавшего через витражное окно, ночью становился ледяным.

Одиночество становилось тюрьмой в тюрьме. Он вспоминал жизнь обрывками: запах дождя на асфальте, тяжесть в мышцах после долгой прогулки, тепло человеческой руки в своей. Теперь у него не было мышц, не было рук. Была лишь тоска, сконцентрированная в микроскопических частицах его бывшего тела.

Однажды, когда Тамара пришла снова, он собрал всю свою волю, всю нерастраченную любовь, весь ужас заточения. Он не просто думал. Он молил. Он просил, умолял, взывал к самой ткани реальности, к тишине между звуками, к теплу между частицами его праха.

— Пожалуйста… — мысленно стонал он, концентрируясь на крышке. — Пожалуйста, выпусти. Я не могу здесь. Это не смерть. Это что-то хуже.

Тамара положила руку на урну, как всегда. И заплакала. Ее слеза упала на гладкую поверхность с тихим стуком.

И тогда случилось нечто.

Его отчаянная, сфокусированная мольба, ее слеза — капля живой, горячей соли — и тишина вокруг… Что-то совпало. Он не вырвался. Он не обрел форму.

Но Тамара вдруг вздрогнула и отдернула руку. Она смотрела на урну широко раскрытыми глазами, полными не горя, а чистейшего изумления.

— Муж? — произнесла она так тихо, что едва можно было расслышать. Не к урне, а в пространство. Не ожидая ответа, а чувствуя его.

И в этот миг Алексей понял. Его крик не был услышан ушами. Его мольба не могла сдвинуть крышку. Но тоска, сконцентрированная в его неупокоенном духе, достигла того, кто любил его. Она прошла через фарфор, через ритуал прощания, через горе, — и коснулась ее души тончайшим, ледяным прикосновением присутствия.

Он не мог выйти. Его прах навсегда останется в этой урне. Но его дух… Его дух только что переступил порог. Не в мир живых, нет. Он переступил порог одиночества.

Он снова собрался с силами, но уже не чтобы кричать «выпустите». Он сосредоточился на жене. На ее тепле. На ее памяти о нем. Он послал ей не крик, а образ. Яркий, как вспышка: они на берегу озера, он смеется, бросает в воду плоский камень, и он скачет по воде, оставляя расходящиеся круги.

Тамара глубоко вздохнула. Слезы текли по ее щекам, но на губах дрогнуло подобие улыбки.

— Я помню, — прошептала она. — Помню.

И тогда лед в фарфоровой темноте, казалось, чуть оттаял. Он все еще был в урне. Он все еще был прахом. Но он больше не был заперт. Его дух, наконец, коснулся чего-то за пределами крышки. Он коснулся любви. И в этом была свобода. Не та, о которой он просил. Но, возможно, единственно возможная.