Всё началось с мелочей. Мой лучший друг Артём 

стал… другим. Не сразу, постепенно. Сначала — редкие отстранённые взгляды, потом — долгие паузы в разговоре, будто он 
прислушивается к чему‑то, чего не слышу я. 
А потом — отказ заходить ко мне домой.

— Слушай, — мялся он у порога, глядя на висевшую над дверью иконку с крестом, — может, сегодня у тебя не получится? Давай в кафе встретимся?

Я удивился, но согласился. В следующий раз он 
снова остановился на пороге, нервно сжимая лямку 
рюкзака.

— Ты… можешь снять это? — наконец выпалил он, указывая на крест.

— Что? — не понял я. — Это просто семейная реликвия. Бабушка подарила.

— Просто сними, пожалуйста. Мне… некомфортно.

Я пожал плечами и снял крест, повесив его в 
прихожей так, чтобы он не бросался в глаза. Артём вошёл, но весь вечер был напряжён, оглядывался, будто ждал, что из угла выскочит нечто.

Через неделю он снова отказался заходить.

— Я не могу, — прошептал он, глядя куда‑то за моё плечо. — Оно… оно меня видит.

— Артём, ты о чём? — я начал злиться. — Это просто крест!

— Для тебя — просто. Для меня — нет.

Я сдался. Снял крест окончательно, убрал в шкаф. Артём снова стал приходить, но что‑то было не так. 
Он всё время трогал стены, будто проверял, нет ли на них чего‑то невидимого, и вздрагивал от резких 
звуков.

А потом начались сны.

Сначала — мои. Я видел Артёма в тёмной комнате, окружённого тенями, которые шептали ему что‑то на непонятном языке. Он смеялся, а потом поворачивался ко 
мне и говорил:

— Ты не понимаешь. Они зовут меня.

Я просыпался в холодном поту, но списывал это на стресс. Пока однажды не застал Артёма у себя 
дома… в той самой позе, что и в сне.

Он стоял посреди комнаты, раскинув руки, и бормотал что‑то под нос. Когда я окликнул его, он резко 
обернулся. Его глаза были чёрными, без белков.

— Ты снял крест, — прошипел он. — Теперь они могут войти.

Я похолодел.

— Кто «они»?

Артём рассмеялся — звук был таким, будто в его горле скребли гвоздём по стеклу.

— Те, кто ждал. Те, кто всегда был рядом. Ты просто не видел.

Он шагнул ко мне, и я заметил, что его тень… не соответствовала движениям. Она тянулась за ним,
извиваясь, как змея.

— Уходи, — прошептал я, отступая.

— Уже поздно, — ответил он. — Они выбрали меня. А ты… ты просто помог.

В тот момент я понял, почему он боялся креста. Не потому, что был суеверным. Потому что знал. Знал, что за ним охотятся. И я, сняв крест, открыл им 
дверь.

Я бросился к шкафу, достал реликвию и поднял её перед собой. Артём замер. Его лицо исказилось от боли, а тень рванулась прочь, будто её оттолкнуло 
невидимой силой.

— Нет! — закричал он, но звук оборвался, как перерезанная 
струна.

Когда я опустил крест, Артём лежал на полу. Его 
глаза снова были обычными, а на лице — испуг.

— Что… что это было? — прошептал он.

Я не ответил. Просто повесил крест на место.

С тех пор Артём не заходит ко мне. Говорит, что ему «не по себе» рядом с этим домом. Я не настаиваю. Иногда по ночам я слышу шепот за дверью, но 
крест всё ещё на месте.

И я знаю: пока он здесь — они не войдут