Ресторан "Чайка"

Темная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет перемещена в раздел "Бездна".

Настроить сортировку

{sort}

Возможность незарегистрированным пользователям писать комментарии и выставлять рейтинг временно отключена.

17.5 мин. Темная комната Даня Молотов Сегодня, 01:47 Указать источник!

Эту историю я выкладываю сюда, потому что держать её в себе больше нет сил, а забыть такое просто невозможно. Отца моего зовут Андрей Владимирович — фамилию я из понятных соображений называть не буду. Сейчас ему чуть под пятьдесят, он майор полиции в отставке, ушел на пенсию досрочно по выслуге лет. Его молодость как раз пришлась на самый разгар «лихих девяностых». Пока страна рушилась, а сверстники шли в рэкет или гибли в разборках, отец назло всем окончил высшую школу МВД и пошел работать опером в уголовный розыск. Мужик он суровый, жесткий, слов на ветер никогда не бросал, но была у него одна странность, которую мы с мамой долгое время считали просто невинным пунктиком. Отец органически не переваривал красное мясо. Никакой свинины, говядины, баранины — даже фарш в котлетах вызывал у него физическое отторжение. При этом он спокойно наворачивал жирные жареные пирожки, наваристую уху, тушеную курицу или индейку. Наш семейный стол всегда делился на две части: мы с матерью спокойно ели нормальный гуляш или отбивные, а батя брал себе птицу. На все расспросы он сухо бурчал, что врачи нашли проблемы с поджелудочной и жирное ему нельзя. Мы верили, хотя его любовь к жареной картошке на сале явно противоречила любой диете. Все вскрылось, когда мне исполнилось девятнадцать. В тот день я раньше обычного вернулся с пар в колледже — препода забрали с приступом, и последнюю пару отменили. Дома в полумраке гостиной горел телевизор, работал НТВ — крутили очередной выпуск криминальной хроники. Батя сидел в своем кресле, застыв как истукан. С экрана заученным чеканным голосом диктор вещал на фоне мрачных серых стен: «...сегодня стало известно, что из колонии особым порядком по УДО после двадцати пяти лет заключения вышел Валерий Ганжа — бывший шеф-повар печально известного самарского ресторана "Чайка". Напомним, резонансное дело "ресторана людоедов" конца девяностых в свое время потрясло даже бывалых следователей...» На этих словах отец резко дернулся, будто в него вогнали токовый разряд. Он вскочил с кресла, и я впервые в жизни увидал, как его руки — руки человека, пронумеровавшего сотни трупов и видавшего любые ужасы, — крупно, неуправляемо трясутся. Лицо бати мгновенно налилось багровой краской, костяшки пальцев впились в подлокотники так, что затрещала кожа. — Вышел, сука... Вышел! — прохрипел он, и этот голос был мне незнаком. В нем гремела такая дикая, первобытная ярость, от которой у меня вдоль хребта пробежал мороз. — Двадцать пять лет... А должен был сгнить! В землю лечь! Батя рванул к сейфу в прихожей, где лежал его наградной пистолет. Перепуганный до смерти, я бросился за ним, перехватил его за плечи, буквально заставив опуститься обратно на диван. — Пап, ты чего?! Успокойся! Какой Ганжа? Кто это вообще такой, что за «Чайка»?! — пытался я вернуть его в реальность. Отец долго тяжело дышал, уставившись в выключенный мной экран. Потом медленно достал из пачки сигарету — зажег ее дрожащими пальцами и с жадностью затянулся. — «Чайка», говоришь... — тихим, мертвым голосом произнес он, выдыхая густой сизый дым. — Ты думал, я мясо не ем, потому что печень болит? Нет, сынок. Я его не ем, потому что я знаю, какова на вкус человечина. И знаю, как её умел готовить этот урод... Сдирай куртку и садись. Пора тебе узнать, чем на самом деле пахли самарские девяностые. — На дворе стоял девяносто седьмой год, — начал отец, не сводя глаз с огонька сигареты. — В Самаре тогда кипело всё, но страшнее всех поднялась Управленческая ОПГ. «Управленческие», как их все называли. За какие-то полтора года они подмяли под себя всё, до чего могли дотянуться: рынки, автосервисы, коммерсантов, коммерческие киоски. Но в бандитских кругах про них шептались с особым холодком. У всех бригад был свой почерк. Кто-то стрелял прямо на улицах из проезжавших машинах, кто-то вывозил в лес и заставлял копать себе могилу. А вокруг «Управленческих» образовалась мертвая тишина. Люди, которые вставали у них на пути — будь то дерзкие конкуренты из других группировок или упертые бизнесмены, — просто испарялись. Ни трупов, ни закапанных кровью салонов, ни брошенных машин с простреленными лобовыми. Зацепок — абсолютный ноль. Человек вышел из дома и канул в небытие, словно его никогда не существовало на свете. Заправлял всем этим бесом Александр Еранцев, по кличке Саня Лютый. На вид — интеллигентный мужик, костюм-двойка, взгляд спокойный, вислый. А на деле — зверь без малейшего намека на жалость. Только вот подкопаться к нему было невозможно. Ни одной улики, ни одного заговоренного свидетеля. Улики они за собой подчищали так мастерски, будто среди них работал профессиональный эксперт-криминалист. А как именно они это делали — вот главный вопрос, на который у петровки не было ответа. Штаб-квартирой и главным предметом гордости «Управленческих» был ресторан «Чайка». По тем временам для Самары — невероятно роскошное место. Стоял он на самом берегу Волги, на крутом яру. Хрустальные люстры, швейцары в ливреях, заморский алкоголь реки по колено и, главное, кухня. «Чайка» славилась своими мясными блюдами на весь регион. Туда съезжалась вся городская элита: чиновники, заезжие московские авторитеты, коррумпированные силовики. Все хвалили невероятно нежное, сочное мясо, рецепт маринада которого шеф-повар держал в строжайшем секрете. Этим шефом как раз и был Ганжа. С Еранцевым они были не просто знакомы — Ганжа сидел на всех закрытых сходках банды на правах своего человека. И вот к осени девяносто седьмого между «Управленческими» и верхушкой нашего городского управления милиции пробежала черная кошка. Делёжка денег. Наш начальник управления, Капустин — сука ещё та, сам от бандитов конверты греб, — решил тихо сыграть в свою игру. Решил накрыть банду под шумок, да так, чтобы и Еранцева сдать, и самому на его место в теневой иерархии продвинуться, продолжая получать процент. Для этого требовалось внедрение. Нужны были люди с чистыми лицами, но с крепкой жилкой. Выбор пал на меня и моего напарника — Володю Шарапова. Да-да, смешно, фамилия у него была именно Шарапов. Мы с ним в отделе всё время шутили: «Володя, тебе сам бог велел воров в тюрьму сажать». Только вот «Управленческие» были параноиками. С улицы к Лютому не подбирались даже проверенные бандиты, не то что какие-то новые пацаны. Чтобы нас заметили и, главное, поверили, нужно было придумать безупречную легенду. — По легенде мы с Шараповым стали обычными провинциальными пацанами из Сызрани, я Димой Шевцовым, он Серегой Мясниковым — без гроша в кармане, откосившими от армии и приехавшими в Самару за легким рублем. Мелкие дерзкие гопники, готовые на любую черную работу: подвезти, разгрузить, постоять на шухере или кому-то морду набить за пару сотен тысяч тогдашних деревянных. Начали мы с самого низа, куда бандиты даже не присматриваются. Через вербованного администратора нас пристроили на подсобные работы в ту самую «Чайку». Володю поставили на парковку — смотреть за машинами блатных гостей и протирать фары «Линкольнам» да «Грандам». А меня сунули на служебный вход — вышибалой на подхват и грузчиком на склад при кухне. Первые недели три мы просто растворялись в интерьере. Таскали ящики с импортным бухлом, вытаскивали из зала пьяных в дым коммерсантов и мыли асфальт у служебного въезда. Бандиты из Управленческой ОПГ на нас даже внимания не обращали — для них мы были просто шестерками без роду и племени, серым шумом. Еранцев проходил мимо в окружении своих быков, даже головы в нашу сторону не поворачивая. Но именно там, на заднем дворе ресторана, таская коробки с деликатесами, мы с Володей и начали замечать первые нестыковки. В «Чайку» регулярно привозили продукты — свиные туши, говяжьи полутуши на крюках, рыбу. Всё шло через главный склад. Но примерно два-три раза в неделю, обязательно глухой ночью, к отдельному глубокому рамповому боксу подъезжал крытый фургон-рефрижератор. Без номеров. Водитель никогда не выходил из кабины. Принимать этот груз выходил лично шеф-повар Ганжа. Никого из обычных грузчиков или поварят к фургону близко не подпускали — Ганжа сам, собственными руками, перетаскивал в подвал длинные, плотно замотанные в несколько слоев черного полиэтилена и скотча свёртки. И каждый раз после приезда этого фургона в меню ресторана на пару дней появлялось «особое филе от шефа», за которым богатые покровители Еранцева и городская верхушка выстраивались в очередь... — Тот фургон сам по себе ещё ничего не доказывал, — продолжил отец, мрачно уставившись в окно. — Время было голодное, а в «Чайке» гремел настоящий пир во время чумы. Ганжа мог таскать какую-нибудь элитную японскую мраморную говядину или контрабандные деликатесы — для Еранцева и его гостей денег не жалели. Строить обвинение только на наших догадках было глупо. Нам нужен был железобетонный повод втереться к ним в доверие и подняться выше по иерархии. И такой случай представился. Совершенно случайно. В один из вечеров верхушка «Управленческих» гуляла в главном зале — обмывали очередное успешное дело. Мы с Володей дежурили снаружи. И тут к ресторану подкатили автомобили — «Мерседесы» и «бэхи». На капотах у каждой красовался ярко нарисованный барс. У меня внутри всё похолодело. На фоне других банд эти выделялись сразу — визитная карточка татарской ОПГ «Хади Такташ». Когда подъехали эти машины с барсами, стало понятно: дела плохи, приехали не разговаривать. Мы хоть и числились мелкими сошками на подхвате, но стволы нам уже доверяли. А пользоваться оружием мы с Шараповым умели весьма неплохо — полицейская выучка сказывалась, в отличие от уличных быков. Понимая, что промедление смерти подобно, мы решили сработать превентивно. Я и Володя одновременно открыли огонь. Шарапов попал точно по бензобаку одной из машин — раздался глухой хлопок, и авто мгновенно превратилось в пылающий костер. Все, кто находился внутри, сгорели заживо, даже не успев отворить двери. Из соседней машины тут же выскочили быки с автоматами и пистолетами-пулеметами, завязалась жестокая перестрелка. Дело быстро набирало скверные обороты, пули крошили облицовку ресторана прямо над нашими головами. Но канонаду во дворе вовремя услышали люди Еранцева. Из «Чайки» вывалила вся блатная свора и быстро зачистила оставшихся татар. Когда всё утихло, из дверей вышел сам Саня Лютый. Он с недоверием и уважением посмотрел на нас — двух щуплых «доходяг», которые не сбежали, а первыми приняли бой и сориентировались в обстановке. — А пацаны-то не промах, — Еранцев поочередно кивнул нам и скупо поблагодарил. — С этого дня поднимаю вас. Хватит на входе торчать, переходите ближе к делу. Затем Лютый не спеша подошел к дымящемуся остову «Мерседеса», от которого несся тяжелый дух паленой резины и гари. Он равнодушно оглядел обугленные останки казанских и с ядовитой ухмылкой бросил своим быкам: — Ну надо же... Азу по-татарски. Доигрался-таки ублюдок Хайруллин. Вот так, через этот бой на парковке, мы с Шараповым и пробили себе дорогу наверх — прямо в личную обойму Еранцева. — После той ночи вспыхнула война. Настоящая, ожесточенная и бескомпромиссная бойня между «Управленческими» и «Хади Такташ». По сводкам нашего Угро лидер казанских, Ришат Хайруллин, проходил как законченный отморозок, у которого не было ничего святого. Что самое интересное, будучи мусульманином, он ничуть не брезговал держать под собой самарский мясокомбинат и крутить через него огромные черные деньги. Там, прямо на этом мясокомбинате, Хайруллин и вся его верхушка в итоге и нашли свою смерть. Еранцевские парни обложили их жестко, зажали в цехах и перебили всех до единого. По такому случаю в «Чайке» закатили грандиозный банкет. Еранцев гулял на широкую ногу, столы ломились от выпивки. В разгар веселья сам Ганжа лично вынес в зал огромное дымящееся блюдо с мясом и тушеными овощами. Поставил его в центр стола, обвел всех своим мертвецким взглядом и с кривой ухмылкой произнес: — Сегодня у нас особое угощение. Не просто азу по-татарски... а азу из татарина. Ха-ха, да шучу я, шучу! Все за столом хохотнули, оценили циничный бандитский юмор. И мы с Володей тоже посмеялись. Сама мысль о том, что в этом может быть хоть доля правды, казалась дичью и бредом. Мы наворачивали это нежнейшее, сочное мясо за обе щеки, запивали его ледяной импортной водкой и радовались жизни. Молодые были, голодные — времена-то вокруг стояли нищие, а тут настоящий пир. Чего еще надо? Но наше руководство такой «праздник» не разделяло. На очередной тайной встрече начальник управления рвал и метал. Орал так, что слюна летела: — Где результаты, блядь?! Какого хуя вы там сидите уже месяц, а у меня на столе ни одной нормальной улики против Еранцева?! Вы там не сменили сторону часом, а, бля?! Водяру с бандитами глушите, а толку от вас — ноль! Мы пытались оправдаться, рассказали ему про кровавую разборку с «Хади Такташ» на парковке, про то, как лихо зачистили Хайруллина и как Ганжа шутил про «азу из татарина». Начальник, услышав про эту шутку, резко замолчал. Взгляд у него стал тяжелым, подозрительным. Он долго смотрел на нас, а потом сжимая кулаки, процедил: — Шутки, говоришь... Слушать сюда, опера. Встречаемся завтра. Чтобы этой же ночью вы оба проникли в подвалы «Чайки» и перерыли там всё. Мне нужны вещественные доказательства. Если ничего не найдете — я с вас погоны сорву и пойдете под суд как соучастники. — Ночью мы с Володей вскрыли замок на служебной двери и спустились в цокольный этаж, — тихо продолжил отец. — Ожидали увидеть там обычный ресторанный склад с коробками и винными стеллажами, а попали... в настоящий мясокомбинат. Там стояло профессиональное промышленное оборудование: массивные разделочные столы из нержавейки, подвесные крюки под потолком, глубокие сливные трапы в кафельном полу и промышленные электропилы. На поддонах лежало мясо — с виду вроде бы обычные туши, но какое-то странное, желтоватое, со специфической структурой жира. С ходу и не скажешь, что человеческое, но взгляд за него сразу цеплялся. И тут мы поняли, что Ганжа никуда из ресторана не уходил. Сзади донеслись тяжелые шаги и гул включающихся ламп дневного света. Мы с Шараповым едва успели заскочить за широкую стойку выключенного холодильника и замереть, боясь даже вздохнуть. Ганжа работал как раз по ночам, когда ресторан закрывался. В гулкой тишине подвала раздался его дребезжащий голос. Шеф-повар стоял у центрального стола в клеенчатом фартуке и вполголоса, фальшивя, напевал популярного тогда Агутина: «Хоп хэй ла-ла лэй, где вопросы, где ответы...» И под эту веселенькую песню он с размаху вогнал тяжелый стальной тесак в человеческую ногу. Развешивая туши на крюках, он орудовал ножом с пугающей, выверенной легкостью. А рядом на нержавеющем столе лежала отрубленная по локоть рука. На запястье отчетливо синела татуировка — полумесяц. Точь-точь такая же, как у лидера «Хади Такташ» Ришата Хайруллина. Увиденное просто ошеломляло воображение. В одну секунду все пазлы сложились в единую картину. Нас обдало таким ледяным ужасом, от которого волосы встали дыбом. Мы наконец поняли, что за азу мы так аппетитно наворачивали под импортную водку пару дней назад, и кого подавали городскому начальству на закрытых банкетах. Желудок мгновенно скрутило спазмом. Во рту появился кислый, тошнотворный вкус. Блевануть хотелось так, что слезы выступили из глаз, но стоило дать слабину или выдать себя хоть единым звуком — и мы легли бы на соседний стол. Я со всей силы укусил себя за внутреннюю сторону щеки, глуша тошноту дикой болью. В этот момент тяжелая железная дверь цеха скрипнула. В подвал спустился сам Саня Лютый в сопровождении двух рослых быков из охраны. — Валера, здорова, — Еранцев остановился у стола, равнодушно оглядывая окровавленные куски и даже не поморщившись. — Как скоро всё будет готово? Завтра из области важные гости приедут, нужно устроить прием по высшему разряду. Это был идеальный, неопровержимый компромат. Такое нельзя было упускать. Превозмогая физиологический шок и дрожь во всем теле, я медленно залез во внутренний карман куртки, достал наш служебный кассетный диктофон и осторожно, едва дыша, зажал кнопку записи. Маленькая кассета с тихим, почти незаметным щелчком начала крутиться... Лента в диктофоне тихо шипела, фиксируя каждую деталь этого безумия. Голоса из-за разделочного стола звучали отчетливо, с тяжелым эхом гулкого подвала: — Саш, ну ты же знаешь, я зашиваюсь один, — сипло, вытирая пот с лба тыльной стороной испачканной в крови предплечья, пожаловался Ганжа. — Объемы растят, а я тут без продыху. Помог бы хоть, а? Помнишь, как в восемьдесят девятом на Самарском мясокомбинате начинали? Ты в тушевом цеху на рубке стоял, я на обвалке. Всё оборудование, все жилы вместе выучили. Помощников бы мне хотя бы из пацанов твоих подогнать... — И секрет наш перед всей бригадой раскрыть? — Еранцев чеканил каждое слово, как гвозди в гроб. — Ты совсем из ума выжил, Валера? — А что, твои быки ничего не понимают, что ли? — огрызнулся повар, поправляя окровавленный фартук. — Видят же, кого на рефрижераторах подвозят... — Мои быки думают, что мы их просто в Волге топим или на свалке прикапываем. А твои повара что знают? — Ничего. Я всё мясо сам жилую и мариную. Они только готовое на кухню берут. — Вот именно, — Еранцев подошел ближе к столу, и на пленку записался сухой скрежет его дорогих туфель по запятнанному кафелю. — Узнают они, чем их и не только их кормим — нас с тобой здесь же, на этих крюках, живодерить начнут. И ладно бы наши шестерки... А если узнают те, кого даже я опасаюсь? Депутаты из городской думы? Прокурорские? Наши партнеры за океаном? — Американцы, что ли, про которых ты на прошлой неделе твердил? — Ганжа сделал паузу, и раздался плотный, тошнотворный хлюпающий звук — он вывернул сустав из кости. — Ну да. Покровители эти из криминальных синдикатов... как их там за ногу... «Анаконды». Черножопые во общем. Кстати, партия для них собрана? — Почти. Вот, Веня Сапог из Красноглинских... А сколько амбиций у парня было, всё под себя левый берег подмять хотел. Теперь вон, в формовочных брикетах лежит. — Правильно. В самый раз, — с темным, садистским удовлетворением хмыкнул Лютый. — Отличный контейнер. Очень кстати мясокомбинат наш отбили. Человечина с глубокой заморозкой и твоим ядреным спецовским маринадом — это тебе не деревянный ящик. Ни одна собака на международной таможне не унюхает, что внутри брикетов килограммы чистого героина заморожены. И концы в воду: в Штатах продукт разморозят, наркоту вынут, а мясо в их же трущобы сбывать пустят. Еранцев с глухим смешком закурил, и в тишине записался щелчок его зажигалки: — Это им за Россию-матушку. Как они нас травили своей курицей синюшной с барского плеча, сбагривая отходы, так и мы их теперь своей «свининой» накормим. Пускай наслаждаются ростом российской мясной промышленности... И нашими поставками наркотрафика вместе с ним. — Дождавшись, пока Еранцев с Ганжой наконец убудут и в подвале затихнут шаги, мы вывалились из-за холодильника. Желудки не выдержали — нас обоих вывернуло прямо на холодный кафельный пол. Мы стояли на коленях, задыхаясь от собственных рвотных позывов, и вполголоса проклинали этих выродков. Какими же кончеными психопатами и уродами надо быть, чтобы устроить такое... — Володя, — прохрипел я, вытирая губы дрожащей рукой. — Срочно щелкай всё это! У тебя же «Кодак» в куртке? Ты взял его?! Шарапов поднял на меня перепуганные глаза и судорожно мотнул головой: — Нет... На служебке оставил... — Твою мать! — смачно выругался я. Делать было нечего. Запись на диктофоне — это хорошо, но без вещественного доказательства нам никто не поверит. Превозмогая дикое, скручивающее внутренности отвращение, я подошел к разделочному столу, схватил пальцами склизкий, холодный кусок обваленного мяса и запихал его в полиэтиленовый пакет из-под хлеба, который валялся у меня в кармане. Каждое прикосновение к нему отзывалось тошнотой в горле. И тут, как на грех, снаружи снова загремели тяжелые запоры. Ганжа вернулся. И вернулся незапланированно быстро. Выбежать через главные двери мы уже не успевали — его тень уже маячила в проходе. Спасло нас только чудо и звериный инстинкт. Прямо у задней стены цеха, у самого пола, зевала черная дыра технологического стока — наклоненная вниз труба для смыва отходов. Не думая ни секунды, зажав в одной руке пакетик с мясом, а в другой диктофон, я ласточкой нырнул в эту склизкую темноту. Володя рухнул следом за мной. Мы пролетели по мокрому, вонючему желобу несколько метров и с шумом вывалились прямо в ледяную воду Волги — сток выходил на самым нижним ярусе прибрежного крутояра, под настилом ресторана. Оказавшись по грудь в ноябрьской воде, мы судорожно заглотили воздух. Но когда глаза привыкли к полумраку, у меня пресеклось дыхание, и кровь окончательно застыла в жилах. Мы стояли прямо на дне этой затонной заводи, на настоящем подводном кладбище. Ганжа не мудрствовал с утилизацией: всё, что не шло в переработку и на кухню, он просто сбрасывал через этот сток прямо в реку. В воде вокруг нас колыхалась кошмарная масса. Это были не просто кости и обрубки туловищ. Прямо под ногами, от заиленного дна и почти до самой поверхности, покоились десятки расчлененных трупов. И у большинства из них на истлевших, раздутых телах всё еще висели остатки дорогой одежды — качественные двубортные пиджаки, импортные рубашки и деловые костюмы... Конкуренты, бизнесмены, не угодившие Еранцеву люди — все они находили свой последний покой здесь, под рестораном «Чайка». Придавленные речным илом, они словно ждали своего часа. — Выбраться-то мы выкарабкались. Кое-как догребли до полузатопленной лодочной станции, вылезли на скользкие деревянные мостки, зубы от холода выбивают чечетку, с одежды рекой течет вонючая волжская тина. Но главные улики были при нас — заветный пакет со «свининой» и мокрый диктофон. Мы забились под навес какого-то заколоченного лодочного бокса, онемевшими, скрюченными от ледяной воды пальцами я кое-как выковырял кассету из отсека. Володя подсвечивал зажигалкой, руки у него ходили ходуном. Мы решили проверить, записался ли хоть звук, пока плёнку не повело от сырости. Нажали на воспроизведение... И тут же раздался мерзкий, тошнотворный хруст. Магнитофон сжувал размокшую ленту прямо на самом начале и с сухим треском её порвал. Это был полный фиаско. У меня внутри всё просто рухнуло. Столько ужаса пережить, нырнуть в мертвецкую заводь, елозить по дну среди расчлененных трупов — и всё ради того, чтобы собственными руками грохнуть единственный неопровержимый компромат! Володя чуть не завыл в голос, схватившись за голову. А у меня в башке случайно щелкнуло. Я вспомнил, как ровно год назад моя старая «Вега» точно так же зажевала и порвала новенькую кассету со свежим альбомом «Наутилусов». И как я её тогда реанимировал — филигранно, стык в стык, на капельку обычного женского лака для ногтей. Только вот лака у нас с собой, естественно, не было. — Володя, слушай сюда, — я со всей силы тряхнул Шарапова за плечи, приводя в чувство. — Бери пакет с мясом и дуй в отдел. Прямо сейчас. Передавай нашим экспертам, пусть срочно отправляют на анализ. Точно так же, по-тихому, без шума. А с кассетой я сам разберусь. Я её спасу. Я зажал порванную кассету в кулаке и рванул домой. Бежал по ночным, темным улицам Безымянки, как сумасшедший — мокрый, грязный, от меня разило тиной и речным мусором. Ворвался в квартиру глубокой ночью, грохнув дверью. Мать твоя выскочила в коридор — испуганная, в халате. Посмотрела на меня, заросшего, синего от холода, облепленного речной грязью, и аж замерла с открытым ртом. — Аня, где твои лаки?! — прохрипел я, едва переводя дух и даже не разуваясь. — Быстро! Лак для ногтей! Какой-нибудь самый прозрачный! — Андрей, ты с ума сшел? Что произошло?! Где ты был?! — у неё слезы на глаза навернулись. — Вопрос жизни и смерти, Ань! Пожалуйста! — я схватил её за руки. — Срочно нужно починить диктофонную кассету. Там записано то... чего вообще никто в этой жизни слышать не должен. — Я замер над столом, высунув язык от напряжения, — продолжил отец. — Филигранно подрезал края, капнул прозрачного лака и соединил ленту. На все вопросы твоей матери только огрызался: «Аня, тайна предварительного следствия, не лезь!» Понимал, что если скажу ей хоть слово про человечину и Ганжу, у неё просто судороги от ужаса начально пройдут. Едва лак подсох, на столе с тяжелым, вибрационным гулом зазвонил мой служебный мобильник. Здоровенный такой черный «кирпич» с антенной — пожалуй, единственный плюс работы под прикрытием. У бандитов в те годы связь была получше, чем у половины городских ведомств. Я схватил трубку. На том конце провода запыхавшийся Шарапов сразу перешел к делу: — Андрей, срочно бери кассету и мчи к Капустину! Он тебя ждет. И еще... через два часа Еранцев собирает всю братву в «Чайке». Сказал, будет делать какое-то важное заявление. Я мгновенно собрался, спрятал кассету во внутренний карман и рванул к начальнику. В кабинете у Капустина стоял такой сигаретный дым, что хоть топор вешай. Начальник сидел за столом — серый, постаревший за эту ночь лет на десять. На столе перед ним лежала свежая справка из лаборатории и наш кассетник, из которого только что доиграла склеенная пленка. — Экспертиза подтвердила... Свежее мясо в пакете — стопроцентная человечина, — сухо, мертвым голосом произнес Капустин, глядя куда-то сквозь меня. Поставил кассету на паузу и тяжело вздохнул: — А запись ваша пролила свет на то, кто такой этот Ганжа... Валера «Резник». Он нашему угрозыску еще с начала девяностых известен, с самых первых бандитских войн в Самаре. Настоящий садист и отморозок, без тормозов. По профессии он то ли повар, то ли обвальщик на мясокомбинате. Но он от дел давно отошел, мы считали, что его еще в девяносто третьем закопали, поэтому за ним и не следили... А он, оказывается, у Еранцева пригрелся. — Иван Сергеевич, через полтора часа Еранцев собирает сходку в «Чайке», — перебил я его. — Они что-то задумали. Нам с Володей нужны не пару калек из районного ОВД, а полный состав СОБРа. Если брать эту шоблу, то только жестким штурмом. Капустин поднял на меня тяжелый взгляд и желчно ухмыльнулся. В его глазах блеснула откровенная злоба. Еранцева он всегда душой ненавидел, но раньше заглаживал всё деньгами — Лютый исправно заносил занос за занос. А в последнее время Саня зазвездился, перестал платить, решил, что подмял под себя весь город и погоны ему не указ. — СОБР будет, — отрезал Капустин, грохнув кулаком по столу. — Хватит. Изгадил весь город, людоед поганый... Думал, на него управы нет? Собираем маски-шоу. Значит так, план простой: вы с Шараповым отправляетесь на сходку. Ведите себя естественно, панику не сейте. Сидите тише воды, ниже травы и ждите. Как только Лютый начнет созывать свою банду и толкать речь — мы заходим. Ребят из спецназа я предупрежу: в зале будут двое наших шпионов, зачистку проведут аккуратно. Мы с Шараповым переглянулись. Время на часах неумолимо тикало, поджимая нас к началу этой кровавой развязки в «Чайке». — На сходку мы поехали на шахе гражданской, — выдохнул отец, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — В салоне воняло бензином и гарью, печка едва теплилась. Мы оба понимали: идти туда — всё равно что прыгать в яму с гадюками. Пока ехали по темным улицам Безымянки, судорожно продумывали, как себя обезопасить, если Ганжа снова выставит на стол свое «фирменное» рагу. Расчет был простой: если заставят есть — не разглядывать, не смаковать, глотать практически не жуя и тут же заливать всё глушащими дозами ледяной водки. Главное — давить физиологический позыв и держать лицо. Любой неверный жест, любая гримаса — и всё, нам конец. В «Чайке» было не протолкнуться. Собралась вся верхушка и быки посерьёзнее. Атмосфера стояла густая, нервная — все ждали, зачем Еранцев их дернул. Лютый вышел в центр зала не спеша. Оглядел толпу своим тяжелым, немигающим взглядом, подождал, пока тишина станет звенящей, и сухо произнес: — Пацаны, у нас дерьмовая новость. В наших рядах завелась кое-какая крыса. Она проникла кое-куда, куда ей не положено, и узнала то, чего ей знать не следовало. По зале прошел глухой, опасный ропот. Быки переглядывались, подтягивая плечи. Я боковым зрением увидел, как Володя рядом со мной натянул сухую, каменную ухмылку, хотя у самого каплями пота покрылся лоб. — А чтобы проверить, кто из вас чист, а кто сгнил, — продолжить Еранцев с ядовитой ухмылкой, — я распорядился подать вам угощение. Официанты тут же начали заносить огромные подносы. На них стояли глубокие тарелки: тушеное мясо с капустой. Выглядело оно как обычное рагу, но запахи и контекст шибали в нос так, что у меня внутренности скрутило в узел. В зале все замерли, кто-то опасливо отодвинул тарелку. Еранцев вдруг громко, раскатисто заржал, ломая напряжение: — Реально купились, что ли?! Ахахаха! Ешьте, давайте, без подвоха! Какой авторитет не заботится о своих подчиненных? И нам с Шараповым пришлось уплетать это за обе щеки. Расчетливый ублюдок знал: тот, кто побывал в его подвале и понял секрет, будет отворачивать нос и давиться. Мы переступали через дикий, животный страх и тошноту, запихивали в себя эти куски, глуша тошноту огненной водкой. Не спалились. Выдержали. Да только наше судорожное усердие заметив сосед по столу — Федя «Масса». Кликуха у него была соответствующая: здоровенный, кряжистый бык под центнер весом, который вечно что-то жевал и обожал обильную жратву. Федя накрыл ладонью рюмку, прищурился и вполуха бросил нам: — Слышьте, новенькие... Вы че рожи корчите такие, а сами налегаете как с голодного края? Странно это всё. Шарапов, отерев губы рукавом, с трудом сглотнул и с вызовом спросил: — А ты сам-то не находишь это мясо странным, Федь? Масса с чувством прожевал плотный кусок, облизал жирные пальцы, задумчиво причмокнул и ответил: — Ну... как бы как курица. Только послаще. И в эту самую секунду, не успели отзвучать его слова, сокрушительный удар вынес дубовые двери «Чайки». В зал со свистом и грохотом влетели светошумовые гранаты. Вспышка, адский треск, скрежет разбитого стекла — и сквозь дым с автоматами наперевес ворвался СОБР в черных сферах и масках: — СОБР! ВСЕ НА ПОЛ, МОРДОЙ В ПОЛ, СУКИ! РАБОТАЕТ СПЕЦНАЗ! — СОБР отработал жестко, — отец тяжело выдохнул, закуривая очередную сигарету. — Мордой в пол положили всех: и Лютого, и Ганжу, и всю их шелупонь. Кто попытался дернуться — сразу получил прикладом по зубам. В тот вечер «Чайку» брать закончили за пару минут, но вот разбирались с тем, что они там устроили, еще очень долго. В подвал спустилась следственная группа с прожекторами и фотокамерами. Следователи — тертые мужики, видавшие всякое — выходили оттуда белые как полотно. Из затона водолазы несколько дней вытаскивали то, что Ганжа сбрасывал через сточную трубу. Когда на берегу разложили первые черные мешки, у самого районного прокурора сдал желудок. А потом было следствие. Года через три по НТВ выкатили громкий выпуск «Криминальной России» с заголовком «Бандиты-людоеды». Отец на секунду умолк, глядя в окно, где за стеклом густели сумерки. — Помнишь этот их фирменный голос за кадром? Тревожная музыка, зернистая пленка... И Саня Лютый. В строгой тюремной робе, с обритой наголо головой, сидит в камере СИЗО и совершенно спокойным, будничным тоном даёт показания на камеру. Ни дрожи в голосе, ни тени раскаяния. Из его признаний тогда вся страна узнала то, от чего волосы дыбом вставали. Оказалось, с Ганжой они познакомились еще в конце восьмидесятых на Самарском мясокомбинате. Начинали обычными рубщиками. Когда советская власть зашаталась и зарождалась первая организованная преступность, появились первые трупы. И они быстро сообразили, что промышленное оборудование — идеальный инструмент, чтобы заметать следы. Нет тела — нет дела. Но в настоящий ад это превратилось позже. В девяносто втором Еранцев зашел в местный видеосалон и посмотрел на пиратской кассете «Молчание ягнят». Образ Ганнибала Лектера просто выжег ему мозги. Саня заболел этим. Ему мало было просто убивать врагов или брать с них деньги — он захотел абсолютной, божественной власти над людьми. И решил попробовать человечину сам. А «Чайку» он превратил в свой тайный, извращенный культ. Отъем мясокомбината у Хайруллина и легализация поставок сыграли ему только на руку. Еранцеву доставляло сумасшедшее, садистское удовольствие кормить этим мясом городских авторитетов, чиновников, бизнесменов и прокуроров. Смотреть, как они с аппетитом промокают губы салфетками, хвалят кухню и даже не догадываются, что именно только что проглотили. Так он не просто заметал следы — он делал их всех невольными соучастниками своего безумия, заставляя разделить его тайную страсть. Ганжа же подошел к делу с чисто ремесленным азартом. Он искренне считал себя кулинарным гением. В подвале у него стояла целая лаборатория: он экспериментировал с рецептами, нарезкой и выискивал нужные отрубы. Придумал особый способ консервации — вымачивал мясо в ядреном растворе уксуса, лука и черного перца, точь-в-точь как в старых советских шашлычных. Этот маринад идеально убирал специфический сладковатый привкус человечины и размягчал волокна. В ресторане это подавали под видом «экзотической дичи от шефа». Злополучную «Чайку» после суда опечатали, а потом и вовсе пустили под снос. Что там построили на этом месте сейчас — я, честно говоря, даже не знаю. Ни я, ни Володя к тому берегу реки с тех пор и близко не подходили. Нога не поднимается ступить на эту землю. Саня Лютый до своего финала не дожил. В колонии особый режим «Черный дельфин» он просидел недолго — не выдержал одиночества и того, что потерял всю свою власть, и покончил с собой в камере. — А вот Ганжа... — отец затушил окурком сигарету. — Освободился, ублюдок поганый, клянусь убил бы мразоту Отец больше ничего не сказал. Он лишь с силой впечатал окурок в донышко консервной банки, тяжело поднялся и, шаркая, ушел к себе в комнату. Щелкнул шпингалет. На кухне остался только густой, въедливый запах дешевого табака и звенящий гул в ушах. Я ушел к себе, рухнул на кровать и следующие два часа просто неподвижно смотрел в потолок. В темноте комнаты шестеренки в голове проворачивались с дикой болью. Пазл, который не сходился всю мою жизнь, наконец-то сложился в цельную, жуткую картину. Вот почему отец никогда, ни при каких обстоятельствах не прикасался к красному мясу. Ни к шашлыку на даче, ни к тушенке в походах, ни к обычным котлетам. Его выворачивало наизнанку от одного вида розового сока на срезе. Я с детства считал это бзиком и дурным характером, а это была непоправимая травма. Липкий, животный страх перед тем, что скрывали глухие стены того проклятого ресторана. Лихорадка не отпускала. По коже бегали мурашки, а в груди жгло от какого-то болезненного, почти патологического нетерпения. Мне жизненно необходимо было увидеть это место своими глазами. Нащупать грань между отцовским кошмаром и реальностью. Я накинул куртку, тихо шмыгнул через прихожую и выскочил на улицу. Заскочил в полупустой вечерний автобус. За окном мелькали тусклые желтые фонари, в промерзшем стекле отражалось мое собственное бледное лицо, а в висках молотило: «Чайка», «Чайка», «Чайка». Чем ближе я подъезжал к Волге, тем сильнее сводило челюсти. Граница между прошлым и настоящим размывалась. Я вышел на нужной остановке. Ветер с реки жегся холодом. Сделал несколько шагов к адресу — и застыл. Никакой заброшки. Никаких темных руин, заколоченных окон или облупленной советской лепнины. На месте злополучной «Чайки» возвышалось новенькое, стерильно-светлое здание МФЦ. Через огромные панорамные окна было видно, как внутри в теплом электрическом свете спокойно ходят люди с талончиками, пищит электронная очередь, а девушки в белых блузках выдают паспорта и документы. Прямо впритык к МФЦ пристроилась стильная кофейня. За столиками с видом на Волгу сидели парочки, пили флэт-уайт, смеялись, кто-то уткнулся в ноутбук. Красиво и очень культурно. Я стоял на холодном тротуаре, и меня буквально колотило. В воздухе пахло свежей выпечкой и молотым кофе, но в моем сознании сквозь эту глянцевую картинку проступало совсем другое. Из-под керамогранита и ярких вывесок на меня давила тяжелая, монолитная туша той самой «Чайки». Словно сквозь идеальную стеклянную стену кофейни просачивался тяжелый, железистый запах крови и замурованного в стенах ада. Город просто закатал свой самый жуткий грех под асфальт, поставил сверху кофемашину и сделал вид, что ничего не было. Люди за столиками улыбались, даже не подозревая, на костях каких тайн и чьих искалеченных судеб они сейчас пьют свой кофе. А мой отец продолжал нести эту «Чайку» внутри себя. И, кажется, теперь ее тень навсегда легла и на меня.

1 просмотр

Обсудить

Предыдущая история

Мастер и Маргарита (Страшные истории)

Тоннель (Страшные истории)

Бремя Наследия (Страшные истории)

Корневище (Страшные истории)

0 комментариев

Последние

Написать

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев пока нет