Хочу поведать вам историю, которую рассказал мне мой сосед, Иван Петрович Гордеев, в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году, за день до его смерти. 

Но прежде, налейте мне, хочу выпить за его упокой. 

***

Нужно отдать должное Ивану Петровичу – достигнув столетнего рубежа, он всё ещё передвигался по дому самостоятельно, не требуя посторонней помощи. Не то что я сейчас, в свои восемьдесят. 

Единственной странностью, как мне тогда казалось, было то, что он носил своеобразный аппарат. Это была система из кожаных ремней, которые охватывали череп, фиксировались на затылке пряжками и сходились у подбородка. К той конструкции была прикреплена изогнутая стальная пластина, которая плотно прижимала нижнюю челюсть к верхней, не давая рту раскрыться больше, чем на несколько миллиметров. 

Я часто к нему наведывался – приносил соления, помогал по дому, колол дрова – и нередко замечал, как старик стоит с тем самым аппаратом на голове перед зеркалом, рассматривая своё лицо.

В тот день он сидел на кухне, и когда я к нему пришёл, он предложил мне присесть напротив.

– Я расскажу тебе историю, – начал он, после того, как расслабил ремни. – А ты слушай и не перебивай. Я никому об этом не рассказывал, но тебе, пожалуй, расскажу.

Старик откашлялся, потом продолжил.

– Часто мне снится лицо Хардвика, именно таким, каким я видел его в последний раз. Знаешь, это невыносимо. Больше полувека я пытался избавиться от тех воспоминаний, но они возвращаются снова и снова.

Иван Петрович замолчал, погладил седой подбородок и продолжил.

– Хардвик прибыл туда строить мост. Меня же послали следить за тем, чтобы он строил мост правильно. Я был инженером, которого занесло на ту дикую окраину мира контрактом от одной германской фирмы. Я тогда ещё молод был, и даже не подозревал, что природа там, в Папуа – Новой Гвинее, была дамой усердной и педантичной. Она брала своё сразу, без проволочек.

Местные называли себя асматами, но для нас, белых, они были просто «туземцами» – хитрыми, тихими и ленивыми, от которых пахло дымом и копрой. Они улыбались, скалили красные от бетеля зубы и брали пфенниги. Мне казалось тогда, что мы купили их лояльность. Оказалось, мы купили только право находиться там до тех пор, пока мы кому-то нужны.

Наш лагерь стоял на берегу реки, которая, как показывали карты того времени, впадала в море где-то за сотню километров от нашего местонахождения. Вода в ней была цвета кофе с молоком из-за взвеси известняка. Местные её пили. Мы кипятили и пили тоже. Местные над нами смеялись. А потом начали пропадать люди.

Первым исчез молодой плотник из Сурабаи, Ясуо. Хардвик кричал, что туземцы убили его из-за долгов в кости. Начальник наших носильщиков, сухой старик по имени Оси, смотрел на Хардвика с выражением вежливой скуки. Он сказал тогда одну вещь, которую я вспоминаю каждый раз, когда смотрю в зеркало.

Оси сказал: «Мистер Хардвик, река сердится. Она хочет, чтобы ей заплатили за то, что вы берёте дерево и тревожите её воды».

Хардвик, конечно, не поверил. Он был инженером викторианской закалки, верил в сталь, пар и силу Британской империи. Он рассмеялся и велел Оси заткнуться и таскать брёвна. Оси заткнулся. А через неделю исчез второй, австралийский геодезист, старик Мак-Кинли. Его нашли сидящим на пне, уже мёртвым, со сложенными руками на коленях, глядя прямо перед собой. Только вот нижняя челюсть отсутствовала, и язык, высунутый, лежал на груди, как варёный моллюск.

Мы тогда заперлись в столовой, пили виски и строили версии. Хардвик говорил о диких зверях, о крокодилах, которые выползают на берег. Доктор Мэтьюз, тощий англичанин с трясущимися руками, настаивал на том, что это какая-то тропическая болезнь, разжижающая кости. Я слушал их, молчал и пил виски.

В ту ночь я вышел по нужде. Лагерь уже спал, костёр догорал, угли светились красным, река шумела. Я стоял, возился с пуговицами на брюках и смотрел на воду. Белая, круглая луна висела над джунглями, озаряя местность бледным светом. И вдруг на том берегу я увидел движение. Сначала я подумал, что там стоит человек. Но когда я моргнул, его уже не стало.

Я убедил себя, что просто перебрал и то было отражение коряги или ствола пальмы. Вернулся в палатку и уснул тяжёлым, пьяным сном. А утром не досчитались ещё двоих носильщиков и нашего повара-китайца.

Лагерь загудел. Работы встали. Туземцы собрались в кучу и отказывались выходить за пределы поляны, где стояли наши палатки. Они жгли костры и пели свои заунывные песни. Хардвик метал гром и молнии. Он схватил револьвер и пошёл к Оси, требуя объяснений и немедленного возобновления работ. Оси сидел на корточках у костра, помешивая палкой какую-то бурду в жестяной миске.

– Ты скажешь своим людям, чтобы они взяли инструменты и пошли на реку, или пристрелю тебя как собаку, – сказал Хардвик, наставив ствол старику в лоб дрожащей рукой.

Оси даже не поднял глаз. Он помешал варево и сказал:

– Мои люди боятся, таубада. Они не пойдут. Там, в воде, живёт хозяин реки.

Хардвик выстрелил. Пуля взрыла землю в двух дюймах от босой пятки Оси, но тот сохранял спокойствие. 

– Стреляй, – сказал он, глядя на револьвер. – Но это не поможет. Ты уже пил из этой реки, таубада, она уже в тебе.

В ту же ночь Хардвик сошёл с ума. Я слышал из своей палатки, как он кричит, требуя принести ему зеркало. Когда я прибежал, он сидел на койке, вцепившись ногтями себе в щёки. Он раздирал кожу, пытаясь открыть рот шире, гораздо шире, чем это вообще возможно.

– Зашей мне рот! – кричал он, глядя на меня безумными глазами, в которых не осталось ни капли рассудка. – Зашей суконными нитками!

Доктор Мэтьюз вколол ему морфий, и Хардвик затих, но его лицо даже во сне искажали гримасы. Он улыбался во сне широко, до ушей, раздвигая губы, которые тут же трескались от натяжения и начинали кровоточить.

Я вышел из палатки и увидел Оси. Тот стоял на краю лагеря, спиной ко мне, и смотрел на реку. Я подошёл к нему. Луна снова была полной, и река блестела, будто огромная змея.

– Что нам делать, старик? – спросил я человека, который, казалось, понимал правила этой игры лучше меня.

– Вы все умрёте, – сказал он, не отрывая взгляда от реки. – Потому что вы пришли сюда строить. Вы режете деревья, вы вбиваете сваи в дно реки, вы мутите её воду своими железками. А река пускает щупальца своей воды в ваши рты, когда вы пьёте, когда вы просто дышите влажным воздухом.

– А ты? – спросил я. – Вы же тоже пьёте эту воду. Вы здесь живёте.

– Мы не строим, – Оси наконец повернулся, и я увидел его спокойное лицо. – Мы просим разрешения. Мы приносим свиней. Мы не трогаем дно там, где он спит. Вы же просто взяли. А она, – он кивнул на реку, – просто берёт в ответ.

На следующее утро туземцы ушли. Все до одного. Собрали свои пожитки, циновки, тощих собак и растворились в джунглях, даже не взглянув на нас. Мы остались втроём: я, спящий Хардвик и доктор Мэтьюз, который трясся теперь не только руками, но и всей головой.

– Мы должны идти вниз по реке, – сказал доктор, глотая слюну. – У нас есть лодка. Мы доберёмся до устья, там стоит миссионерская станция.

Я согласился. Оставлять Хардвика было нельзя, а нести его через джунгли было самоубийством. Лодка была единственным шансом. Мы погрузили Хардвика, который то приходил в себя и начинал ковырять руками у себя во рту, словно вынимая оттуда водоросли, то впадал в наркотическое забытьё. Взяли воду в бочонках, немного еды, ружьё и револьвер. И отчалили.

Река несла нас медленно, между стен джунглей, где кричали птицы и ухали обезьяны. Доктор сидел на корме, вцепившись в весло, и его голова тряслась и дёргалась из стороны в сторону. Я же всё время смотрел на воду.

К вечеру мы причалили к берегу, чтобы переночевать. Развели костёр. Хардвик лежал в лодке и не шевелился. Я сидел у огня, сжимая ружьё. Доктор Мэтьюз стоял в стороне и вдруг начал смеяться.

– Вы знаете, инженер, – сказал он, глядя на огонь. – Я ведь изучал тропическую медицину в Эдинбурге. Мы читали неофициальные отчёты миссионеров. Люди на Новой Гвинее подвергались смертельной болезни, начинали сходить с ума и... улыбаться. Широко, не переставая. 

Он повернулся ко мне, и я увидел, что его собственные губы стали растягиваться в странной ухмылке, которую он не мог контролировать.

В ту ночь я не спал. Сидел и смотрел, как доктор борется сам с собой. Что мне ещё оставалось? Я попытался ему помочь, но тот лишь оттолкнул меня и отрицательно покачал головой, дескать, бесполезно. Мэтьюз зажимал рот руками, но мышцы щёк сводило судорогой, раздвигая губы. Он мычал, плакал, но его лицо продолжало улыбаться. Под утро он затих. Когда я подошёл к нему, он был уже мёртв. Его рот был открыт так широко, что нижняя челюсть почти касалась груди. Кожа на щеках лопнула, обнажив зубы и дёсны до самых коренных.

Я оттащил его тело в кусты, вернулся в лодку и отвязал верёвку. Хардвик лежал на дне с открытыми глазами, смотрел в небо и не двигался. Я подумал, что он тоже умер. Но когда я наклонился над ним, его зрачки переместились и остановились на мне. Он был жив, просто лежал и смотрел. Его рот был плотно сжат. Из последних сил, сквозь морфий и безумие, он стискивал зубы так, что я слышал, как они скрипят.

– Я довезу тебя, – сказал я ему.

Река петляла. Солнце поднялось высоко и начало печь немилосердно. Вода в последнем бочонке кончилась к полудню. Жажда стала физической болью, судорогой в горле. Я смотрел на мутную воду за бортом. Она манила, обещая прохладу и жизнь. «Она уже в тебе», – вспомнил я слова Оси. Я пил кипячёную воду из этой реки, дышал этим влажным воздухом. Если старик прав, то щупальца, о которых он говорил, уже давно были во мне.

Пить я не стал, просто сидел и правил лодку к берегу, надеясь найти ручей или лужу дождевой воды. Хардвик молчал, стискивая зубы. Его лицо побледнело, губы потрескались в кровь.

Мы пристали к песчаной косе. Я вытащил Хардвика на берег и пошёл искать воду вглубь джунглей. Мне все же удалось найти лужицу в корнях поваленного дерева. Вода была зелёной, но я напился, набрал полную флягу и пошёл обратно.

Хардвик лежал там же, где я его оставил. Но он был уже не один. Над ним стояло существо. Я не могу назвать его иначе. Оно было похоже на человека, вылепленного из речной грязи и тины. Кожа блестела, ноги были согнуты назад, в коленных суставах, как у кузнечика. Глаз не было, как не было и нижней челюсти, лишь верхняя с тремя рядами зубов.

Оно стояло над ним, а Хардвик, этот железный инженер, который не верил ни в Бога, ни в чёрта, лежал на песке, и его рот начал медленно открываться с хрустом сухожилий. Существо потянулось к его лицу своей скользкой рукой.

В тот момент я выстрелил из ружья, и картечь вошла существу прямо в грудь, проделав дыру, из которой хлынула мутная вода с песком и мелкими камешками. Однако существо даже не обратило на меня никакого внимания. Оно продолжало тянуться к Хардвику. Я перезаряжал и стрелял, пока не кончились заряды. Существо стояло, всё в дырах, из которых сочилась речная вода, и продолжало своё дело.

Я бросился к нему с топором, рубил эту склизкую плоть, которая была тверже дерева. Я бил туда, где у него должна была быть шея, и наконец голова – этот безобразный, уродливый шар – отделилась от тела и упала в песок. Тело ещё стояло секунду, а потом осело кучей грязи и водорослей.

После этого я подхватил Хардвика и потащил его в лодку. Грёб я как безумный, пока не выдохся. Хардвик лежал на дне и больше никогда не закрыл рот. Он был открыт широко, до предела, но челюсти были целы. Просто мышцы атрофировались, расслабились навсегда. Он смотрел на меня, а из открытого рта вытекала слюна пополам с речной водой, которую он, кажется, всё-таки проглотил в какой-то момент.

Я доплыл до устья. Там была миссия. Белые люди в пробковых шлемах забрали нас, обещали отправить в Порт-Морсби. Я рассказал им историю о несчастном случае, что лодка перевернулась на порогах. Они поверили. Им было удобно верить. Миссионер, толстый австралиец, похлопал меня по плечу и сказал, что главное, что мы живы.

Хардвик умер в тот же день. Он лежал на койке, глядя в потолок, пока муха не залетела ему в горло. Он умер просто потому, что его тело разучилось делать даже это – кашлять.

Меня отправили в Австралию, а потом пароходом в Европу. Первое время я жил в Лондоне. И каждый день я подходил к зеркалу и смотрел на свой рот. Я следил за тем, чтобы он был плотно сжат, и не давал своим губам расслабиться. Потому что иногда, в редкие моменты усталости, я чувствовал странное желание открыть рот широко, очень широко.

После Первой мировой я вернулся на родину, но это желание никуда не делось…

***

С этими словами Иван Петрович встал и направился в комнату, оставив меня одного.

На следующий день я обнаружил его мёртвым в постели, в луже собственной крови, с нижней челюстью в руке. Тот самый аппарат стоял на стуле рядом.

***

Так бывает. Что ж, за упокой!