...бензин кончился я смотрел на стрелку а она уже лежала на нуле как язык дохлой собаки мать на заднем сиденье в этом пледе с лошадками который она ненавидела господи как она его ненавидела говорила фу фу какая мерзость а я купил потому что он был дешевый теперь она в нем лежит и ей уже все равно. Машина остывала и звенела тинь тинь тинь я слушал этот звон и думал что так наверное звонят колокольчики когда их закапывают живьем

потом я увидел ноги

сначала просто ноги босые в грязи по щиколотку грязь была серая и липкая как тесто из которого лепят мертвецов потом я поднял глаза она шла по обочине и не смотрела на меня но знала что я здесь чувствовала меня кожей наверное

она села в машину как будто всю жизнь только этого и ждала села и положила голову мне на плечо волосы у нее пахли сырой землей и чем-то сладким чем пахнет в морге когда заходишь туда первый раз и думаешь это цветы нет это не цветы это другое это когда уже начало

— у тебя кончился бензин

не спросила сказала голос у нее был низкий и какой-то мокрый как будто она говорила через воду

— у меня мать умерла сказал я

она кивнула и я почувствовал как ее голова двигается у меня на плече и мне захотелось плакать но я не заплакал потому что мужчины не плачут

это мать так говорила

мужчины не плачут коля а я вообще не коля я вадим а липа назвала меня колей сразу в тот первый день и я не поправил

потом мы сидели долго и я смотрел как темнеет небо оно становилось фиолетовым а потом черным а потом каким-то синим таким синим какого я никогда не видел и мне казалось что это мать умерла и небо теперь будет всегда таким неправильным

я назвал ее липой потому что когда пошел дождь ее волосы запахли липой а вокруг не было ни одной липы были только эти черные кусты и провода

в доме матери она сразу стала жить как будто всегда здесь жила знала где что лежит открыла шкаф надела мамино платье в цветочек то самое которое мать носила на похороны отца и ходила в нем по дому босая и полы подметала этим платьем

я смотрел как она ест

она не ела то что я готовил я варил суп из пакетиков макароны она не ела она выходила на крыльцо и сидела на корточках и пальцами выковыривала муравьев из трещин в асфальте и ела и закрывала глаза

я стоял в дверях и меня тошнило но я не мог уйти я смотрел как ее пальцы грязные в земле подносят ко рту маленькие черные точки как губы у нее двигаются медленно и она прислушивается к себе как будто ждет что они скажут что-то важное

— кислые сказала она один раз они кислые от них во рту начинает жить своя жизнь

я тогда в первый раз захотел ее ударить не за муравьев а за то что она так сказала за эту жизнь во рту которую я не чувствовал я хотел чтобы и у меня во рту зажила своя жизнь чтобы я тоже мог есть эту землю и слышать что она говорит

ночью я целовал ее плечи а на плечах были пиявки после пруда она купалась там где мать купалась где мать говорила смотри какое чистое небо отражается а там была только ряска и сине-зеленая вода как гной

пиявки были черные и жирные и присасывались к ней а она их не снимала говорила они хорошие они теплые я целовал ее и чувствовал их под губами скользкие холодные и ненавидел их ненавидел так как никогда никого не ненавидел я хотел вырвать их и раздавить но я боялся что она уйдет если я их трону

она лежала рядом и эти пиявки перекатывались между нами сытые тяжелые и я чувствовал что я здесь третий лишний что она больше любит их чем меня потому что они в ней а я просто рядом

потом она принесла утопленника

это было утром я вышел покурить а она стояла в пруду по пояс и тянула что-то из воды тянула за руку рука была белая-белая и длинная и отходила от тела с таким звуком с каким вырывают морковь из сырой земли хруст и чавканье

я орал я кидал камни я орал оставь оставь его сука оставь а она смотрела на меня глазами цвета воды в которой мыли покойников и говорила

— он замёрз он же совсем замёрз коля

он лежал на траве это был мальчик лет семи кожа на лице стала прозрачная и сквозь нее просвечивали синие реки вен а глаза были открыты и в них плавали маленькие облачка

она села рядом и стала расчесывать его мокрые волосы пальцами расчесывала и пела что-то без слов тягучее как будто ветер завывал в трубе когда мать умерла я сидел у трубы и слушал как она воет и думал что это мать никак не может вылететь

я ушел в дом и нашел в шкафу мамины пузырьки с боярышником они остались с тех времен когда она уже не ела а только пила эту сладкую жидкость и смотрела в одну точку я пил и смотрел в окно

Липа сидела над мальчиком и я думал она молится или плачет но когда стемнело и луна вылезла желтая и жирная как гнойник который мать выдавливала у себя на шее я увидел

она отщипывала маленькие кусочки

от его щеки от его руки от того места где была ямочка где у живых детей ямочки

и жевала медленно-медленно закрыв глаза

я выбежал на крыльцо и меня вырвало прямо на ступеньки вырвало боярышником и желчью я смотрел как это течет по доскам и думал что это я а не она что это я должен был

она подняла голову подбородок блестел в лунном свете и губы у нее были темные-темные

— он был полон тишины коля сказала она такой тишины какую мы ищем всю жизнь теперь она во мне

я взял нож

мамин нож с выщербленным лезвием которым она резала хлеб и говорила хороший нож вадик береги его я зажал его в руке и пошел в спальню

она спала

я сел на край кровати и смотрел как ее живот поднимается и опускается и слушал что там внутри что-то булькало и пело какую-то чужую песню

я сидел долго и нож выпал из моих рук я заплакал я лег рядом и прижался лицом к ее животу чтобы слышать эту музыку и чувствовать как она переваривает ту тишину и делает из нее себя

я был частью этого я был ничтожной частью этого я даже не ревновал уже я просто лежал и слушал

осенью она родила в пруду

я вытаскивал ее из воды а она кричала не человеческим голосом кричала так что рыбы в пруду выпрыгивали на берег и бились в траве а потом из нее выскользнуло что-то серое и маленькое

я взял его на руки оно не плакало просто открыло рот полный тины и смотрело на небо глазами как две капли прудовой воды

пуповину я перерезал ножницами из сарая ржавыми и тупыми резал три раза пока перетер а она была плотная и упругая и внутри у нее пульсировала синева и я думал вот где жизнь вот где она настоящая в этом синем канате а мы все вокруг просто наживка

он не плакал никогда

я не слышал его голоса ни разу он лежал и смотрел и кожа у него была серая и прохладная и пахло от него не молоком а ряской и мокрыми камнями

я покупал смеси в аптеке разводил теплой водой совал соску в рот а он выплевывал молоко текло по щеке и засыхало белыми разводами как соль

а Липа кормила его по-своему жевала траву жуков куски сырой рыбы которую ловила зубами в пруду стоя на четвереньках и выхватывая их из воды ртом как зверь

я смотрел на это и плакал но я не мог остановить потому что он ел только из ее рта и когда она совала ему в рот пережеванную кашицу он глотал и улыбался своей беззубой улыбкой

и я понимал что между ними что-то есть чего у меня никогда не будет что-то что сильнее крови сильнее любви сильнее всего что я знал что-то такое что заставляет ребенка есть изо рта матери сырую рыбу и расти не плача

зимой пруд замерз

Липа перестала выходить на улицу она стояла у окна и прижималась лбом к стеклу и на стекле оставались жирные пятна я вытирал их а они появлялись снова она стояла и смотрела на лед а подо льдом была вода а в воде

потом она легла

легла в кровать и обняла сына и они лежали так день два три неделю я подходил с ложкой совал им в рот кашу они жевали не глядя глаза у них были открыты но смотрели внутрь куда-то глубоко внутрь где темно и тепло и нет никакого льда

я говорил с ними я кричал я бил кулаком в стену а они лежали и дышали вместе и дыхание у них было такое редкое что я приставлял зеркальце к их ртам чтобы убедиться что они еще

они были еще

но уже не здесь

потом пришли люди

двое в серых куртках один молодой с румяными щеками второй старый с крестом на шее под рубашкой я видел как цепочка блеснула

я стоял в коридоре и смотрел как они входят в спальню как молодой вылетает оттуда и бежит на улицу я слышал как его вырвало за углом а старый вышел через минуту и смотрел на меня долго-долго и крестился мелко-мелко как мать крестилась когда видела что-то что нельзя видеть

они лежали сплетенные

Липа и мальчик

их тела срослись как корни двух деревьев и нельзя было понять где кончается одно и начинается другое а на губе у Липы сидела стрекоза

зимой

откуда стрекоза зимой

она сидела и шевелила прозрачными крыльями и я смотрел на нее и думал что это душа что-то такое что вылезло из них когда они стали одним целым и теперь сидит на губе и ждет

их забрали

приехала машина с синими буквами люди в белых костюмах и унесли их вместе с постелью вместе с простынями которые не стирались полгода вместе с запахом

я стоял на крыльце и смотрел как машина уезжает

потом я подошел к пруду

лед был чистый как стекло я смотрел на свое отражение и вдруг подо льдом я увидел лица

много лиц

все они смотрели на меня глазами Липы и шевелили губами и я знал что они говорят коля коля иди к нам здесь тишина здесь та тишина которую мы ищем всю жизнь

я стоял и смотрел

и стою до сих пор

лед растаял давно вода стала мутной и теплой а я стою и жду когда что-то всплывет на поверхность

может быть рука белая длинная

может быть стрекоза

может быть он

мой сын

который не плакал никогда

который может быть выжил там в темноте в этой серой воде где небо отражается

я стою и жду

потому что Липа обещала что вернется

она сказала мы всегда будем вместе коля

и я верю

потому что она никогда не врала

даже когда говорила что муравьи кисленькие они правда кисленькие

я проверял

мать в шкафу в банке за крупой я так и не свозил ее в крематорий стоит теперь с лошадками и ждет тоже

мы все ждем

и мне кажется иногда что если я прыгну в воду то увижу их там всех троих мать и Липу и мальчика и они будут сидеть на дне и смотреть на меня и говорить

ну наконец коля

ну наконец

иногда я хожу в дом и открываю шкаф там стоит мама в банке я говорю мама Липа скоро придет

мама молчит

она всегда молчит теперь

но я знаю что она слышит

потому что мертвые все слышат

они вообще лучше всех слышат потому что у них внутри полная тишина

и в этой тишине слышно даже как муравей ползет по крыльцу

я слышу

иногда я ложусь на траву и открываю рот

и жду когда в меня заползет муравей

чтобы во рту зажила своя жизнь

чтобы я стал немножко как Липа

потому что если я стану как Липа я смогу быть с ней

и с маленьким

и с тем мальчиком которого мы съели

и со всеми кто живет в пруду под водой

они там

я знаю

я видел их лица подо льдом

они смотрели на меня и улыбались

и говорили коля иди к нам

я иду

только сначала дождусь Липу

я пойду по воде

босиком

как Липа

и найду их

и мы сядем на дне

и будем смотреть как сверху проплывают рыбы

и будем кушать тишину

и никто не скажет что это неправильно

потому что это любовь

а любовь это когда ты ешь кого-то чтобы он всегда был внутри тебя

и когда тебя едят чтобы ты всегда был внутри кого-то

и мы все будем внутри друг друга

и станем одним большим тихим прудом

и мама больше не будет говорить фу фу какая мерзость

потому что она уже сама мерзость

и я тоже

и Липа

и все мы мерзость

которая любит

и это самое красивое что есть на свете...