Я пишу эти строки не для того, чтобы развлечь читателя холодными осенними вечерами. Я пишу их как предупреждение. Как исповедь. Как крик души человека, который уже сорок лет каждую зиму, когда первый снег покрывает землю, выходит во двор и лепит снеговиков.

Меня зовут Дмитрий Андреевич, мне под пятьдесят, и я — смотритель. Я не просил об этой участи. Я получил её в наследство от старика, которого однажды предал.

Всё началось в далёком 1983 году, когда я был просто Димкой, шустрым пацаном лет семи, жившим в небольшом посёлке городского типа, затерянном где-то в средней полосе России. Посёлок наш был обычным: пятиэтажные «хрущёвки», пара продуктовых магазинов, котельная да лес вокруг. Зимы тогда стояли настоящие — снежные, трескучие, с изморозью на проводах и сугробами выше колена.

И был в нашем посёлке дед Степан.

Он жил в соседнем подъезде, в квартире на первом этаже. Дед Степан был сухим, высоким стариком с колючими седыми бровями и вечно прищуренными глазами. Дети его побаивались, взрослые старались не замечать. Он никогда не участвовал в общих праздниках, не сидел у подъезда на лавочке с другими пенсионерами, не ругался на шумных мальчишек. У него было своё дело.

С наступлением первых заморозков, когда снег переставал быть мокрым и становился липким и хрустящим, дед Степан преображался. Он выходил во двор с большим мешком, в котором позвякивали какие-то предметы, и начинал лепить.

Дед Степан не просто лепил одного-двух снеговиков у своего подъезда. Он создавал целую армию. Они стояли вдоль тротуаров, у детских песочниц, возле мусорных баков и трансформаторных будок. Каждый снеговик был уникален. На головы он водружал не только привычные ржавые вёдра, но и старые шляпы, кастрюли, а однажды я видел даже милицейскую фуражку без козырька. Вместо угольков он использовал крупные камни-гальку, которые летом собирал, видимо, у реки, а вместо морковки — сухие коряги, выкрашенные оранжевой краской.

Но самое жуткое (хотя тогда нам это казалось просто забавным) заключалось в том, что дед Степан раскрашивал им лица. Белая снежная база покрывалась затейливыми узорами. Вокруг глаз угольками он выводил длинные ресницы, или, наоборот, рисовал суровые, сдвинутые к переносице брови. Рты снеговиков были либо широкими улыбками до ушей, либо тонкими, поджатыми линиями. Иногда он покрывал их туловища синими и красными разводами, словно одевал в расписные рубахи.

Для нас, детей, это были просто игрушки. Мишени. Мы играли в войнушку, и снеговики деда Степана отлично подходили на роль «фашистов», которых нужно было атаковать. Мы кидали в них снежки, иногда, если удавалось подобраться близко, сшибали вёдра палками. Но до полного разрушения дело доходило редко — мы боялись деда. Он никогда не кричал на нас издалека, не гонял с ремнём. Он просто появлялся на пороге своего подъезда и молча смотрел. Смотрел так пристально, что у нас внутри всё холодело, и мы разбегались по домам быстрее, чем если бы за нами гналась свора собак.

Так продолжалось из года в год. Зима — дед Степан лепит стражей. Весна — они тают. Лето — дед Степан собирает материал. Осень — готовится. И никто не задавался вопросом: «А зачем?». Просто чудаковатый старик.

Зима 1983 года выдалась особенно снежной. Сугробы намело под самые окна первых этажей. Дед Степан, несмотря на возраст, работал во дворе сутками. Он вылепил тогда не меньше двух десятков фигур. Они стояли плотным кольцом вокруг нашего двора, отделяя его от проезжей части и от соседних пятиэтажек. Особенно выделялся один — самый большой, которого дед поставил прямо напротив арки, ведущей к нам во двор. Этому снеговику дед вместо ведра нахлобучил на голову настоящий чугунок, а в руку (длинную палку, воткнутую в бок) вставил фанерный щит, разрисованный замысловатой вязью.

Мы, конечно, его не боялись. Мы его ненавидели. Он стоял, как страж, загораживая нам проход, заставляя обходить его по сугробам. И в тот день, собравшись компанией — я, Санёк из 25-й квартиры и Вовка Калашников — мы решили дать бой.

— Гляньте на этого истукана, — Санёк сплюнул сквозь щербинку в зубах. — Прямо как живой стоит, глазами сверлит. Давайте снесём его к чертям собачьим?

Вовка, который всегда был трусоват, засомневался:

— А дед? Степан же увидит. Он нас тогда...

— Да что он сделает, старый пень? — Санёк был заводилой. — Догонит он нас, как же. Мы ему всех снеговиков раскидаем, пока он свои валенки надевает. Налетай!

И мы налетели. Сначала просто снежки — они разбивались о плотный, слежавшийся корпус большого стража, оставляя белые отметины. Потом Санёк подобрался ближе и со всей дури пнул ногой по чугунку. Чугунок с глухим стуком упал в сугроб, открыв белую макушку снеговика.

— Ага! — заорал Санёк. — Без шапки он никто!

В этот момент я посмотрел на лицо снеговика. Оно было разрисовано особенно тщательно. Чёрные угольки-глаза смотрели прямо на меня. И мне показалось, что в них промелькнуло что-то, похожее на удивление. Или обиду. Глупость, конечно, снеговик же не живой.

— Димка, чего встал? — Вовка дёрнул меня за рукав. — Вали их!

Азарт захлестнул нас с головой. Мы носились по двору, как ураган. Мы сшибали вёдра, мы выдирали палки-руки, мы разбивали головы и раскидывали шары по сторонам. Снежные бабы, которых старик лепил с такой любовью, превращались в бесформенные кучи мусора. Краска на их лицах, казалось, тускнела на глазах, улыбки стирались.

Я помню, как я добивал того самого большого стража. Санёк и Вовка уже разбежались по домам, устав от вандализма, а я остался. Я подошёл к обезглавленной фигуре и, размахнувшись ногой, пробил её туловище. Снег разлетелся, и внутри, в самом центре, я заметил что-то тёмное. Я нагнулся. В глубине снежного тела, на уровне груди, висела небольшая деревянная плашка, раскрашенная синей краской. На ней углём был выведен какой-то знак, похожий на букву «Ж» с завитками.

Я не придал этому значения. Выдернул плашку, покрутил в руках и, бросив её в сугроб, побежал домой. Было уже поздно, садилось солнце, и воздух стал таким колючим, что, казалось, пробивает тулуп насквозь.

Дома меня ждали бабушка с дедушкой (родители работали вахтами на севере, и я жил с ними). Я быстро поел и лёг спать, уставший, но довольный собой. За окном выл ветер, задувая в щели старых рам.

Ночью я проснулся от холода. Батареи, которые всегда пылали так, что невозможно было дотронуться, стали ледяными. Свет в комнате не горел. Я позвал бабушку — тишина. Мне стало страшно. Я закутался в одеяло и просидел так до утра, глядя на то, как зимнее солнце медленно освещает морозные узоры на стекле.

Утром я узнал, что свет отключило во всём доме. А ещё через час я увидел во дворе «скорую» и толпу людей у первого подъезда. Моя бабушка, которая вышла к соседке за солью, вернулась бледная.

— Царствие небесное, — перекрестилась она. — Баба Катя из первой квартиры... умерла ночью. Сердце, видать, не выдержало, как свет отрубило. Она же на аппарате была, дышала плохо... Аппарат и отключился.

Мне было семь, и я не связал тогда эти события. Баба Катя была старой, она часто кашляла. Просто совпадение. Но внутри у меня поселился противный холодок.

Мы с пацанами встретились во дворе только к обеду. Свет ещё не дали, народ копошился у подъездов. И тут мы увидели ЕГО.

Дед Степан стоял посреди двора, среди обломков своих снеговиков. Он был без шапки, седые волосы растрепал ветер. В руках он держал ту самую деревянную плашку, что я выбросил из большого стража. Он смотрел прямо на нас.

Мы замерли. Бежать было поздно. Старик двинулся к нам. Он не шёл — он плыл над снегом, такой тихий и одновременно неумолимый. Вовка всхлипнул и спрятался за меня. Санёк побелел.

Дед Степан подошёл и встал напротив. От него пахло морозом, махоркой и какой-то древней горечью. Глаза его, вблизи, оказались не просто колючими, а абсолютно прозрачными, почти белыми.

— Вы, — сказал он глухо, не спрашивая, утверждая.

— Мы... мы не... — начал было Санёк.

— Заткнись, — оборвал его старик так спокойно, что это было страшнее крика. — Вы не знали. Но сделали. А теперь смотрите.

Он повернулся и указал рукой на двор. На разрушенных стражей.

— Они не для красоты. Они для защиты. От того, что приходит с морозом. Когда гаснет свет. Вы сломали стражу. Вы сняли обереги.

Я вспомнил ночь, холод, отключённый свет и умершую бабушку Катю. Мне стало очень страшно.

— Дедушка, мы не хотели... — выпалил я. — Мы не знали...

— Теперь будете знать, — оборвал меня дед Степан. — И будете исправлять. Бабка в первом подъезде — это по вашу душу? Нет. Она просто первой стояла на краю. Она приняла удар, который предназначался вам. Защита пала, и мороз ищет, кого схватить. Он ищет тепло. Он голоден. И пока вы не восстановите всё, что сломали, он не успокоится.

Дед Степан заставил нас работать. Весь остаток дня, до самых сумерек, мы, ревя от холода и страха, лепили снеговиков. Старик стоял рядом и руководил. Он не разрешал нам делать их абы как. Он заставлял нас утрамбовывать снег, делать шары идеально круглыми, ставить их друг на друга с ювелирной точностью.

— Руки — ровнее, — командовал он. — Глаза — смотри, чтобы на восток смотрели.

Мы вставляли угольки, водружали вёдра. И, когда работа была почти закончена, дед Степан достал из своего мешка краски. Он вручил кисти нам.

— Рисуйте, — приказал он. — Рисуйте им лица. Но не просто так. Вы должны вложить в них доброту. Защиту. Они должны улыбаться. Они должны любить этот двор. Потому что только любовь и держит мороз.

Мы рисовали. У меня дрожали руки, но я старался. Я вывел своему снеговику широкую, глупую улыбку. Санёк, пыхтя, нарисовал огромные глаза с ресницами. Вовка, который всё время оглядывался, просто наляпал две точки и палку-рот.

Когда последний снеговик был готов и раскрашен, наступил вечер. Фонари ещё не горели (свет дали только к вечеру, но в некоторых домах его всё ещё не было). Мы стояли, грязные, мокрые, замёрзшие, но чувствовали что-то странное. Среди этих белых фигур, улыбающихся нам разукрашенными ртами, было... спокойно.

— Идите по домам, — устало сказал дед Степан. — Не выходите на улицу, пока солнце не встанет. И смотрите в окна. Если увидите, что свет гаснет... знайте, стражи работают.

Мы разбежались по квартирам. Дома меня отругали за то, что я весь в снегу и промокший, но я ничего не мог объяснить. Я просто сел на подоконник в своей комнате и стал смотреть во двор.

Внизу стояли наши снеговики. Смешные, кривоватые, но старательно слепленные. Зажглись фонари. Стало светло. Я смотрел на них и чувствовал странную гордость.

А потом это началось.

Сначала я подумал, что мне показалось. Фонарь на углу нашего дома, который освещал проход к соседнему двору, мигнул. Не погас, а именно мигнул, как будто напряжение скакнуло. Потом он мигнул снова. И погас.

Я перевёл взгляд дальше. Фонарь у соседней пятиэтажки, которая стояла метрах в ста от нас, тоже мигнул и погас. Сердце моё забилось где-то в горле. Я прижался носом к холодному стеклу.

Тьма наступала. Она не спускалась с неба, она подбиралась по земле. Фонари гасли один за другим, как домино. Свет уходил из соседних дворов, словно какая-то гигантская невидимая рука выключала его квартал за кварталом. Через пять минут весь поселок за пределами нашего двора погрузился во тьму. Даже окна в домах перестали светиться — будто люди разом уснули или электричество отрубило везде.

Но наш двор сиял. Фонари над нашими головами горели ровным, спокойным светом. И в центре этого островка света стояли наши снеговики. Они улыбались. Они смотрели своими угольками в темноту, которая клубилась совсем рядом, у арки, у проходов между домами.

Тьма пыталась прорваться. Я видел, как она сгущается у границы света. Как будто там, в двух метрах от последнего снеговика, стоит стена абсолютного, непроглядного мрака. Иногда в этом мраке мне чудились какие-то движения, тени, которые не могли принадлежать людям или животным. Они метались, тянули к нам свои невидимые руки, но натыкались на свет.

А снеговики стояли. Их глупые нарисованные улыбки, казалось, светились изнутри. Они держали оборону.

Я не знаю, сколько я просидел у окна. Может, час, может, два. Потом меня сморил сон. Я заснул прямо на подоконнике, укрытый пледом, который накинула бабушка.

Утром меня разбудил солнечный свет. Я подскочил и выглянул в окно. Наши снеговики стояли на месте. Немного подтаявшие, но целые. За пределами двора был обычный зимний день. Дымили трубы котельной, люди шли на работу, дети тащили санки.

Но у подъезда соседнего дома стояла «скорая». И милицейский «уазик».

Я оделся и выбежал на улицу. Взрослые шептались. В соседнем дворе, в доме, который прошлой ночью утонул во тьме, умер человек. Какой-то мужик, вроде бы крепкий ещё, не старый. Замёрз. У себя в квартире. Ночью, говорят, у него батареи были горячие, окна закрыты, а он замёрз. Насмерть. Сердце остановилось от переохлаждения, так врачи сказали.

Я встретил Санька и Вовку. Мы молча переглянулись. Мы всё поняли. Смерть пришла в наш посёлок той ночью. Она ходила по дворам, искала тепло. И не нашла его только в нашем дворе. Потому что там стояли стражи.

Дед Степан нашёл нас днём. Он выглядел ещё более уставшим и старым.

— Видели? — спросил он.

Мы кивнули.

— Теперь понимаете? Они не просто так. Это не игра. Зима — это не только праздники и снежки. Зима — это время, когда границы между мирами истончаются. Когда Мороз, настоящий Мороз, выходит на охоту. Ему нужны души. Он пьёт тепло. А эти, — он кивнул на снеговиков, — это приманки и защита. Они принимают удар на себя. Они смешат его, отвлекают. Пока они стоят и улыбаются, он не может пройти.

— А почему он именно к нам? — спросил Вовка, шмыгая носом.

— Он везде, — ответил дед. — Просто в городе много людей, много света, много тепла — ему сложнее. А здесь, в маленьком посёлке, среди лесов, он хозяин. И если нет защиты, он забирает своё. Эту защиту ставили ещё мои деды. Каждую зиму. И я ставил. И вы теперь поставили. Но вы должны запомнить одно правило: они должны улыбаться. Им нельзя причинять боль. Нельзя разрушать. И каждую зиму, когда выпадет первый снег, вы должны выходить и лепить новых. Даже если старые ещё стоят. Потому что старые слабеют.

Так мы и жили ту зиму. Мы больше не трогали снеговиков. Мы даже тайком гордились ими. Мы следили, чтобы их не ломали другие дети, и гоняли их, если те подходили слишком близко. Мы стали хранителями.

Дед Степан иногда подходил к нам, давал советы, поправлял наши поделки. Он рассказывал, что деревянные плашки с символами, которые он ставит внутрь, — это «сердца» снеговиков. В них заключается сила рода, память предков, пожелания добра. Именно они создают тот свет, который не даёт тьме прорваться.

Санёк, Вовка и я стали не разлей вода. Нас связала общая тайна. Мы ждали новых снегопадов, чтобы лепить стражей, и с тревогой ждали ночей, когда гас свет. Но до конца зимы больше никто в нашем дворе не умер. А в соседних... В соседних умирали. Старики, пьяницы, просто те, у кого было слабое сердце. Взрослые говорили: «Эпидемия гриппа», «Морозы аномальные». А мы знали правду.

Но люди не глупы. Они чувствуют беду. В ту зиму в нашем посёлке стали чаще пропадать собаки и кошки. А потом начали находить их замерзшие трупики с каким-то странным выражением на мордочках — будто они умерли от ужаса.

Однажды вечером, в конце февраля, когда солнце стало пригревать, а снеговики наши подтаяли и стояли кособокие, дед Степан пришёл к нам во двор. Он позвал меня, Санька и Вовку.

— Скоро весна, — сказал он. — Стражи уйдут. Мороз ослабнет до следующей зимы. Вы хорошо поработали. Но я старый. Я чувствую, что следующую зиму могу не пережить. Поэтому я должен научить вас всему, что знаю сам.

Он повёл нас к себе в квартиру. Это было странное жилище. Маленькая, пропахшая травами и воском комнатка. В углу висели старые иконы, но не церковные, а какие-то тёмные, с суровыми ликами. Всюду лежали деревянные заготовки, банки с краской, мешочки с углями. На столе стоял глобус, испещрённый странными знаками.

— Смотрите и запоминайте, — сказал он и начал урок.

Он рассказывал о том, что мир не ограничивается тем, что мы видим. Что есть Навь — мир мёртвых, мир холода и тьмы. Что Мороз — не просто дед с подарками, а древняя, жестокая сила, которая питается жизненной силой. Что люди издавна ставили обереги — чучела, снежные бабы, каменные бабы — чтобы отвести его взгляд от своих домов.

Он показал нам знаки, которые нужно рисовать на «сердцах» снеговиков: коловрат — символ солнца, которое побеждает тьму; различные обережные руны, значение которых я забыл, но начертание помню до сих пор. Он учил нас, как правильно выбирать место: чтобы стражи стояли на границе — между жильём и пустырём, между светом фонаря и темнотой леса.

Мы слушали, затаив дыхание. Нам было страшно и интересно.

— Помните, — наставлял дед Степан, глядя на нас своими белесыми глазами, — главное в страже — его лицо. Оно должно быть добрым. Смешным. Потому что Мороз высокомерен. Он презирает слабость, но он не выносит искренней радости. Искренняя радость — это тепло души, которое он не может погасить. Если вы вложите в улыбку снеговика свою душу, свою любовь к дому, к маме, к друзьям — он станет непробиваемой стеной.

Он заставил нас попрактиковаться на деревянных болванках. Я вырезал неуклюжего человечка и разрисовал его. Дед Степан долго смотрел на мою работу, потом кивнул:

— Толк будет. Душа у тебя добрая, Димка. Но трусливая. Бояться не надо. Страх — это то, что Мороз любит больше всего. Страх — это уже холод внутри тебя. Не бойся, и тогда он не сможет тебя взять.

Мы просидели у него до самой ночи. Уходя, я оглянулся. Дед Степан стоял на пороге своей квартиры, подсвеченный тусклой лампочкой, и казался мне не просто стариком, а древним колдуном, стражем на воротах между мирами.

Весна пришла быстро. Снеговики растаяли, оставив после себя лишь мокрые пятна, брошенные вёдра да почерневшие угольки. Дед Степан всё реже выходил на улицу, а в мае его и вовсе не стало видно. Бабушка сказала, что он приболел, сердце шалит.

Лето пролетело незаметно. Мы играли в футбол, купались в речке, забыв о зимних ужасах. Иногда мы встречались с Саньком и Вовкой и вспоминали деда Степана, но как-то беззаботно. До зимы было далеко.

А потом наступила осень. Дождливая, холодная. В конце октября выпал первый снег. Он растаял, но земля уже промёрзла. Мы вспомнили о наказе деда и пошли к нему. Пора было готовиться.

Дверь в его квартиру была не заперта. Мы вошли внутрь и замерли.

Дед Степан лежал на кровати. Он был мёртв. Сухой, сморщенный, с открытыми глазами, смотревшими в потолок. На груди у него лежала та самая деревянная плашка с обережным знаком, которую я когда-то выкинул из снеговика. Рядом стояла записка, выведенная дрожащей старческой рукой:

«Не бойтесь. Я ухожу сам. Так надо. Я отдал себя, чтобы замкнуть круг. Теперь вы — стражи. Берегите поселок. Не дайте Морозу войти. Он запомнил меня, и теперь будет искать вас. Но вы не бойтесь. Лепите. Улыбайтесь. Помните мои уроки. Прощайте. Степан.»

Мы вызвали взрослых. Те всполошились, вызвали милицию, «скорую». Смерть признали естественной — старость. Похоронили деда Степана на местном кладбище. Народу было мало — так, несколько старушек-соседок да мы, трое пацанов.

Я стоял у могилы и смотрел на холмик земли. Мне было очень страшно. Не за себя — за всех. Дед Степан ушёл. Кто теперь защитит поселок? Неужели мы, трое десятилетних пацанов?

Зима не заставила себя ждать. В ноябре ударили настоящие морозы. Выпал снег — глубокий, тяжёлый. Мы встретились во дворе. Санёк был мрачнее тучи, Вовка хлюпал носом.

— Ну что, — сказал я. — Дед Степан нас учил. Значит, надо делать.

— А может, он наврал всё? — неуверенно спросил Вовка. — Может, это совпадения были?

— А баба Катя? А тот мужик из соседнего двора? — отрезал Санёк. — Совпадения, да? Димка прав. Будем лепить.

Мы начали лепить. Но без деда Степана всё шло наперекосяк. Снег был не тот, то слишком сухой, то слишком мокрый. Шары разваливались. Стражи получались кривобокими, жалкими. Мы вставляли в них деревянные плашки, которые дед заготовил ещё с весны, но они казались просто кусками дерева.

К вечеру первого дня мы слепили всего пять уродливых снеговиков. Они стояли, печально скособочившись, и их улыбки, нарисованные нашей неумелой рукой, больше походили на злые оскалы.

— Не то, — прошептал я. — Совсем не то.

В ту ночь я опять сел у окна. Фонари горели. Снеговики стояли. Всё было как в прошлом году. Но я чувствовал — защиты нет. Воздух был слишком колким, темнота за пределами двора — слишком густой.

И тьма пришла.

Она пришла не с окраины поселка, а прямо из центра, из арки нашего дома. Свет в фонарях не просто погас — он лопнул, как мыльный пузырь. Лампочки взрывались с тихим хлопком, осыпая землю стеклянной крошкой. Тьма хлынула во двор, как вода в тонущий корабль.

Я смотрел на снеговиков. Они стояли. Но они не светились изнутри. Они были просто мокрым снегом. Первый же снеговик, которого слепил Вовка, покачнулся и рассыпался, как только тень коснулась его.

— Нет! — закричал я, но меня никто не слышал.

Тьма поглотила двор за секунды. Я отпрянул от окна и спрятался под одеяло. Мне казалось, что в комнате стало невыносимо холодно. Дыхание вырывалось облачками пара. Где-то в темноте скрипели половицы.

Утром я не хотел выходить. Но бабушка сказала, что в соседнем подъезде, прямо под нами, в квартире номер один (той самой, где жила баба Катя, но теперь там жила молодая семья с ребёнком) — беда.

Я выбежал на улицу. Наши снеговики лежали грудой снега. Некоторые были просто сметены с лица земли. А у первого подъезда стояла «скорая». Выносили носилки. На них лежала маленькая фигурка, накрытая простынёй.

Трёхлетний мальчик. Замёрз ночью в кроватке, хотя батареи были горячие, а родители спали в соседней комнате и ничего не чувствовали.

Меня вырвало прямо в сугроб. Потом прибежали Санёк и Вовка. Вовка рыдал в голос, Санёк был белый, как мел.

— Это мы, — твердил Вовка. — Это мы не смогли. Мы плохих снеговиков сделали.

И тут я понял. Дед Степан говорил, что главное — душа, любовь. А мы лепили от страха. Мы боялись Мороза, и этот страх вложили в свои поделки. Мы не защитили двор, а открыли ему ворота.

Мы бросились к дому деда Степана. Дверь была опечатана, но мы пролезли через окно в подвал. В его мастерской, в ящиках стола, мы нашли старые тетради. Там было написано всё. О ритуалах, о знаках, о том, как правильно встречать Мороз. Но главное — там была запись, сделанная незадолго до смерти:

«Я чувствую, что они идут за мной. Мороз не простит мне моей долгой жизни. Я слишком долго стоял у него на пути. Сегодня я лягу спать и не проснусь. Я отдам себя. Пусть он думает, что победил. Пусть насытится мной. Я нашел хороших ребят, они будут делать эту работу за меня. Мальчики, если вы когда нибудь прочтете это - я горжусь вами.»

Дед Степан пожертвовал собой. Он знал, что Мороз пришёл за ним, и принял смерть, чтобы дать нам время. Чтобы Мороз, забрав его, на время успокоился. Но мы просрали и это время.

Мы втроём поклялись на его тетрадях, что больше такого не повторится. Что будем лепить правильно.

С того дня всё изменилось. Мы перестали быть просто детьми. Мы стали учениками. Мы изучали записи деда, тренировались на деревянных болванках, учились чувствовать границы тьмы.

Следующую зиму мы встретили во всеоружии. Мы лепили долго, тщательно. Мы водили хороводы вокруг снеговиков, чтобы зарядить их нашим теплом, нашим смехом. Мы пели им песни, рассказывали смешные истории. Мы вкладывали в них всю свою детскую, искреннюю радость.

И это сработало. Тьма снова пришла, но наши стражи стояли насмерть. Они улыбались своими глупыми улыбками, и свет в нашем дворе не погас ни разу. Никто в радиусе их действия не умер той страшной смертью. Но в других дворах по-прежнему случались трагедии. Мы не могли защитить весь посёлок — у нас просто не хватало сил лепить столько стражей, сколько нужно.

Прошли годы. Мы выросли. Санёк уехал в город, поступил в институт и как-то быстро забыл о наших клятвах. Он не верил больше в эту чертовщину, списывая всё на детские страхи и эпидемии гриппа. Я звонил ему, напоминал, но он только смеялся и советовал мне обратиться к психиатру.

Вовка тоже уехал. В армию, потом на Север, работать вахтой. Мы потеряли связь.

Остался только я. Я не мог уехать. Я чувствовал ответственность. Каждую зиму я выходил во двор и лепил снеговиков. Сначала один, потом, когда женился, мне помогала жена. Она не верила в мои истории, но любила снеговиков. Мы лепили их вместе, с детьми, а потом с внуками.

Я стал тем самым «странным дедом» в посёлке. Тем, кто помешан на снеговиках. Дети надо мной посмеивались, взрослые крутили пальцем у виска. Но я не обращал внимания. Я знал, что делаю.

Но главная трагедия произошла не с соседями. Она произошла со мной. И с дедом Степаном. И виноваты в ней были не те дети, которые ломают снеговиков, а совсем другие — те, кто забывает.

Это случилось через десять лет после смерти деда Степана. Я уже был женат, у меня росла дочка. Мы жили всё в том же посёлке, в той же пятиэтажке. Я каждую зиму лепил стражей. Посёлок разросся, появились новые дома, новые люди, новых жертв у Мороза почти не стало — я ставил стражей по всему периметру, где мог.

Но Мороз терпелив. Он ждал своего часа.

Зимой того года выпало невероятно много снега. Я лепил стражей неделями. Они стояли плотным кольцом. Казалось, ничто не может прорвать эту оборону.

И тут в наш двор пришли дети.

Новые, незнакомые. Из новых домов. Им было лет по семь-восемь. Они увидели моих снеговиков и, конечно, им захотелось поиграть. Поиграть в войнушку.

Я увидел это из окна. Сердце моё упало. Я бросился на улицу, на ходу надевая пальто. Но было поздно.

Они уже разбили трёх стражей. Самых главных. Они хохотали, пинали снежные комья, срывали вёдра. Я закричал на них, разогнал. Они убежали, показывая язык и крича обидные слова.

Я стоял над обломками. Внутри меня разрасталась ледяная пустота. Я знал, что случится этой ночью. Мне нужно было срочно лепить новых. Но время — уже вечерело, солнце садилось. Снег был сухой, он не лепился. Сколько я ни пытался, у меня ничего не выходило. Комья рассыпались в руках.

В отчаянии я побежал в подвал дома, туда, где когда-то была мастерская деда Степана. Я взял запасные деревянные сердца — плашки с оберегами. Может, если поставить их прямо в снег, без фигур, они помогут? Я втыкал их в сугробы на место разрушенных стражей, шептал молитвы.

Наступила ночь. Я не лёг спать. Я сидел у окна, как в детстве, и смотрел на улицу. Свет горел ровно. Мои стражи, поредевшие, но оставшиеся, стояли на посту. Фонари у арки, у проходов между домами, светили ярко.

Всё было спокойно. Может, пронесло? Может, Мороз не заметил бреши?

А потом я увидел деда Степана.

Он стоял у арки, на границе света и тьмы. Сухой, высокий, в своём старом тулупе, с седыми космами, выбивающимися из-под шапки. Он смотрел прямо на моё окно.

Я протёр глаза. Этого не могло быть. Он умер десять лет назад.

Но он стоял там. И он манил меня пальцем. Иди сюда, Дима.

Меня сковал ужас. Но ноги сами понесли меня к двери. Я вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел во двор. Мороз был невыносимый. Воздух, казалось, звенел и ломался.

Я подошёл к арке. Там никого не было. Только тьма клубилась за пределами света, густая, как патока.

— Дед Степан? — позвал я шёпотом.

— Дурак, — раздался голос из темноты. Голос деда, но какой-то искажённый, ледяной. — Ты всё забыл, чему я тебя учил? Ты впустил их.

Из тьмы вышли люди. Вереница призраков. Я узнал бабу Катю, того мужика из соседнего двора, маленького мальчика, который замёрз в кроватке. Они шли ко мне, не касаясь ногами снега, с открытыми, полными ужаса глазами.

Я попятился.

— Это не я, — закричал я. — Это дети! Чужие дети! Я не виноват!

— Виноват, — прошелестела тьма. — Ты страж. Ты отвечаешь за всех. Ты знал, что дети могут сломать. Ты должен был быть рядом. Ты должен был защитить их раньше, чем они подошли. Ты расслабился.

Призраки приближались. Холод стал невыносимым. Я чувствовал, как коченеют пальцы, как останавливается сердце.

— Дед Степан, прости! — закричал я.

— Простить? — голос стал насмешливым. — Я отдал за вас жизнь. А вы не смогли уберечь даже мою память.

Вдруг тьма расступилась. Из неё вышел ОН. Не призрак, не видение. Живой дед Степан. В рваной одежде, с ледяной коркой на бровях, с глазами, которые светились мертвенным голубым светом.

— Ты не умер? — прошептал я.

— Я умер, — сказал он. — Но Мороз не отпустил меня. Он сделал меня своим слугой. За то, что я слишком долго стоял у него на пути. Теперь я собираю для него души. И сегодня я пришёл за тобой.

— Но я же страж! — закричал я.

— Ты больше не страж, — усмехнулся он. — Ты позволил разрушить защиту. Ты слаб. Пойдём со мной, Димка. Там холодно и спокойно. Никакой боли. Вечный покой.

Он протянул ко мне руку. Я смотрел на его обледеневшие пальцы и не мог пошевелиться. Меня парализовало.

И тут я услышал плач. Плач моей дочери. Она стояла на балконе нашей квартиры на пятом этаже, в одной ночнушке, и звала меня: «Папа, папа, иди домой! Там холодно!».

Я оглянулся на неё. В её голосе было столько страха и любви, что ледяные оковы спали.

Я посмотрел на деда Степана, на его мертвые глаза, и вдруг понял. Это не он. Это Мороз принял его облик, чтобы сломать меня.

— Ты не дед Степан, — сказал я твёрдо. — Ты тварь. А дед Степан учил нас не бояться. Учил вкладывать душу.

Я сделал шаг назад, к свету, к дому.

— Я не пойду с тобой. Я страж. И буду им, пока жив.

Лицо существа исказилось яростью. Оно взвыло, и этот вой, казалось, расколол небо. Призраки позади него заметались, рассыпаясь в прах.

Я развернулся и побежал к подъезду. Вбежал в лифт, поднялся к себе. Дочка бросилась мне на шею, плача. Жена стояла бледная в дверях.

Я подошёл к окну. Во дворе бушевала тьма. Она металась между моими уцелевшими снеговиками, пытаясь прорваться к подъездам. Но стражи стояли. Их глупые улыбки, казалось, светились ярче обычного.

Наутро я вышел во двор. Снеговики, которые уцелели, стояли на месте. А на месте разрушенных, там, где я втыкал деревянные плашки, выросли новые. Словно их слепила неведомая сила за ночь. Они были идеальной формы, с красивыми, добрыми лицами, и смотрели они в ту сторону, откуда пришла тьма.

Я понял. Дед Степан не предавал нас. Его душа, та самая добрая душа, которую он вложил в свои творения за долгие годы, продолжала жить в снегу, в воздухе, в памяти посёлка. Он не смог пересилить ту любовь, которую вложил в защиту. И когда я проявил силу, не поддался страху, его душа смогла вырваться и помочь мне, слепив новых стражей.

С тех пор прошло много лет. Я стал совсем старым. Мои дети выросли и разъехались. Но каждую зиму я выхожу во двор и леплю снеговиков. Я учу этому своих внуков. Я рассказываю им историю деда Степана, историю о том, как важно не бояться и как важно вкладывать душу в то, что делаешь.

Посёлок наш разросся, стал маленьким городом. Смертей от замерзания среди зимы почти не стало. Но я знаю, что Мороз никуда не делся. Он ждёт. Он терпелив. Он ищет бреши. Он ищет души, в которых поселился страх.

Поэтому я пишу это сейчас. Если вы живёте в частном доме или в небольшом поселке, если зимы у вас снежные и морозные, присмотритесь к своему двору. Есть ли там снеговики? Добрые, смешные, с широкими улыбками? Или стоят только те, которых слепили дети для забавы?

Не ломайте их. Не позволяйте детям ломать их. Потому что, возможно, это не просто комья снега. Возможно, это стражи. Возможно, именно они не дают погаснуть свету в вашем доме той тёмной, морозной ночью, когда границы миров истончаются.

И если однажды вы увидите старика, который в лютый мороз копается в снегу, лепит смешные фигуры и разрисовывает их красками — не смейтесь над ним. Скажите ему спасибо. И, если можете, помогите. Потому что однажды, когда придёт тьма, вы будете рады любой улыбке, которая встретит её у порога.

Я всё ещё здесь. Я всё ещё леплю. И буду лепить, пока руки держат снег.

Я не дам Морозу пройти.