Картридж был почти пуст. Михаил достал его из принтера, покрутил в руках. Пластик был потертый, на чипе остались ссадины от контактов. «Еще одна заправка, максимум две, - отметил он про себя. - Потом заказывать новый». Засыпал тонер и вставил обратно. В бухгалтерии пахло бумагой и остывшим кофе. Из радио на полке лилась бодрая, бессмысленная музыка. 
 
Музыка сменилась вступлением к новостям. Михаил слушал вполуха, протирая руки салфеткой. Цифры, политика, прогноз биржевых котировок. И вдруг фраза зацепила внимание: «…тревожные данные о резком всплеске…» Он прислушался. Голос диктора был ровным, будничным: «По всему миру фиксируют всплеск случаев суицида среди детей и подростков. Особенно в возрастной группе двенадцать-тринадцать лет. Причины пока не ясны, эксперты и власти ведут расследование. Родителям рекомендуют проявлять повышенное внимание». 
 
Михаил на секунду задумался, глядя на черную решетку динамика. Необычно. Хорошо, что у него нет детей. Он нажал кнопку тестовой печати. Принтер вздохнул и выплюнул тестовый лист. Готово. 
«Починил, - сказал он бухгалтерше Валентине Петровне, кивнув на аппарат. - Можете печатать. Картридж скоро надо заменить на новый». 
 
Рабочий день закончился через час. Михаил собрал вещи и поехал домой на маршрутке, глядя в запотевшее окно. 
 
Дома он разогрел на сковороде вчерашние макароны с сосисками. Ел не спеша, уставившись в телевизор. За окном медленно набирали силу синие сумерки. Телевизор бубнил вполголоса, показывая какой-то сериал. 
 
Он нес тарелку к раковине, когда на краю поля зрения, за стеклом, мелькнуло что-то большое. Плотное. Пятно ярко-синего цвета, словно кто-то выбросил вниз сверток с бельем. Оно пролетело вниз и исчезло. 
 
Следом донесся звук. Не громкий, но отчетливый. Глухой, тяжелый хлопок об асфальт. Как мешок с мокрым песком. 
 
Михаил замер, потом шагнул к окну, прижался лбом к холодному стеклу. 
 
Во дворе, в луже желтого света от фонаря, лежало тело в ярко-синей куртке. Поза была неестественной, сломанной. Рядом, на сером асфальте, расползалось темное пятно. 
 
«Ванька, - мысленно произнес Михаил, узнавая куртку мальчика с шестого этажа. - Надо вниз. Может, еще не поздно…» 
 
И тут же, словно удар током, вспомнил дневные новости из бухгалтерии. Про всплеск. Про детей. 
 
Холодная волна прошла по спине. Он бросился к прихожей, на ходу хватая телефон и ключи. 
 
На улице было прохладно. Тело лежало там же где и упало, да и куда оно могло деться? Михаил подошел ближе, и всякая надежда угасла. Лицо было обращено в сторону, но по неестественному углу шеи и абсолютной, мертвенной неподвижности было всё ясно. На всякий случай Михаил пощупал пульс и ничего не ощутил. Тогда он вытащил телефон, дрогнувшими пальцами набрал 102. 
 
Гудки. Долгие, монотонные. Потом сухой женский голос автоответчика: «Все операторы заняты. Оставайтесь на линии. Ваш вызов очень важен для нас. Примерное время ожидания тридцать минут». 
 
Он прождал минуту, слушая пустое эхо в трубке, потом сбросил. Набрал 103. Та же история. Гудки, затем тот же самый автоответчик, слово в слово. Он щелкнул кнопкой, грудь сжало от нарастающей, непонятной паники. Кого еще? Больницу. Прямой номер в приемный покой. 
 
Трубку сняли почти сразу. «Приемное, - сказал усталый женский голос, который он узнал - медрегистратор Галя. 
 
- Галя, это Михаил, ваш сисадмин. Во дворе моего дома… ребенок упал. С шестого этажа. Разбился насмерть. Полиция и скорая не отвечают. 
 
На том конце провода повисло тяжелое молчание. Потом глухой вздох. 
- Адрес твой я знаю. Записываю. Михаил, машин нет. Все на вызовах. Детских… - голос дрогнул, - детских вызовов сегодня столько, что я ничего не понимаю, никогда такого не было. Приедет, как освободится кто-то. Через час. Может, два. Держись там. Извини. 
 
Связь прервалась. 
 
Михаил опустил телефон. Он стоял над маленьким телом в синей куртке, не зная, что делать дальше. Из подъездов потихоньку начали выходить соседи. Показалась бабка Нина с первого этажа, потом супруги Петровы. Все подходили, смотрели, тихо ахали. 
 
- Ванюшка… Господи… - шептала бабка Нина, крестясь. - А родители? Где родители-то? 
 
Кто-то пошел стучать в их квартиру на шестом. Стучали долго, звонили. В ответ - гробовая тишина. Окна были темными. 
 
Кто-то из мужчин принес старую, потертую куртку и накрыл мальчика. Все стояли вокруг него немым, беспомощным кругом, словно ожидая, что взрослые должны знать, что делать. Но никто не знал. 
 
Машина скорой приехала без трёх минут десять. Она въехала во двор с включенной сиреной и мигалкой, резко остановилась, и наступила тишина. Из кабины вышли двое санитаров в синих рабочих комбинезонах. Усталые, сосредоточенные лица. Врача с ними не было. 
 
Они молча подошли к телу. Один нагнулся, приподнял ноги. Второй развернул длинный, черный полиэтиленовый мешок на молнии, ловко натянул его снизу. Звук застежки был грубым, гулким в ночной тишине. Весь процесс занял меньше минуты. Теперь на асфальте лежал не мальчик, а продолговатый черный тюк. 
 
Михаил, опомнившись, шагнул вперед. 
- А… а протокол? Полицию? - спросил он, и его голос прозвучал слабо и глупо. 
 
Санитар, грузивший мешок в машину, даже не посмотрел на него. 
- Какую полицию, мужик. До утра ждать? Экипажей не хватает. Все на вызовах. Не оставлять же тело на улице до утра. 
 
Они захлопнули двери. Машина дала задний ход, развернулась и выехала со двора. Мигалка не зажглась. 
 
Люди постояли еще немного, потом, молча, начали расходиться. Бабка Нина что-то бормотала себе под нос, утирая глаза краем платка. 
 
Михаил остался один. Он посмотрел на темное, маслянистое пятно на асфальте. Потом поднял глаза на шестой этаж, на черные квадраты окон квартиры мальчика. Там было пусто и темно. 
 
Он медленно повернулся и пошел к своему подъезду. В голове гудела пустота, из которой выплывала одна тягучая, навязчивая мысль: «Детских вызовов много. Галя сказала. Значит, это не один случай». 
 
Он поднялся на свой этаж, зашел в квартиру, закрыл дверь. Повернул ключ, щелкнул замок. 
 
Он постоял в прихожей, потом прошел в комнату. Не включая свет, подошел к окну. Двор внизу был пуст. Фонарь по-прежнему освещал то место на асфальте. 
 
Снаружи доносились обычные звуки вечернего города: гул далекой трассы, редкие голоса с улицы, хлопнувшая где-то дверь подъезда. Всё как и всегда. Ничто не напоминало о том, что только что отсюда уехала машина с черным мешком. 
 
На следующий день в больнице чувствовалось странное напряжение. Люди говорили тише, реже. Михаил, проходя в свой кабинет, заглянул в столовую взять кофе. За дальним столиком сидели две смутно знакомые медсестры. 
 
«…в морге, слышала, мест уже нет. Холодильники забиты, — говорила одна, не касаясь своего стакана. 
- Ночью сорок второго привезли. Сорок второго ребенка, Ира. Ребёнка. 
Вторая покачала головой, 
- А в приёмном вчера мать одну не могли успокоить. Пока укол не сделали. Кричала, понимаешь…» 
 
Михаил налил черной жижи из кофемашины. Сорок два детских трупа за ночь, - отчеканилось у него в голове. Цифра была огромной и чудовищной. Он отхлебнул горячего, обжигаясь. Это ненормально, - констатировал он про себя. Родителям не позавидуешь. Так, со стаканчиком в руке он и направился к себе в кабинет. В конце коридора мелькнули санитары, проносившие на носилках что-то небольшое, накрытое тканью. Они шли быстро, почти бегом. 
 
В его кабинете гудели серверы. Михаил сел за компьютер, запустив не логи, а новостной сайт. Потом открыл в фоне окно с телеканалом, звук приглушил. Диктор говорил ровным голосом: 
 
«…повторяем официальные рекомендации для родителей в условиях сложившейся ситуации. Необходим постоянный контроль. Требуется убрать из детского доступа все острые предметы, бытовую химию, лекарства. Не оставляйте детей одних, особенно в закрытых помещениях. Ограничьте самостоятельное пользование ванной и туалетом. Стараться не выпускать из поля зрения…» 
 
Михаил свернул окно и приступил к отчёту. Нужно было составить список расходников для закупки, с обоснованием каждой позиции. Вот как ему было запланировать, сколько именно листов бумаги потратит регистратура в следующем месяце? Есть конечно статистика, но если он закажет меньше, то докупать придется за свой счет. Конечно потом ему это возместят, но нужны будут чеки, объяснительные, выслушивать что он не правильно все спланировал. А если бумага останется, то тоже писать зачем он заказал больше чем надо, не для того ли, чтобы разорить больницу? 
 
Потом, уже ближе к обеду, он снова развернул окно с новостями. Трансляцию прервали. Диктор в студии сообщил ровным, но каким-то механическим голосом: «Экстренное сообщение. Сегодня утром в нашем городе совершён чудовищный теракт. Подросток двенадцати лет незаметно пронёс в подвал детского сада №17 несколько баллонов с газом и привёл их в действие. По предварительным данным, погибло более ста детей в возрасте от трёх до шести лет и девять взрослых. Объявлен городской траур». 
 
Михаил не отрывался от монитора. Он смотрел, как на экране показывали трясущуюся камеру, перекошенный забор, чьи-то спины в форме МЧС. Мысль о том, что происходит что-то чудовищное и ненормальное, которая сидела в нём с прошлого вечера, стала тяжёлой и приобрела оттенок обреченности. Он продолжил работать, отчасти и для того, чтобы меньше думать о происходящем. Но пальцы на клавишах двигались чуть медленнее. Хорошо, что у меня своих детей нет, - снова мелькнула мелькнуло у него, и он тут же прогнал эту мысль, будто поймал себя на чём-то постыдном. 
 
В маршрутке домой было полупусто. Михаил сел у окна и полез в новости на телефоне. 
 
В ленте появились новые заголовки. Теперь эпидемия, как писали, «распространилась на детей младше двенадцати лет». Но они не кончали с собой. Они уходили. Просто тихо уходили из дома и шли на окраины, а потом и вовсе за пределы городов. Куда - не ясно. В новостях сообщали, что на форумах по всему миру тысячи людей пишут о таких случаях. 
 
Михаил зашёл на свой городской форум. Там было несколько горячих тем. 
 
«Только что на Ленинградке шли человек десять, все дети, лет по 8-10. Молча, как по команде. Окликнул - ноль реакции, будто глухие». 
«Моя знакомая пыталась остановить девочку, та ей чуть палец не откусила! Оскалилась как зверёныш!» 
«У нас во дворе собралась толпа таких, потом все вместе куда-то потопали. Звонил в 102 - сказали, все силы брошены на такие случаи, ждите. А ждать чего? Они уже за угол завернули!» 
 
Сверху был прикреплён официальный пост от управления МВД. В связи с беспрецедентным количеством инцидентов и нехваткой личного состава, граждан просили оказывать содействие: при виде одинокого ребёнка, ведущего себя неадекватно, попытаться установить контакт и, если это безопасно, сопроводить в ближайшее отделение полиции для установления личности. 
 
Михаил отложил телефон. Он смотрел в запотевшее стекло на плывущие мимо огни. Это уже не просто эпидемия, - думал он. Это что-то пугающее. Но что? Ответа не было. 
 
Дома он включил телевизор. Вечерний выпуск вели двое дикторов в тёмной, строгой одежде. Новости были одной сплошной сводкой. Говорили о глобальном масштабе, о том, что трагедия коснулась практически каждого — если не своих детей, то племянников, детей друзей, соседей. 
 
Потом слово взял эксперт в халате. Он говорил чётко, подбирая слова. 
 
«…в текущих условиях, как временная мера защиты жизни и здоровья ребёнка, может рассматриваться медикаментозная седация - погружение в контролируемый длительный сон. Это позволяет купировать опасное поведение и дождаться прояснения причин кризиса. Отметим, что ряд частных клиник в Европе и США уже предлагают подобные услуги на коммерческой основе. Не пытайтесь это делать самостоятельно, уже зафиксированы случаи, когда дети во сне откусывали себе языки и захлебывались кровью.» 
 
На экране показали стерильную палату, койку, спящего ребёнка с датчиками на груди. Картинка была спокойной, почти умиротворяющей. но вместо успокоения это видео внушало тревогу. 
 
Затем сюжет сменился. В новостной студии появился человек. Немолодой священник в простой черной рясе, не привычный уже священнослужитель весом за 150 кг с огромным золотым крестом, а скромный, даже худой мужчина в черной рясе. Его лицо было изможденным, а глаза приковывали к себе внимание тем, что казались больше, чем положено человеку. Может быть это был специальный макияж для съёмки? Он не смотрел в камеру, а устремил взгляд куда-то вдаль, за пределы студии, и начал говорить тихим, хорошо поставленным голосом, в котором не было и тени сомнения. 
 
«Вы просите объяснений от науки, - начал он. - Но наука молчит. Потому что это - не их область. Я скажу вам, что происходит. Это не болезнь. Это - приговор. Тихий и неотвратимый. 
 
Бог отвернулся от людей. Он забрал Свою божественную искру - ту самую, что была вдунута в Адама, ту, что делает человека человеком, а не просто зверем. 
 
Но в человеческой душе, как и в природе, пустого места быть не должно. Туда, откуда исчезла искра, немедленно проникает тьма. Туда, где был божий свет, врывается пламя падшего. Оно не согревает - оно сжигает изнутри. Оно не созидает - оно искажает и разрушает. Именно это пламя заставляет детские души гореть таким страшным, самоуничтожающим огнем. Именно оно шепчет им то, что мы наблюдаем: уйти, навредить, уничтожить. 
 
Дети, души которых чище и ближе к Нему, чувствуют это первыми. Они не могут жить в мире, где больше нет Бога. В мире, который мы с вами построили. Мире без веры, без любви, без совести. Они не могут дышать этим ядом взрослой гордыни. Поэтому их души… отказываются. Уходят. Или, опаленные дьявольским пламенем, обращаются к разрушению. Сначала себя, а потом и всего вокруг. 
 
У нас есть только один путь. Если мы хотим, чтобы этот кошмар прекратился, мы должны вернуть Его. Всем миром. Не просьбами, а раскаянием. Искренним, всеобщим, выворачивающим душу наизнанку. Каждый из нас должен упасть на колени, вспомнить каждый свой грех, каждую подлость, каждый случай, когда мы проходили мимо чужой боли. И молиться. Молиться так, как никогда не молились. Чтобы Он услышал. Чтобы Он простил. Только тогда, если Он вернёт нам Свою милость, дети смогут остаться. Только тогда они перестанут умирать». 
 
Священник замолчал, опустив голову. В студии повисла тягостная тишина. Ведущий попытался что-то сказать, пробормотать про уважение ко всем мнениям, но его голос звучал фальшиво и потерянно. 
 
Михаил фыркнул и с силой нажал на кнопку пульта. Телевизор захлопнулся темным безразличным экраном. 
«Какая-то мракобесная чушь», — подумал он с раздражением, вставая, чтобы нести тарелку в раковину. 
 
Утром на дверях больницы висело новое объявление, возможно напечатанное на том же самом принтере, который Михаил заправлял два дня назад: «УВАЖАЕМЫЕ ПАЦИЕНТЫ! ПРИЕМ ТОЛЬКО ДЛЯ СРОЧНЫХ И НЕОТЛОЖНЫХ БОЛЬНЫХ. ОСТАЛЬНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ ВРЕМЕННО НЕ ПРИНИМАЮТСЯ. РЕГИСТРАТУРА НЕ РАБОТАЕТ». 
 
Внутри была непривычная пустота. Михаил прошел к лифту и увидел на доске объявлений листок, приколотый канцелярской кнопкой. От руки, капиллярной ручкой, был набросан список фамилий. Примерно треть персонала. Напротив некоторых стояли пометки: «УХОД ЗА РЕБ.», «БОЛ.», «НЕ ЯВ.». Он отвернулся и нажал кнопку вызова. Поднявшись к себе, он обнаружил на столе заявку: «Не работает компьютер в гинекологическом отделении, каб. 308. СРОЧНО». 
 
Он вздохнул, взял отвертку, запасной блок питания для диагностики и пару кабелей. Гинекология находилась в старом корпусе, соединенном с основным длинным переходом. Коридор был пуст. Ни медсестер, ни санитаров, ни пациенток. Тишина стояла гулкая, нарушаемая только скрипом его собственных подошв по линолеуму. Это было неудивительно - раз принимали только срочных, значит, и обычного потока людей здесь не было. 
 
Михаил подошел к матовым стеклянным дверям с надписью «Отделение гинекологии и патологии беременности». Уже собираясь толкнуть ручку, он замер. На ручке и на полу под ней - темные, почти черные, липкие на вид пятна. Похоже на разлитую густую патоку. Или на что-то другое. Да конечно же это кровь, откуда тут патока? 
 
Михаил осторожно надавил. Дверь поддалась бесшумно. 
 
Первое, что он увидел, был широкий, свежий кровавый мазок на светлой стене прямо у косяка, будто кто-то вытер об нее окровавленную руку. Взгляд сам понесся дальше по коридору. Метрах в десяти от входа, возле белого столика для пеленания, лежало тело женщины в медицинском халате. Она не двигалась. 
 
Михаил застыл в дверном проеме, слишком все напоминало фильм ужасов. Несчастный случай? 
 
Спустя пару ударов сердца от тела женщины отделилось что-то небольшое, темное и стремительно понеслось к нему, цокая по напольному покрытию. За этим существом волочилась по полу мокрая, блестящая веревка. 
 
Паника ударила в виски, пересилив логику. Михаил рванулся назад, выдергивая себя из дверного проема, и со всей силы захлопнул дверь. В ту же секунду в матовое стекло на уровне его живота что-то тяжело ударилось. 
 
Сердце бешено колотилось. Он, уперся в дверь, надеясь, что сможет её удержать от открытия. 
 
На ручке с обратной стороны цепко держалось существо. Новорожденный ребенок. Тело было красным, в сгустках крови и прозрачной слизи. Теперь, вблизи, он понял: это не веревка. Это была пуповина. 
 
Сквозь матовое стекло было видно лицо младенца. Черты казались грубыми, скулы шире, челюсть массивнее. Глаза воспаленные, красные, а в их центре зрачки были не круглыми. Они сузились в тонкие вертикальные щели, как у -рептилии. Рот был приоткрыт, и внутри, на деснах, отчетливо виднелись острые, белые, уже прорезавшиеся зубы. Клыки. 
 
Ребенок не плакал. Он уставился на Михаила через матовое стекло неподвижным, чуждым взглядом. Потом резко, с глухим стуком, ударился лбом в дверь. Тук. Потом еще раз. Тук. На стекле оставались кровавые размазанные отпечатки. Потом он внезапно замер, будто изучая преграду или прислушиваясь к чему-то. И спрыгнул с ручки, исчезнув из поля зрения. 
 
В голове у Михаила, поверх гула страха, пронеслась единственная ясная мысль: У новорожденных не бывает зубов. 
 
Он отступил еще на шаг, дрожащими руками нащупывая в кармане телефон. Нашел в контактах главврача, набрал. 
 
- Иван Петрович, это Михаил, компьютерщик - его голос сорвался на хрип. - В гинекологии… здесь кровь и кажется труп. И еще ребенок. Новорожденный, но с ним что-то не так. Он прыгает и у него зубы. Я возле дверей, что мне делать? 
 
- Что? Какой ребенок? Не неси ерунду, - послышался раздраженный, усталый голос. 
 
- Я не шучу. Женщина в коридоре лежит на полу. А ребенок… с зубами. И глаза у него не человеческие 
 
- Ладно, жди меня, я иду. 
 
Михаил прислонился к противоположной стене, не сводя глаз с двери. Прошло несколько долгих минут, прежде чем появилась фигура главврача, Ивана Петровича. Тот бросил на него недовольный взгляд и потянул ручку. 
 
- Не надо! - вырвалось у Михаила, но было поздно. 
 
Главврач заглянул внутрь, увидел кровь на стене, сморщился. Он осторожно шагнул в отделение, подошел к телу женщины, наклонился, проверил пульс на шее. Покачал головой и выпрямился. В этот момент из глубины коридора, откуда-то из-за угла или из открытой палаты, донесся быстрый, легкий топот. Не чечетка, а именно топот маленьких босых ног. 
 
Иван Петрович замер, потом резко отпрянул к двери. 
- Эй! - крикнул он вглубь коридора, и голос его прозвучал неуверенно. - Кто здесь есть? Отзовись! 
 
В ответ из темноты отделения донесся долгий, нечеловеческий звук. Не крик, не плач, а что-то среднее между шипением и визгом, протяжный и полный чистой, немотивированной злобы. 
 
Лицо главврача побелело. Он выскочил наружу, захлопнул дверь и, озираясь, схватил стоящий у стены пластиковый стул для посетителей. Подпер им ручку. 
- Твою мать… - выдохнул он, тяжело дыша. Он вытащил телефон. - Алло? Светочка? Немедленно обзвони всех из гинекологии! Врачей, медсестер, всех! Узнай, что там черт происходит, почему никого нет? 
 
Он слушал ответ, кивая, потом резко бросил трубку в карман халата. Его взгляд упал на Михаила. 
- Иди домой, - сказал Иван Петрович глухо. - На сегодня… рабочий день окончен. Но будь на связи. На всякий случай. 
 
Михаил кивнул, не в силах вымолвить слова. Он повернулся и пошел прочь, спиной чувствуя пристальный взгляд главврача и глухую, запертую за стеклянной дверью тишину, которая в любой момент могла обернуться жутким звуком. 
 
Дома он первым делом напился. Не то, чтобы он любил пить, но в холодильнике была водка, стояла уже пара месяцев, одна почти полная бутылка, и её то он выпил за несколько подходов, без закуски. Мысли притупились. Сколько времени он сидел, глядя просто в стену сказать трудно, но когда он полностью пришел в себя и включил телевизор, то там уже шел вечерний выпуск новостей. Дикторша в темном строгом жакете говорила о вводе армейских подразделений в города для поддержки полиции, которая не справляется с масштабом беспорядков. Потом ее голос изменился, стал менее официальным, в нем появились надтреснутые нотки. 
- Сегодня по дороге на работу, - сказала она, глядя не в камеру, а куда-то вбок, - я видела детское тело. Просто лежало на тротуаре у подъезда. И люди шли мимо. Мы все идем мимо. У меня… у меня дочь. Была. Семь лет. 
 
Женщина замолчала, ее горло сглотнуло. Потом она посмотрела прямо в камеру, и в ее глазах была не печаль, а пустота, выжженная дотла. 
- Я не могу так больше, - тихо, но отчетливо произнесла она. 
 
Она достала из-под стола длинный канцелярский нож, именно такой, какими в больнице вскрывали упаковки со стерильным материалом. Быстрым, решительным движением она провела лезвием по горлу. На экране на секунду брызнула алая струя, прежде чем женщина рухнула на стол. 
 
Камера не сдвинулась. Она показывала этот немой кадр. Темный жакет. Светлую поверхность стола. Искаженное, почти невидимое лицо в луже, которая медленно, но верно расползалась из-под головы, меняя цвет с алого на темно-бордовый. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. В студии было тихо. Слишком тихо. 
Потом с края стола, прямо на глазах у Михаила, упала первая тяжелая капля. Она растеклась по полу темным, почти черным пятном. За ней - вторая. Медленный, размеренный стук капель в мертвую тишину. 
Эфир не перекрывали. 
Михаил сидел, не двигаясь. Шок от увиденного в больнице наложился на этот, и граница между экраном и реальностью исчезла. Он понял: на студии никого не осталось в живых. Или тем, кто остался, уже было всё равно. 
 
Михаил сидел, не двигаясь. Шок от увиденного в больнице наложился на этот, и граница между экраном и реальностью расплылась. 
 
Он поднялся, подошел к окну. В одном из домов в отдалении бушевало пламя. Никаких сирен, мигалок, суеты. Просто горело. Никто не тушил. 
 
Михаил смотрел на пожар, и взгляд его упал на собственное отражение в темном стекле. Усталое, осунувшееся лицо. И глаза. Белки были в красных прожилках от недосыпа и напряжения. А зрачки… они были не круглыми. В отблесках далекого огня он разглядел, что они сузились в вертикальные щели. Точь-в-точь как у того существа в больнице. Как у хищника, приглядывающегося к добыче в темноте. 
 
Он не отшатнулся. Стоял и смотрел на своё отражение. 
 
А что, если священник был прав? Даже не так. Божественная искра ушла… а дьявольская - осталась. Без первой человек - просто зверь. 
 
Он стоял так еще несколько минут, глядя на горящие окна и на свое лицо. Потом на его лице появилась улыбка. Очень широкая, неестественная, обнажающая зубы. Беззвучная. Он повернулся от окна. 
 
Прошел на кухню. Открыл нижний ящик. Среди ложек и половников лежал большой поварской нож с широким лезвием. Он взял его. Взвесил в руке. Металл был холодным и удивительно приятным. 
 
Не меняя выражения лица с этой застывшей, чужой улыбкой, он направился к входной двери. Открыл ее. Постоял на пороге, вслушиваясь в шум улицы 
 
Сделал шаг вперед и стал медленно спускаться по лестнице. Дверь в квартиру осталась открыта. 
 
Рассказ из сборника - "Всегда рядом". 
Без нейросети. 
автор - я.