Если бы кто-то еще пару дней назад сказал мне, что мой родной город превратится в натуральную скотобойню, где биология и здравый смысл просто перестанут существовать, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. А потом, скорее всего, налил бы ему и себе еще по стопке. Меня зовут Даниил. Я видел в этой жизни достаточно дерьма, чтобы перестать верить в сказки. Но то, что происходит за моими зашторенными окнами прямо сейчас, не поддается никакому описанию.

Чтобы вы поняли, как мы докатились до этого безумия и почему я был сломан задолго до кровавого дождя над нашими головами, мне нужно вернуться назад. В то время, когда деревья казались большими, а главными монстрами в моей жизни были обычные дворовые ублюдки.

Мне было двенадцать лет. Именно тогда начался мой личный ад. Знаете, в таких унылых, забытых богом городах вроде нашего детская жестокость цветет особенно буйным цветом. Серая морось съедает фасады панелек, лужи никогда не высыхают, а с двенадцати до четырнадцати лет я был идеальной мишенью. Худой, забитый, с вечно испуганным взглядом мальчишка. Местная шпана чуяла этот страх за километр подобно бродячим псам, почуявшим кровь. Меня травили изо дня в день. Зажимали за гаражами, топили рюкзак в грязных канавах, били наотмашь просто ради веселья.

Я пытался сопротивляться и честно пробовал дать отпор. Записывался на какие-то дешевые секции, пытался махать кулаками в ответ. Это только злило их еще больше. Каждый раз меня втаптывали в разбитый асфальт втрое жестче и выбивали последние остатки гордости вместе с пылью из старой куртки. Я возвращался домой, замазывал синяки тональным кремом матери и молча ненавидел весь этот мир.

А потом появился Женя.

Это случилось в середине ноября прямо посреди непролазной слякоти. Меня снова зажали в углу за теплотрассой трое отморозков из параллельного. Я уже сжался в комок в ожидании привычных ударов.

— Эй, чмошник, выворачивай карманы, пока я тебе челюсть не сломал, — прорычал главарь, замахиваясь для удара.

И тут раздался спокойный, абсолютно лишенный эмоций голос:

— Оставьте его.

Я приоткрыл глаза. Женя стоял в паре метров от нас. Он не был огромным качком или местным авторитетом. Обычный парень моего возраста. Но было в нем нечто такое тяжелое и неестественное. Мороз продирал по коже. Его взгляд был абсолютно пустым и немигающим. Отморозки заржали и двинулись на него, но Женя даже не шелохнулся. Он просто посмотрел на главаря так, словно тот был куском гниющего мусора. Я не знаю, что именно они увидели в его глазах. Наглые ухмылки сразу сползли с их лиц. Они попятились, грязно выругались для вида и свалили.

С того дня мы стали неразлучны. Женя стал моим щитом и моим единственным другом в этом проклятом городе. Он был странным, нелюдимым, говорил тихо и как-то монотонно в целях экономии слов. Зато рядом с ним я впервые почувствовал себя в безопасности. Никто больше не смел ко мне притронуться.

Но чем больше мы общались, тем больше вопросов у меня возникало. Главной загадкой была его семья, а вернее его мать. За все годы нашей дружбы я ни разу её не видел. Вообще никто в городе её не видел. Когда мы сидели у Жени дома в странно темной и вечно пахнущей сыростью квартире, она всегда находилась либо на какой-то мифической работе, либо под замком в своей комнате.

В школе учителя перешептывались, директор возмущался, но ничего поделать не мог. На родительские собрания она никогда не приходила, а только звонила. Я однажды случайно услышал этот разговор из коридора, когда классная руководительница стояла с трубкой у уха. Голос из динамика был глухим, вибрирующим и каким-то булькающим, словно человек говорил из-под воды.

— Как дела у моего ребенка? Оценки? Поведение? — сухо спрашивала она и сразу вешала трубку.

Никто не знал, как она выглядит, и откуда они вообще приехали.

Но мне было плевать на эти странности. Женя был моим братом вплоть до того самого дня.

Нам исполнилось по семнадцать лет. Самый расцвет сил. Стоял теплый летний вечер, мы долго гуляли по промзоне, строили планы и болтали о всякой ерунде. Женя был на удивление разговорчив в тот вечер и даже улыбался. Мы остановились у заброшенной котельной, и он вдруг внимательно посмотрел на меня своим тяжелым взглядом.

— Знаешь, Дань, мне скоро придется уйти, — тихо произнес Женя, разглядывая ржавые трубы.

— Куда это? — искренне удивился я. — Мы же договаривались в местный технарь вместе документы подавать.

— Туда, где мне самое место, — он странно усмехнулся, впервые за долгое время показав эмоции, и крепко похлопал меня по плечу. — Но ты не пропадешь. Ты стал намного сильнее. Главное, ничего не бойся, что бы ни случилось дальше.

Мы пожали друг другу руки у моего подъезда, и он ушел в темноту двора.

А утром мне позвонили. Женя умер.

Мир рухнул. Я не мог дышать и не мог осознать это. Вчера мы смеялись, а сегодня его нет. Я побежал в отделение милиции, умолял сказать мне причины, кричал и требовал ответов. Но дежурный следователь оказался бледным и каким-то нервным. Он просто вытолкал меня взашей.

— Обстоятельства не разглашаются, парень. Дело закрыто для посторонних, не положено. Иди домой и забудь, — рявкнул он и отвел глаза в сторону.

Я пытался узнать у врачей скорой и у соседей. Все молчали, словно им пригрозили расстрелом. Но самое жуткое произошло через два дня перед самими похоронами.

Гроб так и не вынесли. По городу поползли леденящие душу слухи. Позже их шепотом подтвердил знакомый санитар из местной больницы. Ночью в городском морге произошло нечто невообразимое. Охрана клялась в отсутствии посторонних в здании. Двери были заперты изнутри. Но когда утром патологоанатом открыл камеры для хранения, труп Жени просто испарился. А вместе с ним бесследно пропали тела еще четверых случайных покойников.

Милиция тогда стояла на ушах, район прочесывали с собаками. Дело быстро замяли, словно по чьей-то указке сверху.

Я убитый горем и сходящий с ума от неизвестности пошел к дому Жени. Я колотил в их дверь до крови на костяшках и умолял его мать хоть что-то мне объяснить. Но за дверью стояла мертвая тишина. Позже выяснилось полное отсутствие людей в квартире. Мать Жени просто исчезла. Никаких вещей не выносили, никто не видел ее отъезда. Она словно растворилась в воздухе вместе со своим мертвым сыном.

Этот удар сломал меня окончательно. В семнадцать лет я остался один на один с пугающей и абсурдной пустотой. Я не знал, как жить с фактом смерти и исчезновения единственного близкого человека при обстоятельствах первобытного ужаса.

К восемнадцати годам я нашел единственный доступный в нашем городе способ справиться с этой болью. Я начал беспробудно пить.

Шесть лет после исчезновения Жени прошли для меня как в одном густом тумане. Когда тебе восемнадцать и внутри зияет черная дыра от потери единственного близкого человека, алкоголь кажется отличным выходом. Я начал пить по-черному. Я заливал в себя всё, что горело. В ход шла дешевая водка, паленое пиво у обшарпанных ларьков и какой-то мутный спирт из канистр. Я отчаянно хотел стереть из памяти тот пустой гроб, булькающий голос из телефонной трубки и стеклянные неживые глаза друга в наш последний вечер. Наш унылый город идеально подходил для медленного саморазрушения. Серые улицы сливались в одно грязное пятно, дни безлико сменяли ночи, а я просто существовал от одной тяжелой попойки до другой.

Я бы точно сдох где-нибудь под забором в собственных блевотинах, если бы в моей жизни не появилась Ксюша. Моя будущая жена. Мы познакомились, когда мне стукнуло двадцать два года. Я тогда кое-как устроился разнорабочим на местный склад ради копеек на очередную бутылку. Она работала там учетчицей. Ксения была маленькой и хрупкой девушкой, но с таким невероятно стальным стержнем внутри, что рядом с ней я чувствовал себя жалким ничтожеством. Она не читала мне долгих нотаций и не пыталась жалеть. Она просто посмотрела на меня своими строгими глазами и сказала, что я стою гораздо большего, чем гнить заживо в этом болоте. И я ей поверил.

Я выкарабкался ради нее. Бросил пить, стиснув зубы пережил жуткие ломки и бесконечные бессонные ночи. К двадцати четырем годам мы расписались. А вскоре на свет появился Вадик. Мой сын.

Когда я впервые взял на руки этот крошечный теплый сверток в роддоме, внутри меня что-то окончательно перевернулось. Я поклялся себе никогда не позволить мраку этого проклятого города коснуться моего ребенка. Мы жили скромно в нашей тихой гавани на третьем этаже старой панельной пятиэтажки. Я устроился на нормальную работу в автомастерскую, а Ксюша занималась домом и воспитанием сына. У нас началась обычная жизнь нормальных людей. И всё было действительно хорошо вплоть до этой странной осени.

На одной лестничной клетке с нами жил дядя Степан. Это был одинокий мужик лет шестидесяти. Он относился к той редкой породе соседей, которые знают абсолютно всё обо всех жильцах. Выйдешь покурить на площадку, а он уже там торчит с дешевой сигаретой и начинает травить свои байки. Он знал, кто с кем развелся, кто какую машину купил в кредит и у кого на первом этаже прорвало трубы. Степан был совершенно безобидным и до жути разговорчивым человеком. Он мог часами болтать с любой бабкой у подъезда или горячо обсуждать футбол с местными мужиками. Мы с ним часто здоровались и перекидывались парой фраз о погоде. Он даже Вадику иногда приносил шоколадные конфеты.

И вдруг в середине сентября Степан просто исчез.

Никаких предупреждений о переезде или прощальных застолий не было. В один дождливый вторник я вышел на работу и увидел процесс выноса старой мебели из его квартиры. Двое угрюмых грузчиков таскали диваны и шкафы. Я подошел к ним с вопросом о месте переезда нашего подъездного балагура. Грузчики только равнодушно пожали плечами. Они сказали, что вчера хозяин быстро подписал все нужные бумаги о продаже, забрал один единственный чемодан и отбыл в неизвестном направлении.

Мы с соседями пытались ему звонить. Половина подъезда по очереди набирала его номер. Длинные гудки шли, но трубку никто не брал. А спустя несколько дней абонент и вовсе стал недоступен. Для такого общительного человека это поведение было совершенно диким. Он не мог просто так сорваться с насиженного места без единого слова прощания хотя бы с половиной двора. Внутри меня тогда впервые за долгие годы шевельнулось то самое забытое и липкое чувство тревоги. Оно до боли напоминало эмоции из юности после внезапной пропажи Жени.

Спустя неделю в бывшую квартиру Степана въехали новые жильцы. Квартиру купила женщина с маленькой девочкой. Новую соседку звали Алиса.

Я хорошо помню нашу первую встречу на лестничной клетке. Мы с Ксюшей возвращались из продуктового магазина, а эта женщина возилась с ключами у замка.

— Добрый вечер, вы наши новые соседи? — приветливо и с улыбкой спросила моя жена.

Алиса медленно повернула голову в нашу сторону. На ее лице застыла приторная и абсолютно пластиковая улыбка. Но стоило мне поймать ее взгляд, как меня буквально обдало ледяным потом. От этой женщины исходила физически ощутимая и тяжелая волна первобытной тревоги. Это не поддавалось никакой здравой логике. Она стояла в метре от нас в приличной одежде, но мои животные инстинкты орали дурниной. Каждая мышца в теле напряглась в ожидании неминуемого нападения. У меня даже заныли зубы от этого невидимого давящего ощущения.

— Здравствуйте, — ответила Алиса мягким и почти убаюкивающим голосом. — Да, мы только заехали. Меня зовут Алиса, а это моя доченька Алина. Будем знакомы.

Девочка робко выглянула из-за материнского бедра. В отличие от Алисы, она казалась живой и настоящей. У нее были чуть растрепанные волосы и любопытные глаза. Она неуверенно помахала нам маленькой рукой. Позже слухи по нашему двору поползли со скоростью лесного пожара. Местные кумушки шептались о рождении этой девочки в результате изнасилования, чем и объясняли все странности в их маленькой семье. Не знаю достоверности этих сплетен, но Алина действительно выглядела куда человечнее своей пугающей мамаши.

Мы быстро свернули вежливый разговор и зашли в свою квартиру. Я закрыл дверь на два оборота и долго стоял в темном коридоре. Ксюша тогда еще удивленно спросила причину моей внезапной бледности. Я неумело отмахнулся и сослался на усталость после тяжелой смены. Не мог же я прямо сказать жене про потустороннюю вонь опасности от нашей новой соседки.

Тогда я еще не догадывался о масштабах надвигающейся катастрофы. Исчезновение болтливого Степана и появление этой жуткой женщины стали отправной точкой. Это был первый гнилой кирпичик, после падения которого весь наш привычный мир начал стремительно рушиться в кровавую бездну.

Прошел целый год с момента появления в нашем доме этой странной матери одиночки и ее восьмилетней дочери. Мы жили словно на пороховой бочке в ожидании неизбежного взрыва. Алиса изо всех сил пыталась казаться хорошей и заботливой соседкой. Она постоянно пекла и предлагала всем свою домашнюю выпечку. Но во всем этом уюте крылась одна тошнотворная деталь. Вся ее стряпня всегда состояла исключительно из мяса. Абсолютно всегда и без единого исключения. Это были тяжелые мясные пироги с вытекающим жиром, огромные подгоревшие котлеты, странные бугристые булочки с мясной начинкой и бог знает что еще. Сладковатый запах вареного и жареного мяса сутками стоял на нашей лестничной клетке. Этот аромат въедался в нашу одежду, волосы и заставлял постоянно проветривать квартиру.

Многие соседи из вежливости и нежелания скандалить брали эти контейнеры с угощениями. Но стоило Алисе скрыться за обшарпанной дверью своей квартиры, как вся эта еда летела прямиком в бездонный мусоропровод. От самой женщины постоянно исходила та самая первобытная липкая тревога. Никто в здравом уме не хотел есть то, что она приготовила своими бледными руками.

Ее дочка Алина казалась совершенно другой. Девочка выглядела гораздо человечнее и нормальнее своей пугающей матери. Она часто играла во дворе на старой скрипучей качели и иногда тоже предлагала куски мяса своим голодным друзьям по песочнице. Но это был скорее жест искренней детской заботы. Если другие дети отказывались от угощения, Алина все прекрасно понимала и никогда не настаивала. Она просто прятала еду обратно в карман своей курточки.

Зато у нее была своя собственная и весьма пугающая странность. Вместо привычного хлеба или сладкого батона она подкармливала дворовых животных исключительно сырым мясом. Я часто видел с нашего балкона эту дикую картину. Маленькая девочка в яркой шапочке кидала кровавые ошметки голубям, черным воронам, бродячим собакам и облезлым кошкам. Птицы с остервенением дрались за эти куски, а собаки глотали их даже не жуя.

Однажды Алиса подловила нас с Ксюшей прямо у почтовых ящиков на первом этаже и протянула огромный горячий противень.

— Угощайтесь, мои дорогие соседи, я только что достала этот чудный мясной рулет из духовки, — пропела она своим неестественным убаюкивающим голосом и подошла вплотную.

— Спасибо большое, Алиса, но мы буквально только что очень плотно поужинали, — вежливо ответила Ксюша и крепко потянула меня за рукав куртки в сторону спасительной лестницы.

Алиса тогда ничего не сказала в ответ. Она просто продолжала стоять в полумраке подъезда и улыбаться своей жуткой пластиковой улыбкой нам вслед.

Тот самый проклятый день начался как обычная и весьма унылая туманная осень. Никто в целом свете не предвещал того кромешного бреда пьяного алкаша, который вскоре развернулся прямо на наших глазах. Мы с женой и маленьким Вадиком возвращались из продуктового магазина с полными пакетами еды. Холодный утренний туман висел густой непроницаемой пеленой над пустой детской площадкой. Возле нашего подъезда уже собралось несколько других соседей из разных квартир. Все они стояли как вкопанные статуи и с немым животным ужасом смотрели в самый центр двора.

Я проследил за направлением их взглядов и тут же почувствовал подкатывающую к горлу тошноту. Пакеты выскользнули из моих ослабевших рук. Десятки черных ворон, жирных голубей, бродячих собак и кошек образовали единую шевелящуюся кучу. И они в буквальном смысле заживо поедали маленькую Алину. Животные с диким рычанием и клекотом рвали ее на куски. Кровь фонтаном брызгала на пожухлую осеннюю траву и грязный асфальт. Но самым парализующим в этой сцене было поведение самой расчленяемой девочки. Алина не кричала от боли и не звала свою мать на помощь. Она безумно и невероятно звонко смеялась. Этот нечеловеческий детский хохот прорезал густой туман и сводил мой рассудок с ума.

Орда обезумевших животных так же внезапно прекратила свою страшную трапезу. Птицы разом взмыли в серое затянутое тучами небо, а тяжело дышащие собаки и кошки бросились врассыпную по темным подворотням. На окровавленной траве осталось лежать только то, что несколько минут назад было живым ребенком.

Звенящая тишина повисла над нашим двором. Один из мужчин с соседнего подъезда в старом спортивном костюме сделал неуверенный шаг вперед. Не знаю логики его действий и зачем он решил подойти к этим растерзанным останкам. Было абсолютно понятно полное отсутствие там признаков жизни. Он медленно склонился над изуродованным телом девочки.

В следующую секунду из густого тумана молнией вылетели две огромные дворовые собаки. Они абсолютно беззвучно вцепились в мужчину и одним мощным рывком выгрызли ему обе ноги до самых костей. Сосед с глухим стуком рухнул на землю и неистово заорал от невыносимой боли. Он был еще жив и дико бился в кровавых конвульсиях на мокром асфальте. Одна из собак вдруг остановилась прямо над его искаженным мукой лицом. Ее раздутый живот спазматически дернулся. Животное широко разинуло слюнявую пасть и вырвало кусками мяса Алины прямо в открытый рот истошно кричащего мужчины. Туда же в его глотку полетели еще какие то непереваренные гнилые останки еды.

Сосед громко подавился от этой неожиданности и мерзости. Его глаза буквально выкатились из орбит. Он громко захрипел, задергался всем телом и окончательно затих. Но эта смерть длилась всего пару коротких мгновений. Мужчина внезапно широко открыл глаза и неестественно выгнулся дугой. Вместо привычных криков о помощи или стонов боли он резко перевернулся на живот и начал быстро ползти по лужам прямо в сторону окаменевших от ужаса людей.

Тут же вокруг нас начался настоящий кромешный ад. Птицы с оглушительным хлопаньем крыльев вернулись. Голуби и мелкие птенцы ворон черными стрелами пикировали прямо на кричащую толпу. Они целенаправленно летели людям в лица, пробивали клювами зубы и залетали прямо в горло. Птицы с мерзким чавканьем проталкивались в пищеводы и проникали глубоко в желудки. Люди падали на колени, в истерике рвали на себе куртки и захлебывались собственной кровью.

Те несчастные, кто уже был заражен этим непонятным безумием, неуклюже поднимались на ноги. Эти мутировавшие твари хватали убегающих здоровых людей, валили их на сырую землю и пытались принудительно накормить их сырым мясом. Они доставали куски плоти прямо из своих карманов или изрыгали их из собственных раздутых глоток в лица жертвам.

Одна из таких обезумевших тварей с куском гниющего мяса в скрюченных руках заметила нас и бросилась в нашу сторону. Существо мычало и тянуло к моему плачущему сыну свои грязные окровавленные пальцы.

— Даня, ударь его, умоляю! — в панике закричала Ксюша и изо всех сил прижала Вадика к своей груди.

Я совершенно не стал раздумывать. Я вложил в этот удар всю свою накопившуюся ярость и животный страх за семью. Мой сжатый кулак с громким хрустом впечатался прямо в перекошенную рожу нападающей твари. Существо нелепо взмахнуло руками, отлетело далеко назад и с плеском рухнуло в глубокую грязную лужу.

Мы не стали дожидаться его неизбежного пробуждения. Я мертвой хваткой схватил жену за руку, и мы изо всех сил побежали к спасительной двери нашего подъезда. Мы птицами взлетели по темной лестнице на свой третий этаж, с грохотом захлопнули тяжелую металлическую дверь и судорожно провернули все замки на максимальное количество оборотов. Ксюша громко рыдала и тряслась мелкой непрекращающейся дрожью. Я сбросил куртку на пол, бросился в жилые комнаты, плотно зашторил все окна толстыми занавесками и наглухо запер балкон.

Мы втроем забились в самый темный угол нашей квартиры прямо на холодном полу коридора. Я максимально крепко обнял свою жену и сына. Мы сидели в полной спасительной темноте и старались контролировать каждый вдох. Мы вели себя абсолютно тихо и неподвижно, чтобы эти безумные мясные твари снаружи не смогли нас услышать.