Разумеется, поначалу она пыталась это скрыть: и улыбалась, и умилялась, и охала. И даже пыталась поднять внучку на руки, только вот Вале уже исполнилось десять, и за прошедший год она стала, по словам папы, “здоровой кобылой”.

Бабушка напекла пирогов с малиновым вареньем и налепила вареников с капустой. Бабушка достала любимое Валино постельное белье с лунами и солнцами. Бабушка подарила Вале свои серебряные серьги с синими камушками, обещанные еще на прошлый день рождения. При встрече бабушка сияла во весь беззубый рот.

И все же бабушка совсем не обрадовалась. Еще в середине весны она сказала, что на это лето не сможет принять внучку. Ссылалась на здоровье и важные дела по огороду. Когда в начале июля мама позвонила ей и сказала, что Валю все-таки придется привезти, бабушка начала рассуждать, у кого из родственников ребенку будет лучше. На следующий день она позвонила и сказала, что не сможет принять Валю, потому что обещают сильные дожди. Удивленная мама тут же объяснила, что это точно не причина отменять поездку. “У тебя же крыша на месте, не протекает”, — сказала. — “Валька взрослая вон совсем, будет тебе помощница, не переживай, что не уследишь”.

Теперь, гуляя меж деревенских домиков, Валя разглядывает синее-синее небо без единого облачка. Никакими дождями не пахнет, пахнет только сеном, цветами и навозом. Странное выдалось лето — никому оказалась не нужна. Родители уехали, а бабушка почему-то не радуется как раньше, словно ее подменили.

Деревня тоже стала неуловимо другой. Вроде те же лупоглазые коровы и разноцветные заборы, та же смешная конура с черепичной крышей во дворе деда Антона, тот же корявый куст сирени перед домом тети Марины. Всё то же самое, но как-то насторожилось и встречает Валю с опаской, будто она может наброситься и укусить. Соседи улыбаются нервно и неправдоподобно, никто не спрашивает, как дела и с какими оценками закончила учебный год. Кажется, вообще стараются не разговаривать, только недоуменно переглядываются и расходятся по домам.

Дальше еще страннее — вышедшая на крыльцо баба Ира говорит, что Танька этим летом не приезжала и не приедет.

— Почему? — удивляется Валя.

— А мне почем знать, — кривится баба Ира. — Не хочет, сказала. Влюбилась, поди. Вам же, девкам молодым, только любовь и подавай.

Звучит фальшиво и неуверенно, как плохо отрепетированная речь на детском утреннике.

— Врете же, баб Ир, — осмеливается Валя. — Танька деревню больше всего на свете любит. Другую любовь ей не надо.

Баба Ира качает головой, глядя на Валю тоскливо, а потом молча уходит в дом.

Обойдя всех, Валя выясняет, что в этом году не приехала не только Танька, но и Катька, и Юрка, и Петька. И Машка. Вообще ни один из друзей, как будто сговорились. Такое лето в деревне будет совсем не веселым.

***

Бабушка ставит тарелку с варениками на стол и щедро вываливает сверху полбанки сметаны. Густой пар из чайной кружки пахнет смородиной и шалфеем, румяные пирожки источают аппетитный жар. Солнце за окном клонится к горизонту, белые блики дробятся в висюльках старой люстры, рассыпаясь по потолку. Устроившись на табуретке, Валя умудряется одновременно болтать ногами и орудовать ложкой. Бабушка подпирает подбородок ладонью и с умилением наблюдает.

— Никто не приехал, — делится Валя, не переставая жевать. — Вообще никто, кроме меня.

— Говорила же я, сиди там у себя дома, — отвечает бабушка, тут же хмурея. — Да кто будет слушать, я ж дура старая.

Валя пожимает плечами:

— А я-то что. Как мама сказала, так и надо. Они поехали к дедушке, он сильно заболел, надо помогать. Там все очень серьезно, а я буду мешаться.

Она выдает это заученной скороговоркой, избавляясь от наложенного мамой бремени обязательства. Велено было убедительно объяснить, что другого выхода, кроме отправки Вали в деревню, нет. Это на случай, если бабушка будет сердиться и ругаться. Только вот бабушка совсем не выглядит рассерженной, скорее расстроенной и растерянной.

— Золотце мое, да не надо оправдываться, — говорит она с усмешкой, наклоняясь. — Я очень хотела, чтобы ты приехала, как же иначе. Просто нужно было повременить, пока все не устаканится. Мы тут сейчас сами не знаем, чего ждать.

— Почему?

Не отвечая, бабушка пододвигает корзинку с пирожками и бросает встревоженный взгляд в окно.

***

Вечером, когда свет снаружи постепенно наливается алым, кто-то за оградой зычно окликает бабушку по имени. Внезапный как выстрел, зов повисает в воздухе, разом делая тише и лай соседской шавки, и птичий щебет, и мычание загоняемых где-то в стойло коров.

— Укладывайся пока, я поговорю быстренько и вернусь, — велит бабушка, деловито нашаривая ногами шлепанцы у порога.

Дождавшись, когда хлопнет дверь, Валя бросается в кухню и пригибается под подоконником, чтобы стать незаметной.

— …что никаких посторонних, — доносится из открытой форточки. — Договаривались же! С какой это стати мы соблюдаем как надо, а ты творишь что хочешь?

Это баба Ира, и Валя не помнит, чтобы раньше хоть раз слышала, как она кричит. Неизменно дружелюбная и радушная, она всегда была из тех, кого папа называет божьими одуванчиками. Теперь же истеричный визгливый голос разносится, наверное, на кучу километров вокруг, распугивая животных и раскачивая ветви деревьев.

— Да я пыталась, — слабо возражает бабушка. — Никто меня не послушал, как я могла…

— Всех послушали, а ее не послушали! Плохо пыталась, значит. Ничем хорошим это не кончится, помяни мое слово! Доведешь до беды, а мы и так не знаем, как расхлебывать.

Затаившись, Валя старается даже не дышать. Творится что-то совсем уж непонятное. Раньше бабушка и баба Ира всегда были лучшими подругами, ходили вместе по ягоды и постоянно звали друг друга на чай, чтобы посплетничать. Трудно представить, что должно произойти для такого представления.

— Сегодня твой черед, не забыла? — говорит Ира, наконец понижая тон.

— Да как же? — удивляется бабушка. — У меня ребенок дома, я ее что, одну оставлю?

— А вот раньше надо было думать! Никто за тебя выходить не будет, так что ноги в руки и марш! Скоро закат.

Слышно, как баба Ира тяжело шаркает прочь. Взвизгивают петли калитки, и Валя юркает в спальню, принимая невинный вид. Сердце мечется внутри как пойманный в обувную коробку мышонок, дыхание сбилось и никак не выравнивается. Запрыгнув в кровать, Валя накрывается одеялом, когда в спальне появляется бабушка. Вид у нее потерянный и виноватый, какой бывает у папы, когда приходит домой пьяный и старается не бесить маму.

— Ты спи, золотце, — говорит. — А мне по делам еще сходить надо.

— Куда? — осторожно спрашивает Валя.

— Да тут буду, рядом, не бойся. В доме деда Антона.

— А когда вернешься?

— Поздно. Ты спать уже будешь. Так что засыпай сразу и не жди, хорошо?

Валя хмурится:

— И что за дела у тебя в такое время?

Помятая и взъерошенная, бабушка долго молчит, раздумывая, что сказать. Глаза бегают, пальцы нервно теребят подол засаленного платья. Раньше она всегда была уверенной, остроумной, знающей ответ на любой вопрос, теперь же похожа на вытащенную к доске двоечницу. Валя глядит из-под одеяла, не веря глазам и ежась от осознания, что родители очень и очень далеко, а рядом только вроде бы привычные и знакомые жители деревни, но ведут они себя совсем не привычно и не знакомо.

— Что ты будешь делать? — повторяет Валя, уже не надеясь на ответ.

Но бабушка угрюмо выдает:

— Баюкать Настеньку.

И, не дожидаясь новых вопросов, уходит.

***

Валя долго лежит в темноте, разглядывая белеющий потолок. Звездный свет просачивается сквозь занавески, заливая все тусклым серебром. Дверца старого шкафа чуть приоткрыта, и чернота внутри кажется глубокой как колодец. Маленький телевизор в углу отблескивает экраном, отражая комнату. Если прищуриться, чудится, что в отражении носятся неясные тени. Стебли рассады на подоконнике напоминают щупальца инопланетян из фильмов. Стоит заснуть, как они тут же вытянутся, чтобы обвить ноги и утащить в неизвестность.

Раньше не случалось, чтобы Валя ночевала без взрослых. Кто-то всегда находился поблизости, заботился, оберегал — это было естественным и обязательным. Неотъемлемым. А теперь вдруг оказалось, что можно остаться одной посреди нескончаемой темноты пустой спальни.

Время течет неторопливо, отмеряемое мягким тиканьем часов в гостиной. Минута за минутой ничего не происходит, и страх постепенно блекнет. Откинув одеяло, Валя соскальзывает с кровати и подбирается к окну, чтобы отодвинуть банки с рассадой и выглянуть.

Деревня спит, укрытая звездным одеялом. Чернеют треугольники крыш, чуть шевелятся на ветру макушки яблонь и черемух. Во мраке тлеет всего один огонек — окошко в доме деда Антона. Щурясь, Валя прижимается носом к стеклу, будто так получится увидеть, что происходит за далекими занавесками. Почти сразу глаза улавливают непонятное движение, словно темнота ожила и течет круговоротом. Уходит почти минута, чтобы разобрать очертания плеч и голов, сцепленные руки. Это люди. Они водят хоровод вокруг Антонова дома.

Невольно пригнувшись, Валя возвращается под одеяло. Увиденное не укладывается в голове и отдается непонятным чувством неловкости, какое бывает, когда случайно замечаешь что-то неприличное.

Она накрывается с головой и зажмуривается, но картинка все равно стоит перед глазами. Воображение дорисовывает детали, дополняет скрытое, и с каждой секундой все сложнее убедить себя, что темнота не дала рассмотреть лица, что горящие глаза не смотрели прямо на Валю.

Они не могли ее видеть. Конечно, нет.

***

Проспав почти до обеда, бабушка выползает в кухню и вяло гремит посудой. Шипит на сковороде масло, тянется по комнатам запах жареной картошки. Забравшись в кресло, Валя шелестит старыми газетами, разглядывая черно-белые фото и придумывая, как подступиться с вопросами. Увиденное ночью точно не предназначалось для ее глаз, поэтому лучше спрашивать осторожно. Кто знает, что будет, если выдать себя.

Бабушка крошит зелень на потертой разделочной доске, когда Валя застенчиво ступает в кухню, теребя воротник платья.

— Скоро, золотце, вот-вот уже, — говорит бабушка, заметив ее. — Еще чуть-чуть, и готово.

— Ты какая-то уставшая, — тянет Валя. — Во сколько ты пришла?

— На рассвете, золотце.

Валя вскарабкивается на табурет и прижимается подбородком к столешнице, глядя, как мельтешит нож с налипшими колечками зеленого лука.

— Ты всю ночь баюкала Настеньку?

Нож неподвижно зависает над доской, но почти сразу возвращается в прежний ритм.

— Баюкала, — кивает бабушка, сдувая с лица выбившуюся из-под косынки седую прядь.

— Она совсем маленькая, да? И спит плохо?

— Она как ты примерно. Может, постарше даже.

— Зачем тогда ее баюкать? — удивляется Валя.

— Надо, — неохотно отвечает бабушка.

По лицу не понять, сердится ли она. Губы сжаты, брови сдвинуты, глаза не отрываются от доски. Сплошная сосредоточенность на обеде. Выждав на всякий случай минуту или две, Валя продолжает:

— А чья внучка Настенька? Тут же Насть никогда не было.

Скидывая зелень в сковородку, бабушка говорит:

— Настя пришла из леса. Никто не знает, чья она внучка.

Заинтересованная, Валя непоседливо ерзает на табурете. Быть может, лето не будет унылым, если получится завести новых друзей.

— А с Настей можно погулять?

— Нет.

Ответ резкий и холодный, как дуновение из открытой форточки в декабре. Таким голосом бабушка разговаривает, когда Валя плохо себя ведет. Значит, дальше пока лучше не расспрашивать.

***

Пообедав, Валя запрыгивает в босоножки и мчит вверх по улице в сторону леса. Соседи здороваются без энтузиазма, почти все такие же сонные и вымотанные, как бабушка. Баба Ира поливает цветы в саду и отвечает на Валино приветствие только еле заметным кивком.

Жизнь в деревне, пусть и заторможенная, идет своим чередом: гремят ведра с водой для коров, потягивается на крыше жирный пятнистый кот, кудахчут куры за синим забором дяди Миши. Зелень купается в жарком солнечном свете, по небу ползут редкие жидкие облака.

Дом деда Антона высится над оградой, непривычно мрачный и недружелюбный. Заросший сорняком палисадник вытоптан у самых стен, все окна плотно занавешены, а в конуре с черепичной крышей пусто. Только сейчас Валя сквозь забор замечает, что цепь с ошейником валяется рядом, а миска для воды давно высохла и покрылась налетом. Прошлым летом с трудом удалось подружиться с огромным псом по кличке Мальчик, что заливался лаем при приближении любого постороннего. Валя целый месяц носила ему объедки, пока наконец не начал узнавать и ластиться, а дед Антон, смеясь, уверял, что такого еще никому не удавалось. Теперь же не видно ни Антона, ни Мальчика, будто дом в одночасье бросили, как при пожаре. Если не знать, что там Настенька, можно решить, что он вовсе нежилой.

Заметив, как напряженно косятся на нее из-за соседних заборов, Валя торопится прочь. Мельтешат перед глазами домики, удирает напуганная курица. Дорожка уводит из деревни в заросшее высокой травой поле, потом к ветхому мостику над чахлым ручьем, и вот наконец лес обступает со всех сторон, спасая от зноя.

Березовые кроны шелестят на ветру, будто рассказывают что-то успокаивающее. Пахнет мхом и грибами, лесной настил пружинит под подошвами как надувной матрас. В пробивающихся сквозь листву лучах роится мошкара, где-то высоко заливается трелью птица. Валя ступает осторожно, с любопытством вертя головой. Лес не густой, и взрослые не особо запрещают здесь гулять — говорят, главное, не сворачивать с тропинки. Поэтому Валя с друзьями давным-давно исходили тут все вдоль и поперек. Даже от тропинки отклонялись, только недалеко, чтобы добраться до самых густых зарослей малины.

Но сейчас малина совсем не интересна. Затаив дыхание, Валя высматривает что-нибудь необычное и незнакомое. Подсказку к возникновению Настеньки. По рассказам бабушки, далеко за лесом начинаются горы — там нет других деревень или каких-нибудь поселений, откуда могли бы прийти люди. А будь где-то тут избушка или хижина отшельников, все бы давно знали. Но не появилась же маленькая девочка посреди чащи просто сама по себе, не упала с неба, не вылезла из-под земли. Так не бывает. Может, бабушка вообще придумала это, потому что не хотела рассказывать правду. Судя по всему, про Настеньку она говорить не хочет.

Тропинка виляет меж стволов, заводя глубже в лес, и Валя все чаще тревожно оборачивается, будто хочет убедиться, что деревья позади не сомкнулись в сплошную стену, отрезав путь к деревне. С Танькой и Юркой здесь было намного веселее, чем одной. Одной совсем не весело, если подумать. Каждый шорох кажется зловещим, в каждом движении на краю обозримого чудятся непонятные силуэты, да еще в памяти всплывают давние дурацкие байки деда Антона про волков и медведей.

Стиснув зубы, Валя упрямо движется вперед. Нет тут волков и медведей, бабушка так сказала. Нет, и никогда не было.

Солнце доплывает до зенита и задумчиво виснет на месте, словно забыло, что нужно двигаться дальше. Духота вытесняет лесную прохладу, воздух делается влажным и липнет к коже как пищевая пленка. Платье на спине мокрое от пота, ноги гудят, во рту пересохло. Усталость заползает в мышцы тонкими щупальцами, сковывая движения. В очередной раз оглянувшись, Валя цепляется ступней за торчащий корень. В выставленные ладони впиваются камешки и хвоинки, коленки стукаются о землю. Боль яркая и мимолетная, как падающая звезда. Сев, Валя отряхивает ладони и рассматривает ссадины на коленях. К горлу подступают слезы, но это скорее от бессердечной жары и усталости, чем от боли. Надо возвращаться домой, а то сил на обратную дорогу вообще не останется.

Подняв голову, Валя вздрагивает: на коре ближайшей березы выжжен незнакомый символ. Черный, с желтоватыми опаленными краями, он углублен в ствол, словно кто-то вдавливал клеймо в дерево. Несколько прямых линий складываются в простой узор. Какой-то иероглиф или руна.

Тут же забыв об усталости и жаре, Валя поднимается и подходит ближе. Руна расположена высоко, даже по меркам папы. Взрослому человеку пришлось бы тащить стремянку, чтобы такое сделать.

Взгляд переползает дальше, различая на сосне неподалеку похожий символ. Менее заметный на темной коре, он все же достаточно четкий, чтобы не пропустить. Другая непонятная буква. На березе за сосной третья, а на следующей березе — четвертая.

Раскрыв рот, Валя уходит с тропинки и следует по выжженным рунам. По ним же легко будет вернуться. Ветви кустов цепляются за подол платья, ко лбу пристает паутина, босоножки утопают во мху. Лес сгущается, символов больше и больше. Тревога сходит на нет, вытесненная восторгом, что нашлась зацепка. Раз уж деревенские собираются молчать, Валя сама все разузнает.

Но лес, похоже, не собирается так просто выдавать свои секреты. Руны уводят в дремучую глубь, даже не думая кончаться, и мысль, что бабушка устроит взбучку, тяжелеет с каждым шагом. Солнце все же начинает сдвигаться вниз, только прохладнее от этого не становится. Пот течет по спине ручьем, а язык сухой и шершавый, как кусок пенопласта.

Упорство тает будто упавшая на пляжный песок льдинка. Кто знает, сколько надо времени, чтобы вернуться. Возможно, не получится успеть дотемна. Ночевать в лесу — так себе приключение, даже если нет волков и медведей. Да и бабушка всех на уши поднимет, а потом устроит скандал, еще и родителям расскажет.

Валя замедляет шаг и утирает пот со лба. Можно вернуться завтра. Прийти пораньше, успеть пройти дальше. Взять с собой воды и что-нибудь вкусное, будет настоящий поход. Жаль, без Таньки.

Уже собираясь разворачиваться, Валя цепляется взглядом за что-то непонятное, совсем не лесное — чуть впереди из-за дерева торчит белая вилка для розетки. Непонимающе нахмурившись, Валя подходит ближе и ахает.

Вилка — это от утюга. Грязный, с налетом ржавчины и отлетевшим колесиком регулировки, он валяется на боку у корней и напоминает убитого зверя. Рядом махровое полотенце, когда-то голубое, теперь грязно-серое, задеревеневшее, кишащее насекомыми. Тут же пустой цветочный горшок, распухшая от сырости книжка с рецептами, плоскогубцы, пачка семян помидоров. Янтарный браслет, топорик для мяса, кожаные ботинки. Случайный хлам, небрежно разбросанный, частично вросший в мох. Эти вещи принесли сюда не чтобы пользоваться, а просто выкинуть и забыть. Только вот кому это надо, когда для мусора есть более подходящие места, к тому же гораздо ближе.

Валя оглядывается. Все деревья тут сплошь исписаны рунами. Символы складываются в нечитаемые слова, а слова — в нечитаемые предложения. Хаотичные, налезающие друг на друга, они похожи на записи в дневнике сумасшедшего. Опаленные края, почерневшая кора.

Передернувшись от накативших мурашек, Валя опускает голову и замечает среди хлама на земле большой собачий череп — круглая голова, немного приплюснутый нос. Совсем как у Мальчика. Торча из-под целлофановой скатерти в цветочек, череп пялится пустыми глазницами с тоской, будто жалеет Валю.

Тяжело сглотнув, она пятится на неверных ногах. Вот теперь точно пора возвращаться.

***

Жаркие летние дни текут в беспокойстве и непонимании. Лишенная друзей и привычных радостей, Валя слоняется по деревне как призрак, то и дело натыкаясь на неодобрительные взгляды жителей. Разговорить никого не получается, только баба Ира, застигнутая как-то утром в добром расположении духа, ласково гладит Валю по голове и советует поскорее уезжать домой.

— Почему? — осторожно спрашивает Валя.

— Да дел у нас по горло, — вздыхает. — Не знаем, куда деваться. Не до вас всех, понимаешь?

Валя не понимает, но медленно кивает.

— Думаешь, я сама по Танюшке не соскучилась? — продолжает Ира. — Думаешь, Вера Геннадьевна Петьку видеть не хочет? К тете Марине вон дочка приехать собиралась с мужем, пришлось отговаривать. Знаешь, какая это мука?

— И все из-за Насти?

Баба Ира тут же мрачнеет:

— Кто тебе про Настю сказал?

Сообразив, что сболтнула лишнего, Валя пожимает плечами:

— Не помню.

— Бабка твоя слишком много себе позволяет, — цедит Ира сквозь зубы, тыча в Валю пальцем. — И секреты хранить не умеет. Доведет до беды, чует мое сердце. Доведет, вот увидишь.

И, мигом растеряв хорошее настроение, она скрывается за своей калиткой. Слышно скрип досок под ногами и тихие ругательства.

По ночам еще страннее. Дожидаясь, когда бабушка уснет, Валя крадется к окну, и картинка снаружи всегда неизменна: горящее окно в доме деда Антона и хоровод. Понаблюдав почти две недели, Валя сделала вывод, что у местных есть какое-то расписание, как график работы. Кто будет водить, кто сидеть внутри, а кто спать. Они сменяют друг друга, чтобы всем успевать отдыхать и при этом не бросать Настю ни на одну ночь.

За это время бабушка ходила к дому Антона три раза. Уже не придумывая оправданий и не утруждаясь объяснениями, она велела Вале укладываться, а потом пропадала до самого утра. Как ни старалась Валя узнать бабушку среди водящих хоровод, ночная тьма оставалась непреклонна, и различить получалось только силуэты.

С каждым днем любопытство гложет Валю все глубже и жаднее. Если поначалу происходящее вызывало только непонимание и испуг, отталкивающие как удар током, то теперь манит и притягивает. Целая куча взрослых, разом сошедших с ума — так не бывает. Поэтому надо любой ценой выяснить правду.

***

В очередной субботний вечер, когда небо хмурится тучами, грозя разразиться обещанным дождем, снаружи слышится зов бабы Иры. Подслушивая под окном, Валя убеждается, что сегодня опять бабушкин черед баюкать Настеньку. Значит, ночью дом будет пуст, и никто не заметит, если Валя убежит.

Пока бабушка собирается, Валя выскальзывает наружу и пробирается огородами к дому деда Антона. Перелезая заборы, она зорко следит, чтобы никто не заметил, и трижды царапает коленки о торчащие гвозди. В редких окнах еще горит свет. Многие покидают дома и молча бредут на улицу. Последние солнечные лучи пробиваются сквозь завесу туч, растекаясь по горизонту багровым заревом. Добравшись до огорода деда Антона, Валя прикусывает губу и крадется через одичавшие заросли смородины к крыльцу.

Местные уже здесь — собрались за оградой и ждут. Мысленно молясь, чтобы доски не скрипели, Валя пробирается на веранду и растерянно замирает — на входной двери висит большой амбарный замок. Значит, внутрь пролезть не выйдет и придется уходить. Пока она собирается с мыслями, калитка распахивается, впуская жителей в ограду. Вздрогнув, Валя юркает за старое кресло-качалку и съеживается, чтобы стать незаметнее.

На веранде появляется бабушка. Плечи опущены, голова поникшая, лицо угрюмое. Погремев связкой ключей, она выбирает нужный и вынимает замок из петель. Дверь открывается, выдыхая душный затхлый воздух, и бабушка скрывается в сумраке дома.

Долгие минуты ничего не происходит, только снаружи доносятся шорохи и шелест. Морщась от боли в затекших ногах, Валя выпрямляется и осторожно выглядывает в окошко веранды.

Здесь и баба Ира, и тетя Марина, и дед Андрей, и даже совсем старенькая Ольга Борисовна из домика на окраине, которую все знахаркой называют. Многих Валя узнает с трудом — сгустившиеся сумерки делают морщинистые лица почти одинаковыми, догадаться можно только по деталям одежды. Например, рубашка с оторванным рукавом — это дядя Илья, он в ней сто лет уже ходит. А вон та толстая женщина — баба Инга, только она так повязывает платок на голове, большим узелком кверху, будто цветок на макушке.

Сцепившись руками, они медленно кружат у самых стен, похожие на вырезанные из черного картона фигурки. Развеваются чьи-то распущенные волосы, колышется подол платья, мельтешат размеренно переставляемые ступни. Зыбкую тишину разбавляют удары редких дождевых капель по шиферу и вой набирающего силу ветра.

Валя долго стоит неподвижно, не отрывая глаз от хоровода. Вблизи это выглядит намного реалистичнее и при этом невероятнее. Если раньше, сквозь окна теплой уютной бабушкиной спальни, все отдавало розыгрышем или спектаклем, то теперь видно, какой неподъемной серьезностью переполнено происходящее. Это не шутка, не игра ради удовольствия, а вынужденная мера, необходимая и изнуряющая.

До ушей доносится раскат грома, а потом ливень обрушивается на деревню как по щелчку, мгновенно делая все мокрым. Крыша веранды шумит будто подставленная под струю воды пустая бочка, воздух набирается свежестью и прохладой. Хоровод ни на секунду не останавливается. Свет мелькнувшей молнии на мгновение выхватывает напряженные лица, сжатые губы, свисающую с плеч мокрую одежду. Старая обувь упорно месит превратившуюся в грязь землю, руки словно приросли друг к дружке. Ни за что не остановятся. Придется торчать тут всю ночь, пока не разойдутся.

Валя оглядывается на дверь. Чуть приоткрытая, она едва заметно светится проемом — бабушка зажгла свет. Значит, уже баюкает Настю.

Уже не боясь выдать себя случайным скрипом, Валя топочет вперед и ныряет внутрь, будто кто-то может захлопнуть дверь перед самым носом.

Дом встречает душным сумраком. Внуков у деда Антона не было, только взрослая дочь, поэтому он любил зазывать соседских детей в гости и угощать чаем со сладостями, бесконечно рассказывая байки о буйной молодости. Валя бывала тут много раз, но теперь обстановка кажется незнакомой: с большого дубового стола снята скатерть, старенький холодильник выдернут из розетки, а с подоконников исчезли цветы. Не скучает на плите грязная кастрюлька, не сушатся над печкой хлебные корочки, а взамен ярких занавесок на окнах новенькие плотные шторы. Все убрано, вытерто и вымыто, как никогда не бывало у деда Антона.

Свет зажжен только в дальней спальне. Дверь там открыта настежь, и оранжевое свечение расползается по всему дому, углубляя тени под столом и за печкой. Валя ступает медленно, широко распахнув глаза, чтобы ничего не упустить. В углу спальни заметно одинокую настольную лампу, а на стенах тяжелые ковры со сложными узорами. Бабушка расположилась на высоком стуле спиной к двери, немного склонившись. Ее скрипучий голос едва различим сквозь шум дождя:

Люли-люли да баю,

В колыбель пущу змею.

Не поймаешь скользкий хвост,

Днем оттащим на погост.

Баю-баю да люли,

Не сбежишь из-под земли.

Хмурясь, Валя невольно замедляется, чтобы послушать. В песенке много куплетов, и все одинаково кровожадные. Никто не будет петь такое ребенку.

С каждой секундой происходящее становится все более и более неправильным. Наверное, лучше Вале не знать, что там за Настя и почему ее нужно баюкать каждую ночь жестокой песней. Наверное, лучше спрятаться на веранде, переждать дождь и хоровод, а потом вернуться домой вперед бабушки, чтобы сделать вид, будто ничего не было. И весь остаток лета лучше промаяться от неведения, чем пытаться переварить увиденное. Так говорит здравый смысл.

Но любопытство толкает вперед.

Валя подкрадывается к порогу спальни и поднимается на носочках, чтобы заглянуть через бабушкино плечо. Посередине комнаты на двух маленьких табуретках установлен обитый красным бархатом гроб, а в гробу девочка лет десяти или двенадцати. Черное платье, сложенные на груди руки, покрытая белым платочком голова. Губы у девочки синие, слипшиеся корочкой запекшейся крови, глаза плотно закрыты, а бледные щеки уродуют зеленовато-розовые следы разложения.

Баю-баю да люли,

Ты заплачь да заболи.

Картинка укладывается в голове постепенно, втискивается с трудом, царапаясь всеми своими шероховатостями и заостренностями. А когда наконец встает на место, Валя разевает рот и кричит.

Прервавшись, бабушка вскакивает так резко, что стул с грохотом валится на пол. Увидев Валю, она прижимает руки к лицу и выдыхает сквозь пальцы:

— Дура!

Это простое и нелепое обзывательство — худшее, что можно от нее услышать. Так бабушка называет Валю только в самых крайних случаях, когда та разбивает старую дорогущую вазу или пытается дотянуться пальцами до шипящего в сковородке масла.

От удивления Валя мгновенно перестает кричать и даже немного успокаивается, но бабушка грубо хватает ее и волочет к выходу. Успев оглянуться, Валя замечает, как Настенька открывает глаза и садится в гробу.

Снаружи все еще льет. От бабушкиного крика “Настя проснулась!” хоровод распадается, и все бегут в разные стороны как перепуганные муравьи.

— Я же говорила! — доносится голос бабы Иры.

Бабушка тащит Валю в почти кромешной темноте, ориентируясь только по горящему окошку в спальне деда Антона. Под подошвами хлюпает грязь и плещут лужи, к ногам липнут мокрые листья кустов. Дождь такой сильный, что платье промокает насквозь в один миг. Холодные струи утяжеляют волосы, ползут по спине, заливают рот. Задыхаясь, Валя послушно перебирает ногами, чтобы поспевать за бабушкой. Кажется, дома ждет серьезная выволочка.

Знакомо скрипит калитка, хлопает дверь, загорается люстра. Пока Валя щурится от яркого света, бабушка достает с полки большое пушистое полотенце.

— На, вытрись! Простынешь!

Валя елозит полотенцем по голове и настороженно наблюдает, как бабушка мечется по дому, убирая из серванта в тумбочку свои любимые фарфоровые статуэтки. Недавно купленная в городе большая кастрюля с крышкой-дуршлагом отправляется под кровать, икона в золотой рамке с благоговением убирается под подушку. Запыхавшаяся бабушка подскакивает к Вале и протягивает ладонь, требуя снять подаренные сережки.

— Зачем? — дует губы Валя, подчиняясь.

— Затем! Отдам потом, не хнычь только.

Через десять минут все, что представляет ценность, распихано по укромным местам, даже телевизор не видно из-за накинутого пледа. Дом выглядит опустевшим, ограбленным, неуютным, будто совсем не здесь недавно пахло пирожками и сладким чаем.

Все еще мокрая до нитки, бабушка обнимает Валю за плечи и усаживает рядом с собой на кровать. Так они сидят минута за минутой, вслушиваясь в барабанящий по стеклам ливень и дрожа то ли от холода, то ли от тревоги.

— Что надо делать? — спрашивает наконец Валя.

— Ничего, просто ждать. Может, она к нам не зайдет. Скорее всего не зайдет, домов-то много, а выберет она один.

Это, конечно, про Настеньку.

— В каком смысле выберет?

Бабушка долго раздумывает, дергая себя за обвисшую кожу на шее, а потом все же объясняет:

— Если Настя просыпается, то блуждает по деревне, дом выбирает. Потом заходит. Куда хочет, поняла? Никакие замки не спасают, хоть вешай, хоть не вешай, как будто нет их. Заходит, и любой предмет, к которому прикоснется, забирает. В лес уносит, у нее там логово какое-то, вот там и бросает. Зачем ей это? Не пользуется же. Борисовна говорит, ищет она что-то. А что ищет, для чего ищет, одному Богу известно.

Вспышка молнии на мгновение отпугивает темноту снаружи, прорисовывая очертания домов и деревьев, а потом доносится раскат грома. Бабушка даже не вздрагивает. Глядя куда-то в пустоту, она продолжает полушепотом:

— Она в начале весны появилась, с лесу пришла. Как с неба свалилась, никто о ней ничего не знает. Дед Андрей по соседним селам ездил, узнавал, не пропадала у кого дочка, да и так ясно, что нет. Если пропала, про такое ведь сразу все в курсе. В общем, ничего не выяснили. Так и ходила она. Мы поначалу и не делали ничего особо, только имя ей придумали, чтоб между собой называть. Страшно было, конечно, но вроде как безвредно же. Настя по ночам приходила, забирала что-нибудь у кого-нибудь, а на рассвете обратно в лес. Спала она там. Или не спала. Не знаю, как это называется. Днем она двигаться не может, только лежит с открытыми глазами, а ночью встает. В общем, мы просто ждали. Думали, найдет что ищет, да оставит нас в покое.

— Нашла? — спрашивает Валя.

— Нет. Помнишь Мальчика, пса деда Антона? Вот она его однажды выбрала, прикоснулась. Он за ней и побежал в лес, только хвост прижал, как щенок. Антон утром пошел забирать, а Мальчик там уже мертвый лежит, и Настя как обычно рядом. Тогда решили делать с ней что-то, мало ли до чего дойдет.

— И стали баюкать?

— Не сразу. Сначала связывать пытались, а ее никакие веревки и цепи не берут, приходит как ни в чем не бывало. Молитвы читали, святой водой поливали, все без толку. Кто-то сказал, мол, упокоиться она не может без должного погребения, вот мы ей гроб сколотили и похоронили, все чин чином. Так она той же ночью снова по деревне пошла, и гроб на кладбище валялся рядом с могилой вырытой. Тогда Антон предложил попробовать убить, это уже июнь наступил, всем надоело, натерпелись. Странно это, она и так мертвая, куда еще убивать? Но попытка не пытка же. Антону и поручили.

Валя вспоминает опустевший дом деда Антона, и желудок сжимается в холодный пульсирующий комочек.

— Он свое ружье достал, охотился же по молодости, — говорит бабушка. — Сказал, чтоб быстро было, чтоб не страдала Настенька, если умеет страдать. Прям в голову ей пальнул, представляешь?

— А она?

— А что она? Даже не шелохнулась, как будто вся дробь мимо пролетела. А вот Антон сразу замертво упал. Одна секундочка — и нет больше деда Антона. Кто-то говорил, мол, приступ хватил его, совпадение просто. Только повторять больше никто не захотел.

Зябко ежась, Валя прижимает руки к груди и чувствует под ладонями отчаянное биение сердца. Теперь ясно, что с Настенькой точно лучше не дружить. Лучше вообще о ней не знать, пусть держится как можно дальше. Надо поскорее вернуться в город, и бабушку с собой забрать, чтобы не мучилась тут со всем этим.

— После этого Борисовна нашла в своих книжках, как ночное зло сдерживать. Вычитала, что его усыплять надо, даже специальные колыбельные для этого есть. Если не получается победить — надо усыплять. Не получается его разгадать и найти слабые места — усыпляй. Со временем может и прояснится что, а Настя пока пусть спит и никому вреда не причиняет.

— А хоровод?

— Это тоже из книжек. Мы сначала просто пели, каждую ночь, по очереди. А Настя плохо спала, дергалась. Иногда просыпалась даже и снова за свое. Тогда Борисовна и предложила хоровод этот. Живой защитный круг, который ослабляет зло. Борисовна говорит, наша сила так крепче становится, помогает сдерживать Настеньку. Сработало, как видишь, с тех пор и маемся каждую ночь.

Валя глядит виновато:

— А теперь из-за меня Настя проснулась?

Бабушка гладит ее по голове, путаясь пальцами во влажных волосах.

— Сделанного не воротишь, — говорит. — Даст Бог, заберет Настя какую безделушку да уйдет в лес. К вечеру принесем обратно, и все как обычно станет. Лишь бы так все и случилось. Ирка только ворчать будет, опять вся на говно изойдет, да и хрен с ней.

— Почему ты мне сразу все не рассказала? Я бы тогда не пошла и не разбудила бы!

— Да разве бы ты поверила? Кто ж в такое поверит. А и поверила бы — все равно не успокоилась бы. Здесь пока сама не увидишь, не поймешь, как это серьезно и страшно. Потому и не хотел никто, чтобы ты знала. Мы из-за этого ото всех Настю и прячем. Ждем, когда решение найдется. А узнает кто посторонний — сразу начнут ворошить это гнездо, съедутся сюда еще со всех округ, вдруг Настю это разозлит? Никто не знает, на что она еще способна и что ей…

Скрип распахнувшейся входной двери прерывает поток слов. Бабушка судорожно дергается и крепко прижимает Валю к себе. Напряжение расползается по воздуху, делая его вязким — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из кухни раздаются шлепки босых ног по линолеуму, и Валя невольно вытягивает шею, чтобы выглянуть.

В проем видно, как Настя ступает, чуть пошатываясь и опустив голову. Голубые глаза подернуты белесой пленкой, мокрые пряди русых волос выбились из-под платка и прилипли ко лбу. С подола платья течет дождевая вода, капли глухо стучат по полу. Двигаясь медленно, но целеустремленно, Настя приближается к спальне, и с каждым шагом в доме становится холоднее. Ноздрей касаются запахи диких трав, древесного пепла, гниющей плоти.

— Не двигайся, золотце, — шепчет бабушка. — Пусть берет, что хочет, и уходит.

Когда Настенька переступает порог, Валя догадывается — она откуда-то знает, что у бабушки в кармане платья серебряные серьги. Больше в комнате брать нечего, если не считать банки с рассадой и газеты. На секунду испуг притупляется, выжженый вспыхнувшей обидой. Не похвастаться теперь в школе красивыми синими камушками, не обзавидуются одноклассницы. Надо было не прятать кастрюлю и икону, их не жалко.

Настя подходит так близко, что видно синеватые прожилки в глазах и мутные капельки на ресницах. За приоткрытыми растрескавшимися губами потемневшие от засохшей крови зубы, на нескольких пальцах нет ногтей. Запахи пепла и тления такие сильные, что в голове туманится, а к горлу подступает жгучая тошнота. Застыв, Валя чувствует, как дрожит бабушка, и обида из-за серег тут же тает. Фиг с ними, с камушками, лишь бы это все поскорее прекратилось.

С трудом, будто преодолевая сильное сопротивление, Настя поднимает руку. Вытягивается указательный палец, и Валя ощущает щекой ледяное прикосновение. В подкорке что-то щелкает, мгновенно замораживая мозг, бабушкин вопль впивается в уши жужжащими сверлами.

Все разваливается лоскутами — перед глазами маячит Настенькина спина, кто-то хватает за локти, не в силах удержать, слышно мольбы и причитания. Проносятся дверные проемы, сверху обрушивается дождь. Холод обступает со всех сторон, пропитывая тело как губку, ступни щекочет мокрая трава. Темнота теряет власть, делаясь прозрачной как хрусталь. Видно черное плачущее небо, качающиеся на ветру ветви яблонь, разноцветные заборы. Время размывается, вырывая из реальности куски, словно кто-то беспорядочно жмет кнопку перемотки. Вот дом бабы Иры, а вот уже мост над ручьем и лесные деревья.

Валя следует за Настенькой, лавируя меж кустов и раня ноги валяющимися шишками. В голове разворачивается звонкая пустота, разум растворяется в ней словно в щелочи. Не вспомнить, как получилось здесь оказаться, что было до этого леса, и почему нужно добраться туда, куда ведет Настя.

Проходит несколько секунд или часов, когда под ноги подворачивается старый утюг. Едва сохранив равновесие, Валя останавливается и медленно крутит головой, ища Настю.

Она рядом — замерла, вскинув руки к бушующим кронам, и дождь хлещет ее по лицу, заливая распахнутые глаза. Что-то гулко трещит, земля вздрагивает, руны на деревьях вспыхивают белым светом. В отличие от темноты, он непроницаем — глаза будто заволакивает молоком. Валя подносит ладони к лицу, но не может различить пальцев. Она знает, что должна кричать и паниковать, но нутро сковано непробиваемым спокойствием.

По лесу тяжело прокатывается гул, похожий на долгий протяжный стон, а потом все затихает. Нет больше шума дождя, только шелест ветвей и мягкий перестук срывающихся с листьев капель.

Белая слепота отступает, показывая рассветное небо над деревьями и погасшие руны на коре. Валя лежит спиной на лесном настиле, неспособная шевельнуться, ветерок холодит мокрое лицо. В шею впиваются хвойные иголки, к коже липнет ткань платья, по ноге ползет деловитая букашка. Совсем рядом череп Мальчика — его желтоватая белизна маячит на краю зрения назойливым фантомом. Значит, Валя брошена в лесу как вещи, принесенные Настенькой, только самой Настеньки здесь нет, и какое-то неясное чувство уверенно подсказывает, что ее больше нигде нет. Исчезла, растаяла, улетучилась.

Солнце ползет по горизонту, заливая землю жаром, и духота накрывает мокрый лес. Валя пробует открыть рот, чтобы закричать, но ни одна мышца не подчиняется. Приходится неподвижно вариться в сыром жаре и молча ждать, когда что-то изменится.

Под мышками зудит от пота, в ухе кто-то копошится. Насекомые забираются под платье, щекоча живот лапками, слух улавливает стрекот пчелиных крылышек. Знойный воздух заполняет легкие, как удушливый газ. В лодыжку впилась ветка, и боль всё усиливается, делаясь почти нестерпимой, будто кость пробили ржавой иглой. Заточенная в собственном теле, Валя изнемогает от немощи, и каждое мгновение растягивается до бесконечности.

Спустя долгие часы, когда солнце начинает постепенно скатываться к закату, неподалеку слышатся шаги и тихие разговоры. Кто-то подхватывает Валю, перед лицом мелькает платье в горошек, оторванный рукав, жилистые руки. Все трясется и качается, деревья проносятся мимо, чужие прикосновения кажутся враждебными и болезненными.

Валя пытается вырваться, отбиться, хотя бы разомкнуть стиснутые зубы, но все тщетно. Внутри, будто лава в вулкане, бурлит бессильная ярость. Люди тащат ее прочь из леса, и не видно ничего, кроме неба, облаков и закатной красноты. Скоро слышится собачий лай и кудахтанье кур, скрип несмазанных петель, хлопнувшая дверь. Мимолетным смазанным кадром пролетает лицо бабушки — опухшее от слез, красноглазое, с перекошенным ртом. Валя хрипит, силясь хоть как-то попросить ее о помощи, и руки неожиданно подчиняются, сжимаясь в кулачки. Это закат, это он вернул силы, сейчас она поднимется, сейчас всем покажет, что не надо было лезть своими корявыми пальцами. Что-то темное и горячее заполняет каждую клетку тела, окрашивает кровь черным, подменяет мысли, оставляя только неизбывную злобу.

Вот сейчас Валя встанет, и все они пожалеют.

Но тут сверху нависает хмурое лицо бабы Иры. Лоб собран глубокими складками, глаза слезятся, подбородок подрагивает. Глубоко вдохнув, она затягивает неровным голосом:

Люли-люли да баю,

В колыбель пущу змею…

И Валя засыпает.

48 часов. Нет ничего важнее первых 48 часов. Я смотрю на стрелки, что обреченно несутся по кругу. Три минуты, и от надежды не останется и следа. Где же ты, братишка?

Поначалу я ждал его к шести. Он иногда задерживался после школы у своего друга Митьки. Мишка да Митька. M&Ms я их еще называл. Тот жил совсем рядом с нами, в соседнем доме. К себе брат Митьку звал редко. Еще бы! У Митьки дома бабушка, добрая да ласковая, и борщи, вкусные да горячие. А у нас что? Я до вечера в институте, а мама… Нет, мама у нас хорошая. Просто работает много, да еще и вахтой. В общем, я за старшего.

В шесть реклама по телевизору резко прервалась выпуском вечерних новостей. Это-то меня и отрезвило. Я оторвался от готовки. Оставил подгорать любимые Мишкины котлеты. Макароны к тому времени как раз уже разварились.

— Миш? — позвал я брата. Глупо, конечно, но так уж работает наш мозг. Старается избегать странность происходящего. Ищет, где бы срезать, как бы объяснить.

«Прячется?» — подумал я тогда. Он любил так делать. В этом мы были похожи. Помню, во втором классе я напугал родителей до смерти. Банальная история. Верхняя полка шкафа, полотенца, простыни. Уснул. Искали меня долго, в итоге так и не нашли. Пришлось помочь им, вылезти. Ух и отлупил же меня тогда отец! Это дело он любил. Я прятаться, а он после меня бить. Наверное, хорошо, что после рождения брата папка ретировался подальше от нас. Спасибо ему за это.

— Миш, вылазь! Есть пойдем, — я брата за прятки никогда не ругал. Наоборот, даже поощрял. Пыль за диваном и шкафом он протирал на отлично. А под кроватью и вовсе можно было не убираться.

— Миш? — я как раз туда заглянул. Пол блестел, почти сверкал. Только вот Мишки там не было.

Странное чувство — тревога. Она как эхо, как надвигающийся поезд, про который ты знаешь — он прибудет по расписанию. Остается только подождать.

— Миш, ну вылазь, блин! — я приправил голос щепоткой гнева. Верный способ отпугнуть тревогу — начать злиться.

Между холодильником и стеной расстояние было не больше двадцати сантиметров, но туда я тоже заглянул. Мишке хоть и исполнилось недавно семь, на вид больше пяти никто не давал. Маленький он был, крохотный. Ручки тоненькие, ножки худенькие. В этом мы отличались. И сейчас, и в детстве я выделялся упитанностью. Раскрашены мы тоже были по-разному. Мишка, он как солнышко: светленький, бледный, голубоглазый. А я вот «весь в отца», как говорила мама. Почему в отца, непонятно. Мама ведь тоже была кареглазая, смуглая.

«И что же это папка от нас ушел?» — думал я иногда с сарказмом.

Нет, за холодильником никто не прятался. На полках тоже. За диваном — пусто.

«Прибытие поезда ожидается через десять минут», — я не планировал впадать в панику так быстро. Какая ерунда! Подумаешь, задержался у Митьки на полчаса.

Котлетки на кухне совсем развонялись. Выключив под ними огонь, я схватил со стола сотовый.

«Сразу надо было ему звонить», — поругал я себя. Но так уж работает наш мозг.

Гудки раздавались с равными интервалами, но иногда мне казалось, что с последнего прошло слишком много времени, а следующего еще не было.

— Алло? — говорил я неуверенно, а в ответ все тот же гудок.

Набрал еще раз. Ноги от волнения понесли меня из кухни в гостиную. Ну или в зал, как называла ее мама.

«Поезд прибыл», — а вот и паника!

Левое ухо, то, что было свободно от моего гудящего мобильника, услышало другой. Мишкин. Из его комнаты.

Если бы я сначала позвонил, то, может, и не испугался бы в ту секунду так сильно. Подумал бы, что: «Ага, Мишка, прячешься!». Но эту стадию я уже прошел. Мишки не было дома. Не было его ботинок, его синей курточки. А сотовый был!

В комнату к брату я ворвался как ураган. Звук доносился из шкафа. Туда пятью минутами ранее я уже заглядывал и теперь не понимал, каким образом мне удалось не заметить Мишкин рюкзак. Может, из-за цвета? Этот портфель из темно-коричневой кожи мы с мамой купили ему на первое сентября в этом году.

— Как у шпионов! — восхищался Мишка.

До этого был сезон супергероев, а еще раньше — период динозавров. Но на шпионах Мишка застрял совсем надолго.

«Хочу как у Штирлица, хочу как у Штирлица!» — клянчил он.

Ну Штирлиц, так Штирлиц. Купили, подарили. И если бы только этим и закончилось! Дальше пошли шифры.

— Яка текабяка прикавекатствукаюка! — выводил Мишка сквозь смех.

— Чего? — я играл тупицу.

— Тыка дукаракак! — Мишка не останавливался.

— Сам ты дурак! — пришлось его приструнить.

Он тогда расстроился, что, оказывается, его супершпионский тайный шифр давно уже всем известен. Пришлось рассказать ему про азбуку Морзе. Я тогда не думал, что Мишка втянется. Надеялся, поиграется чуток да и бросит. А он — нет.

— Точка, точка, точка, тире, тире, тире… — когда слова еще ладно. Потом в ход пошли постукивания. Руками по столу, ногами по полу.

— Ну хватит, а! — я, конечно, возмущался, хоть и редко. Один раз — тогда в лифте, когда мы поднимались вместе с соседом сверху. Миша, увидев в его лице зрителя для своего нового таланта, принялся настукивать по панели лифта.

— И Вам добрый день! — ответил ему мужчина. А как звать его, я и не знал. Мы с соседями в целом не очень общались.

Я отключил вызов.

— Миша! — крикнул я зачем-то.

Страх — он как свет. Его нельзя потрогать, и сам по себе он не существует. Страх лишь излучается, а вот от чего именно — выбирать тебе. Кто-то боится темноты. Кто-то пауков. А кто-то — обычного школьного портфеля.

— Миша! — мой голос дрожал.

Я набрал другой номер. Митькин. Вернее, его бабушки.

— Миша у Вас? — в обычной ситуации я бы сначала поздоровался, но назвать ее такой язык не поворачивался. — Как нет?

Портфель, на который я смотрел, засмеялся.

— Миша! — закричал я уже в который раз, когда положил трубку.

В ответ лишь тишина — второй источник моего страха. Я оглядел Мишкину комнату. Больше ничего не глумилось надо мной. Разве что немного помятая постель. На столе валялись листки с морзянкой, но это обычное дело. А рядом… Рядом стоял стакан. Его я тоже не заметил, пока искал брата.

Ведь я искал брата, а не этот дурацкий стакан, который, в ту самую секунду, когда я его коснулся, был все еще слегка теплый. Теплый! Из института я вернулся в 17:30. Горячий чай остывает минут за 45. Значит, с Мишей мы разминулись на жалкие пять минут!

Столько же у меня ушло, чтобы одеться и выскочить на улицу. Еще за минут пятнадцать я успел обежать весь наш дом — старую пятиэтажку, и несколько соседних. Заглянул в ближайшие магазины. Пусто. Вернее, многолюдно, но Миши среди всех этих чужих лиц видно не было.

Я бежал, а когда останавливался, слышал биение сердца. Тогда я начинал идти, но удары не становились тише. Бывало в моей жизни такое, когда случалось сильно испугаться. А потом все налаживалось, проходило, и я думал: «Ну что же ты, балда, зачем?» Хотелось вернуться и не тратить время на пустые волнения. Теперь же, вспоминая эту мудрость, я не мог заставить себя ей следовать. Не мог и все!

Во дворе, где я в тот момент находился, зажглись фонари.

«Семь вечера!» — завопил я про себя. Почти час я потратил впустую. А дальше… Дальше все как всегда. Полиция, поиски, опросы.

Всю первую ночь я провел на ногах.

— Отдохни, сынок, — советовал мне майор. Как он представлял себе это, я понятия не имел. Но в квартиру я несколько раз поднимался. Взять вещи брата для поисков. И себе для обогрева. Соседи, с которыми я пересекался в подъезде, мне сочувствовали. Кто-то словом, кто-то делом.

— Держись, — подбадривал меня тот, что жил сверху. Даже обнял. Крепко.

А за что держаться-то — не сказал. За надежду? А на что? Что Мишка просто убежал и скоро вернется? Он, конечно, мальчик со странностями. Чудно́й, как говорила мама. Взять хотя бы снова морзянку. Когда Миша научился ее не только воспроизводить, но и улавливать, мы все выдохнули. Прекратились постоянные постукивания. Зато начались те самые странности.

— Собака морзит! — разбудил меня брат посреди ночи. Было это неделю назад.

— Чего? — возмутился я.

Собачий лай нас тогда и вправду доконал. Взялся из ниоткуда, без предупреждения. Спать мешал жутко! И главное — непонятно из какой квартиры. То ли снизу, то ли сверху. Думал, встречу в подъезде кого-нибудь с собакой, так и узна́ю. Но этого не случилось. Обзванивать квартиры я тоже не решился. Мы с соседями в целом не очень общались.

— Собака морзит! — повторил брат, когда я поднялся.

— Миш, она лает просто. Иди спать. — ответил я.

Да, чудно́й он, Мишка. Придумал же такое! Но чтобы сбежать? Нет, это не про него.

В шесть утра, когда я наконец вернулся домой, было еще темно. На улице и в квартире. Только в комнате у Мишки горел свет. Ночник в виде беленькой у́точки, торчащей из розетки. Миша, он ведь темноты боялся очень. Мы с ним даже комнатами поменялись, чтобы только ему к ванной поближе быть. Бывало, засижусь до ночи, а из коридора топот — Мишка в туалет скачет, обгоняя страхи. Куда он такой сбежал бы, а?

Плакать мне в жизни приходилось редко. В детстве немного, в школе, когда случалось подраться. Над фильмами иногда. Но зайдя в то утро в комнату к брату, я разрыдался. Увидел ее пустую, и как полилось. Мысли, идеи и догадки, где же он может быть, что же с ним случилось, атаковали меня. Я же не первый год живу, многое знаю. Про мир, про гадость. И все это начало мне видеться вокруг Мишки. Будто поглотило его в моих фантазиях. Страшно.

А ведь я тогда еще ничего матери не сказал. Думал, может, все же убежал. Может, найдется. Не нашелся.

— Пропал? — было ее первое слово после моего признания.

— Да.

— Выезжаю, — второе, и мама бросила трубку.

Поезд, груженный тревогой, стоял на путях в моем сердце и не думал двигаться дальше. А тот, что вез маму, мчался где-то в тысячи километрах от нашего города.

На вторую ночь я все же поспал. И не только из-за неимоверной усталости. Собака перестала лаять. Спасибо ей за это. Снился мне, конечно же, Мишка. Во сне я тоже искал его, только там он, в конце концов, нашелся. В шкафу на верхней полке. Проснувшись, я первым делом заглянул туда, хоть и знал — бесполезно все это. Так и оказалось. Жестокая реальность!

И вот от бесценных 48 часов оставалась лишь минута. Если за следующие 60 секунд дверь не откроется, и за ней не окажется Мишки, то по статистике вероятность его нахождения упадет до звонкого нуля. 58… 59… 60. Все.

Я грохнулся на колени. Думал, только в фильмах так бывает — драматично. Но нет. Я заплакал. Тревогу уже всю разгрузили, и на ее место приехал поезд с безысходностью. Мне всегда казалось, что безысходность — зверь довольно безобидный. Я не знал, что у нее такие клыки.

Оттащив себя в комнату к Мишке, я сел за стол. Руки, меня не спрашивая, начали шарить по поверхности, ползать. Что они хотели отыскать, я не знаю. Но так уж работает наш мозг. Пытается занять себя, отвлечь от важного. Глаза тоже не отставали.

«СПАСИ», — зацепились они.

А сверху — точки и тире. Я взял в руки этот клочок бумаги, успокоил их наконец. Но прочитав следующую строчку, я вновь задрожал.

«МЕНЯ. СПАСИ МЕНЯ», — было написано дальше.

Я вскочил на ноги. Снова тревога. На этом текст заканчивался, оставались лишь тире да точки.

— Что за черт? — спросил я у листка. Он мне, естественно, не ответил.

Зато алфавит висел рядом, прямо перед столом.

— Тире, тире, тире — это О, — я вертел головой. То вверх, то вниз. Записывал буквы.

— Тире, точка — Н. Тире, тире — М. Точка — Е.

Чем дальше я продвигался, тем страшнее мне становилось.

— Тире, точка — Н. Точка, тире, точка, тире — Я. ОН МЕНЯ…

«Какая глупость! Это просто детские игры», — мысль крутилась в голове, но остановить меня она была уже не в силах.

— ОН МЕНЯ УБЬЕТ, — прочитал я. Букву Т я тоже расшифровал, хоть, итак, было понятно, что это за слово. Наверное, как и с шестьюдесятью секундами, я все еще пытался надеяться.

Я не верю в призраков. Я не верю в духов. И во все паранормальное, хоть и люблю книги и фильмы про всякое мистическое. Но тогда, впиваясь глазами в жуткие строки, на секунду я не сомневался — я верю. Да еще как!

— Миша! — закричал я снова. Начал оглядываться.

Наверное, поэтому никогда не иссякнет поток поклонников потустороннего. Армии ясновидящих и их обожателей. В моменты уязвимости мы все подвластны их влиянию. Разум и здравый смысл не может удержать нас от падения. Падения, вызванного горем. А горе — оно никогда не закончится.

Вот и я купился. Жуть проникала до самых костей. Как холод, как мороз. Я застучал зубами.

— Где ты? — мы снова играли в прятки. Только теперь — если Мишку не найти, он не вылезет из-под тумбочки с радостным воплем победителя. Не выпрыгнет из за шторы. Не вернется обратно. Никогда.

Я медленно вздохнул и чуть быстрее выдохнул. Это еще не конец.

«ПОМОГИ МНЕ», — еще одна строчка.

В этом году декабрь не был суров, как мог бы. Топили тоже неплохо. Но пот, льющийся со лба, принадлежал лишь страху.

— Тире, тире — М. Точка, точка — И. Тире, тире, тире, тире — Ш.

Я боялся идти дальше. Не хотел поднимать головы. Но буква А уже встречалась раньше.

ПОМОГИ МНЕ МИША

Нет, это письмо предназначалось не мне. Его написал брат, и он же являлся получателем.

ОН БЬЕТ МЕНЯ

МИША

ТЫ СПАСЕШЬ МЕНЯ?

Я чувствовал, что карандаш начинает исчезать в моих руках. Конечно, он был на месте. Просто мои пальцы совсем онемели.

ОН ОТРЕЗАЛ МОЙ ХВОСТ

КОГДА ТЫ СПАСЕШЬ МЕНЯ

МИША

ПРИХОДИ СЕЙЧАС

ПОКА НИКОГО НЕТ

Я ЗДЕСЬ…

Поверх слов я видел лицо моего брата. Моего маленького братика, который обожал котят, щенят и всех четвероногих. Который был как солнышко. Светлым и добрым.

НАВЕРХУ

Вот почему я не встретил его на улице. Вот почему мы не пересеклись во дворе. Миша даже не выходи́л из подъезда!

— Собака морзит… Собака морзит… — повторял я себе. Тому себе из прошлого, который как последний дурак проморгал все на свете. — Идиот!

В одних тапочках я выбежал на лестничную площадку. Десять ступенек — раз, десять ступенек — два. И вот я уже стою у двери. Преисполненный животным безумием я зачем-то звоню в звонок. Позволяю себе постучать кулаками, когда через секунд тридцать никто не открывает. Пинаю дверь ногами. Наконец, она сдается.

— Что? — выглядывает голова соседа. Того самого, который обнимал меня. Крепко. Того самого, который…

«Понял морзянку в лифте…» — вспоминаю я про себя, и от сомнений не остается и следа.

— Где Миша? — я дергаю дверь на себя, не позволяю ее захлопнуть. Сосед этот — всего лишь старик. Мерзкий, дряхлый и… В одном лишь халате.

— Проваливай! — кричит он мне. Тянет ручку двери. Огромное пузо обнажается, когда он начинает переступать из стороны в сторону. В бороде я вижу кусочки яичницы.

— Где Миша?! — мне страшно. Мне страшно, что я потерял так много времени. Что ничего уже не исправить.

Бью его по роже. Глупая мысль, но мне совсем не хочется касаться этого урода. Я замахиваюсь ногой и попадаю ему прямо в живот. Кажется, что моя стопа погрязнет в нем и застрянет. Но вместо этого мерзавец падает на пол. Я бью его дальше. Он стонет и кричит. Мне все равно.

«Только бы не было поздно…» — все мои мысли.

Я прохожу в квартиру. Она воняет. А может, мне все это просто кажется. И следы крови на полу. Может, это просто мое воображение.

— Пожалуйста… — я говорю уже вслух.

Может, и детский ботинок, который совсем как у брата, мне тоже мерещится. И курточка. Синяя. Может, это просто совпадение.

— Пожалуйста!

Я не верю в бога, но в тот момент мне хочется, чтобы он существовал. Чтобы он был таким, каким его описывают — защитником и благодетелем.

Дверь в спальню чуть приоткрыта. Свет в ней выключен. Только тьма, как черная дымка, пытается вылезти наружу.

— Он ведь боится темноты! — кричу я зачем-то, даже не замечая, что заикаюсь. Я не знаю, пот льется у меня по щекам или слезы?

Я захожу. Нащупываю на стене выключатель.

— Пожалуйста… — успевают прошептать мои губы, прежде чем закричать.

В лес нас вошло шестеро. Мы определили лишь примерную область, в которой стоит вести поиски, и много часов блуждали кругами. В вечерних сумерках столкнулись со стаей волков, что сверкали на нас своими жёлтыми глазами и скалили клыки, но нападать не стали. Тогда мы наивно решили, что самое страшное позади. А потом началась метель. Порывы ледяного ветра кидали в нас острые льдинки, что кололи кожу и глаза. Мороз стал пробираться под тёплую одежду, окутывая ледяными цепями. Мы поняли, что не выживем, если не найдем укрытия и будем стоять на месте. Костёр развести, конечно, не представлялось возможным. И мы шли сквозь бурю, из последних сил стараясь не потерять друг-друга. Но, в итоге разделились. Я сам не понял как, но двое замыкающих пропали бесследно. Возможно один из них упал, другой кинулся помогать ему, а мы ушли дальше. Вероятно они нас звали, но ветер заглушал голоса. Затем я споткнулся и скатился в овраг. Не знаю почему мои товарищи не стали за мной спускаться, уповаю лишь на то, что у них была веская причина. Так или иначе, но мне в каком-то смысле даже повезло. Там, в овраге, по пояс в сугробе, я отыскал укрытие под поваленным деревом и переждал метель.

Сказать, что я замёрз, значит сильно преуменьшить истину. Пальцы ног онемели, а на бороде, усах и бровях застыли льдинки. К тому же я страшно устал и был так голоден, что сводило живот. Очень хотелось свернуться калачиком и крепко заснуть, сбежав от всех тягостей этого мира. Но я не планировал так легко сдаваться. Собрался с силами и вылез из оврага. Сперва надеялся отыскать своих спутников, но сколько бы не звал их, не услышал ответа. Лишь сова ухала где-то над головой. Меня окружали темнота ночной чащи и зимняя стужа.

Так я и продолжил блуждать по лесу в одиночестве. И всё же, волею судьбы или рока, именно мне суждено было добраться до нашей цели. Одноэтажный каменный дом, словно маленькая башенка, часть ушедшего под землю замка, торчала посреди небольшой поляны. Его коническую крышу укрывал толстый слой снега, а чёрная стена леса нависала со всех сторон, и деревья почти касались её своими ветвями, словно уродливыми гигантскими лапами. Лишь слабый, дрожащий свет в овальном оконце, позволил мне не пройти мимо.

Утопая в снегу по колено, я стал подбираться ближе. На ходу снял со спины длинный кожаный чехол и, развернув его, обнажил своё главное оружие - топор. Я ведь лесоруб - не воин. Но орудовать топором умел хорошо, и настал как раз тот час, когда мои навыки должны были пригодиться в иной сфере. Пальцы окоченели под шерстяными перчатками, но стоило мне стиснуть в руках древко своего топора, как они налились силой. Вес орудия предал мне уверенности, а блеснувшее острие отогнало страх перед неизвестностью, ожидающей меня впереди.

Я подобрался к дому, но не спешил врываться внутрь. Вначале стоило разведать обстановку. Потому я направился к окну, стараясь ступать как можно тише. Сквозь толстое стекло лился слабый, дрожащий свет. Я присел и заглянул внутрь. Рассчитывал увидеть камин или несколько свечей, но ничего такого внутри не оказалось. Мутное стекло практически не позволяло разглядеть обстановку, но главный элемент я различил без труда. В центре дома стояла высокая, пушистая ель. Она царила над окружением, и этот свет исходил прямо от неё. На ветвях дерева висели стеклянные шарики, совсем небольшие, но внутри каждого дрожал маленький огонёк, похожий на пламя свечи.

Больше ничего рассмотреть не удалось, как бы я ни старался. Но и звуков не было никаких. Создавалось впечатление, что в доме пусто. Оно могло быть обманчиво, ведь я совершенно не знал, с кем (или с чем) имею тут дело. И всё же, вечно сидеть под окном не представляло возможным.

Собрав всю свою смелость в кулак, я вновь подобрался к двери. Никаких замков или щеколд на ней не было и, взявшись за массивную стальную ручку, почерневшую от времени, я потянул тяжёлую дверь на себя. Хотел сделать это как можно тише, но ржавые петли предательски скрипнули. Я тут же замер. Вслушался.

Ничего.

В доме не прозвучало ни шороха. Тогда я снова потянул дверь на себя. Скрип, казалось, ножом резал густую тишину леса. Но на этот звук не отозвалось ни одно живое существо.

Я не стал открывать дверь настежь. Когда проём оказался достаточным, чтобы я мог протиснуться внутрь, выпрямившись и в последний раз убедившись, что внутри царит абсолютная тишина, шагнул в полумрак. Дверь потянул за собой, закрывая. Решил, что если хозяин вернётся пока я буду внутри, смогу устроить ему засаду.

Крепко сжимая топор, я зашагал по каменному полу, покрытому мхом. Дом представлял из себя одно единственное овальное помещение, стены которого покрывали узоры инея. Пахло здесь отвратительно: звериной норой и застарелой кровью, сыростью и плесенью. Никаких предметов быта: столов, стульев, кровати и посуды - я не увидел. Лишь громадный кованный сундук стоял справа от входа. Слева, в полу, чернел прямоугольник - спуск куда-то под землю. Шагнув в ту сторону, я различил каменные ступени, уходящие во мрак. Спускаться по ним мне определённо не хотелось.

Громадная, светящаяся огоньками ель значительно выбивалась из всего этого унылого окружения. Он росла в центре дома, прямо из пола и до самого потолка. Иглы её были чёрного цвета, ветви украшали черепа разных животных и птиц. Но более всего, конечно, бросались в глаза стеклянные шары с огоньками внутри. Я подошёл ближе и вгляделся в один. Не было ни фитиля, ни чего бы то ни было ещё, что позволяло маленькому пламени гореть. Огонёк просто висел там и пылал. Постепенно всматриваясь в его силуэт, я стал угадывать в нём человеческие черты. Вначале решил, что мне это лишь почудилось, но нет, дрожащий огонёк действительно представлял собой фигуру. Детскую фигуру. Осознание навалилось на меня тяжёлым грузом. Я не верил в то, что это возможно, но зрение утверждало обратное. Маленькая девочка, в платьице и с двумя длинными косичками, была заключена в стеклянный шар. Всё ещё не доверяя глазам, я осторожно прикоснулся к шарику, и тут же дом наполнил звонкий детский смех. Девочка заливисто рассмеялась.

Моё сердце замерло, дыхание перехватило. Я одёрнул руку и отступил на шаг, стараясь осознать происходящее, но мысли путались. Голова закружилась, к горлу подступил ком тошноты и я согнулся пополам, уперев руки в колени и стараясь побороть обуявшие меня чувства. Всё тело охватил озноб, куда более сильный, чем мог вызвать мороз.

Меж тем звонкий смех девочки смолк, как только шарик перестал раскачиваться на ветке, и снова воцарилась звенящая тишина.

Я быстро справился с приступом ужаса и вернул контроль над своим телом. Выпрямился и снова оглядел ель. Пожалуй, что до сего момента я не верил в то, что бабкины сказки окажутся истиной. Но глядя теперь на эти шары, я точно знал, что в каждом из них заключён ребёнок. И не было нужды их пересчитывать. Шаров на ёлке ровно тридцать шесть. Ведь именно столько детей в нашем городке вдруг, в один вечер, перестали смеяться. А так же они перестали играть и разговаривать, есть и пить. Они оставались живы, но словно бы умерли. Сидели, глядя в одну точку, и ни на что реагировали. Врачи разводили руками, не зная, что за страшная участь постигла малышей. А некоторые горожане заговорили о том, что накануне несчастья, видели высокого человека в костюме Святого Николая: красном тулупе, с длинной седой бородой и с громадным мешком за спиной. Он, якобы, общался с детьми, показывал им какие-то фокусы. Но никто не знал, кто этот незнакомец и как его разыскать. Только у древней, слепой старухи нашёлся ответ. Она поведала нам про дом, что стоит в чаще леса многие сотни лет, и про его обитателя, который является в особо холодные и лютые зимы, в преддверии рождества и, притворяясь добрым старцем, похищает детские души. Поверить в такое было сложно, но на что только не готов родитель, чтобы вернуть своего ребёнка. И теперь, оглядывая ель, я точно знал, что на одной из её ветвей находится шарик, в котором заключена и моя дочь.

Тело прошиб холодный пот. Унять бешено колотящееся сердце не представлялось возможным, и я лишь медленно обходил дерево по кругу, в поисках того самого шара. Моего шара.

Однако неожиданный треск в лесу вдруг заставил меня отвлечься от этих поисков и вспомнить, что хозяин дома может быть где-то поблизости. Я замер и прислушался. Треск раздался снова, теперь громче. Пригнувшись, я кинулся к окну. Разглядеть что-то снаружи было очень сложно, лес сковывала тьма. Но всё же, на фоне белеющего снега, я смог различить бесформенную тень, движущуюся по направлению к дому. Хозяин возвращался.

"Что делать?"

Мысли забегали с дьявольской скоростью. Сначала я хотел встать возле двери и, как только он войдет, огреть топором. Затем решил, что пока не знаю с чем имею дело, но с чем-то явно сверхъестественным, я должен действовать осторожнее.

"Вдруг удар топора не возымеет должного эффекта?"

Теперь я должен был во чтобы то ни стало выжить. Не ради себя. Ради детей, развешанных на ёлке, подобно праздничным украшениям. Если я погибну, может уже никто не сможет сюда добраться, и наши дети больше никогда не оживут. Моя дочь больше никогда не засмеётся.

Треск ветвей слышался уже совсем близко. Можно было различить как скрипит снег под тяжёлой поступью. Мне следовало немедленно что-то решать, дабы не оказаться застигнутым врасплох.

Ещё раз оглядев дом, я понял, что выбор невелик.

"Сундук или подвал?"

Я кинулся к сундуку. Глупо, скажете вы, ведь я не знал, что внутри. Думаете, что выбрали бы спуск во тьму? Лучше радуйтесь, что перед вами не встал такой выбор.

Распахнув сундук, я обнаружил только кучу белого и красного тряпья на дне. Места оставалось предостаточно и я, забравшись внутрь, прикрыл крышку, оставив только маленькую щель для наблюдения.

Дверь, громко заскрипев, распахнулась настежь. Я замер, прижав ладонь ко рту и носу, чтобы не было слышно моего дыхание, хотя сердце колотилось так оглушительно, что, казалось, услышать его можно было в любой части леса. Я напряг все мышцы, стараясь унять дрожь в теле, и всё равно трясся как лист на ветру.

В дом, тяжело ступая по гнилым доскам, вошёл настоящий гигант. Он был головы на две выше меня, а я считался высоким среди своих, и вдвое шире в плечах. Закутанный в какие-то меха по самую голову, он, тяжело хрипя, словно раненый бык, прошёл к центру, таща за собой тушу оленя. Рога сохатого скребли по камням. В воздухе появился запах свежей крови.

Оставив тушу на полу, он на несколько секунд замер. Мне было сложно разглядеть в тонкую щёлку, чем он там занят, но на мгновение показалось, что хозяин знает о моём присутствии, смотрит прямо на сундук, в котором я прячусь и готовится напасть. Я стиснул крепче топор, готовый яростно драться за свою жизнь с этим чудищем. Но он не шелохнулся. И тогда я понял, что он смотрит не на меня. Он взирал на свою чудесную, жуткую ель. Любовался ею.

Затем я увидел, как из под шкур показалась бледная рука с длинными пальцами. Потянулась к одному из шаров. Я едва подавил желание выскочить из своего укрытия и кинуться на него. Мысль о том, что эта тварь прикоснётся к шару, внутри которого заключена душа ребёнка, возможно моей дочери, приводила в неистовство. Место страха занял гнев, но как первому, так и второму, я не позволил возобладать над собой. Мыслить нужно было рационально, только так я мог одолеть эту тварь.

Когда он коснулся шара, дом снова наполнил детских смех. На этот раз, весело и беззаботно хохотал мальчишка. Моё сердце сжалось. Мне показалось, что я знаю этот смех.

"Соседский мальчуган. Или нет?"

А не всё ли было равно? Они все дети, которых похитили и заключили в тюрьму, на забаву этой сверхъестественной твари. Я должен был спасти их всех. Не только свою дочь, а каждого. Как иначе смог бы жить дальше?

Хозяин дома издал хриплый, утробный звук, который очень отдалённо можно было принять за смешок. Он, словно, пытался подражать смеху, который исходил из шарика. Вот только в этом звуке не было веселья. Никаких вообще эмоций, лишь бездушное подражание. С таким же успехом может засмеяться ветер, камень или ручей.

Когда детский смех затих, хозяин дома снова поднял тушу и стал спускаться вниз. То был мой шанс. Больше ждать не имело смысла. Едва ли он собирался вновь покинуть дом в скором времени. Я не мог прятаться там вечно.

Когда его шаги стихли, я откинул крышку и собирался было подняться, но тут обратил внимание на тряпье, в котором лежал. Это была одежда: красная курточка, штаны, пояс, а под ними сапоги со шпорам - облачение Святого Николая, в котором он выходил из лесу и заманивал детей. А вот и белая борода. Перевернув её, я едва сумел подавить крик ужаса. Она была прикреплена к лицу. Нос, щёки - это маска. Но такая натуральная, что сомнений не возникало - сделана она была из человеческой кожи.

Снова раздались шаги по ступеням - тварь поднималась. Я быстро вылез из сундука и стал подкрадываться к проёму в полу. Иных вариантов не было, и я решил атаковать первым, воспользовавшись эффектом неожиданности. Один точный удар топором в голову, нанесённый сверху, должен был раскроить чудищу череп. Кто бы он ни был, он не призрак и не дух, он из плоти и крови, иначе зачем тащит в дом мясо?

"Ему нужно питаться, как и нам, а значит и убить его можно, как и нас" - вот как я рассудил.

Заняв позицию позади от проёма, там, где меня сложнее всего было увидеть снизу, я стиснул древко топора и застыл, стараясь даже не дышать. Долго ждать не пришлось. Скоро раздались тяжёлые шаги, а через пару мгновений показалась лысая голова. Кожа на ней сморщилась и иссохла, стала серой, как кора дерева, и сквозь неё просвечивал жёлтый череп. Тварь поднималась. Я занёс топор над головой. Втянул ноздрями воздух. Гигант замер на ступенях. Затем резко обернулся и встретился со мной взглядом. Его лицо было лишено носа, вместо него лишь две уродливые дырки, а в глазах не было зрачков - только белая пелена взирала на меня.

Я с криком опустил топор на голову чудовищу, которое, в чём теперь я окончательно убедился, не было человеком. Ощутил, как лезвие пробило череп, и едва удержал древко, чтобы оно не выскользнуло из рук.

Туша гиганта грохнулась на ступени и покатилась вниз. Я замер, вслушиваясь. Тишина. Если монстр и жив, то оглушен.

"Разве возможно выжить после такого удара?"

Я точно был уверен в том, что топор пробил твари голову И всё же спускаться и проверять её состояние желания не было. Вместо этого я быстро кинулся на поиски чего-то, во что смог бы завернуть шары. В голову пришла мысль: "В чём-то же он их сюда принёс?". Я не ошибся, и без труда отыскал в сундуке громадный красный мешок. Вынул его, раскрыл и направился к ёлке.

Один за другим, я принялся снимать с ветвей шарики и аккуратно складывать в мешок. Детишки хохотали, что-то неразборчиво говоря, словно играли в какую-то невероятно весёлую игру. Какофония этих звуков заполонила дом, превратив чащу ночного леса в детскую площадку. Вы только представьте: во мраке зимнего леса хохочут десятки детских голосов. Хорошо, что у меня не было времени об этом задумываться.

Взяв в руку один из шаров, я вдруг замер, как вкопанный. Я узнал этот смех. Звонкий, озорной. Смех, которого так не хватало в моём доме последние несколько дней. Её смех. Моя дочь была в этом шаре, и приглядевшись к огоньку внутри, я различил её танцующий силуэт. На глаза навернулись слёзы. Я не смог отказать себе в удовольствии подержать этот шарик в руке чуть дольше других, чувствуя исходящее от него тепло, что наполняло моё тело силой а разум решительностью. Ради неё я готов был свернуть горы. Ради неё я готов был сразиться с самим Сатаной, лишь бы снова услышать этот смех.

Поборов обуревающие меня эмоции и смахнув покатившуюся по щеке слезу, я убрал этот шар. Но не к остальным, а в карман своего тулупа, и продолжил собирать души детей в мешок.

Скоро я собрал все, до которых смог дотянуться. Но ещё около десятка шаров оставались вне зоны досягаемости - они весели слишком высоко. Лестницы тут, конечно, не было. Вначале я решил использовать сундук, но даже доволочь его до ели оказалось выше моих сил. Тогда я вспомнил, что являюсь лесорубом, и топор мне нужен не для крошения черепов, хотя и на такое сгодился, а для того чтобы рубить деревья.

Взяв в руки своё орудие, я принял привычную позу. Повёл плечами, хрустнул шеей, и взялся за работу. Лезвие вошло в ель под углом, и глубоко погрузилось в ствол.

"Хорошо, значит много ударов не потребуется".

Оставшиеся шарики затряслись на ветвях и детишки снова засмеялись. Под их бодрый, весёлых хохот, я вновь и вновь наносил удары по стволу. Попав в знакомую стихию, я тут же лишился страха и сомнений. Даже усталость как рукой сняло. Я знал, что должен делать. Древесина трещала, дети смеялись, а я продолжал махать топором.

Скоро дерево затрещало, и под задорных смех детишек, с грохотом повалилось на пол. Из ствола на пол полилась густая, чёрная смола. Такой я прежде никогда не видел, за все годы работы с деревьями. Но ведь и елей с чёрными иголками я прежде не встречал.

Я быстро собрал последние шары. Теперь мне предстояло возвратить детей домой. Завязав мешок, я закинул его за спину, взял топор и помчался прочь из избы.

Лес встретил меня темнотой и снегом, в котором тут же стали утопать мои ноги, что сильно затрудняло передвижение. Мешок сотрясался и детский смех разносился по округе. Отражаясь от стволов деревьев он рассыпался эхом, и пока я бежал, мне казалось, что дети смеются со всех сторон от меня. Что их призраки бегают вокруг, резвятся и играют, не понимая насколько близки к гибели.

Но не успел я отойти от дома и на сто шагов, когда услышал рёв за своей спиной. Неистовый и страшный, преисполненный боли рёв взбесившегося животного. Тварь проснулась. Я не убил монстра, только ранил, и теперь он жаждал мести.

Я оглянулся. Не хотел, но ничего не смог с собой поделать. И сердце преисполнилось ужасом, когда я увидел гигантский силуэт, несущийся за мной сквозь ночь. Монстр был быстр, куда быстрее меня.

Я постарался ускориться, но с ужасом слышал, как его хрипящее дыхание становится всё ближе, как трещат ветки на его пути, в то время как сам, утопая по колено в снегу, выбивался из сил. Мешок тяготил меня, топор тоже отяжелел в руке. Появилась мысль бросить их.

"Если брошу мешок, возможно гигант отстанет, прекратит преследование, и я смогу сбежать?".

Шар с душой моей дочери был у меня в кармане - самая большая ценность оставалась при мне.

"А остальные.. они же не мои дети. Разве я должен умирать ради них? Я вернусь и расскажу другим про этот дом. Найти его снова не составит труда. Мы отыщем, нагрянем толпой и убьем чудовище. Спасем детей. А если нет... что же, главное спасти её. Её одну! Она самое ценное, самое дорогое, что есть в моей жизни! Я должен спасти её, и не важно какой ценой".

Я говорю всё как есть. Именно такие постыдные мысли завладели мной в тот момент. Страх и паника брали верх, и я чуть не выпустил мешок. Чуть... Но пальцы не разжались, я не смог позволить себе это сделать.

Гигант нагнал меня. Я ощутил горячее, зловонное дыхание на своей шее. Обернулся, готовый драться, но он смахнул меня, как муху со своего пути. Я покатился по снегу, ударился спиной о ствол дерева, позвоночник пронзила боль и перед глазами заискрились яркие круги. Топор и мешок выпали из рук, и когда я вновь смог видеть, обнаружил гиганта прямо над собой. Он схватил меня за шею, и острые обломанные ногти впились в мою кожу. Монстр поднял меня в воздух как тряпичную куклу, и с силой прижал к стволу. Болтаясь у него в руках, я понял, насколько жалок и слаб перед этой древней, сверхъестественной силой.

Удар топора пришелся твари в левую часть лба. Теперь там зияла чёрная дыра, но крови не было, лишь та же чёрная смола, что вытекла из срубленной мной ели, покрывала края раны, стекая по лбу вязкой струйкой. Белые глаза уставились на меня. Рот открылся, оскалив поломанные, острые зубы. За ними виднелся чёрный язык. Из его пасти воняло гнилым мясом.

Монстр встряхнул меня, намереваясь то-ли сломать шею, то-ли разбить голову о ствол, и тут моя дочь засмеялась. Захохотала у меня в кармане так, как хохотала когда я ловил её и принимался щекотать.

"Папочка, нет! Папочка, хватит!" - приговаривала она в такие моменты, заливаясь смехом. И сейчас этот смех звучал из моего кармана. Тварь замерла, прислушиваясь. Замер как-будто и весь мир, заслушиваясь этим звонким смехом. Затем гигант опустил голову и принялся шарить рукой по моему тулупу.

"Нет! Нет!" - хотелось закричать мне. - "Не смей её трогать! Только не её! Возьми других! Забирай их всех, но только не её!"

Но я не мог издать ни звука, лишь хрипел, болтаясь как червяк на крючке. А он, тем временем, сунул лапищу мне в карман и, разрывая ткань, извлёк оттуда шарик. Внимательно посмотрел на него, затем оглянулся на валяющийся на снегу мешок. Снова на меня и наконец на шарик. И всё понял. Понял, почему я не положил его к остальным, а оставил у себя. Понял, что содержимое этого шара имело для меня особое значение.

Раздался треск стекла, и я увидел, как по шарику побежала трещина. Со всех сил я заколотил правой рукой по держащей меня лапище, одновременно с тем левой пытаясь дотянуться до шара, а ногами неистово колотя по стволу дерева в поисках опоры. Но ничего из этого не помогало. Тварь продолжала стискивать шарик с душой моей дочери, своими узловатыми, испачканными в засохшей крови пальцами. Паутинка трещин разрасталась на глазах.

Я до последнего не мог поверить в то, что видел.

"Нет, это обман, издёвка. Угроза, только и всего. Он не поступит так с моей..."

Она смеялась. Всё ещё смеялась, когда шар вдруг лопнул в руке гиганта и разлетелся на десятки осколков, что посыпались с его ладони. За ними в снег полетел и маленький огонёк. Летел и смеялся, хохотал так весело, так беззаботно, пока падал сквозь тьму. А затем угас, и смех вдруг оборвался.

Монстр снова взглянул на меня, открыл свой мерзки, лишённый губ рот, и оттуда вырвался этот отвратительный звук. Пародия на смех моей дочери. Он не умел смеяться, ничего не чувствовал, но хотел. Вот почему похищал их. Хотел знать, что такое счастье и радость, а кто, как ни дети, знают это лучше остальных?

Гнев застлал мне глаза. Хрипя, я стал колотить кулаками по его руке. И пусть в том не было никакого смысла, я всё бил и бил, хрипя и брыкаясь. А тварь наблюдала за мной своими белыми, ничего не выражающими глазами. Не спешила убивать. Она впитывала мои эмоции. Точно так же как детскую радость, она впитывала и моё горе. При том, сама не отдавая себе в том отчёта, она приблизилась ко мне, наслаждаясь получаемой дозой новых эмоций. Рот монстра открывался и смыкался, клацая челюстями, и из глотки звучал хриплый сдавленный стон, точно как мой собственный.

Узрев свой шанс, единственный и последний, я вцепился твари в голову. Вонзил пальцы прямо в рану нанесённую топором, глубоко погрузив их в вязкую жижу. Гигант взвыл и отпустил меня.

Съехав по стволу в снег, я зашелся хриплым кашлем. Мир вокруг меня кружился, горло и легкие горели огнём. Я поднял голову и увидел, что гигант согнулся, держась обеими руками за свою рану и утробно хрипел. Сквозь его пальцы лилась чёрная смола. Не прекращая кашлять я огляделся по сторонам, и быстро нашёл то, что хотел. Топор лежал в снегу, всего в шаге от меня. Я потянулся к нему, схватил край древка и подтянул к себе. Затем взялся поудобнее и, не вставая, нанёс удар. Лезвие вонзилось гиганту под колено и тот осел. Я же, наоборот, вскочил на ноги, и ревя так же, как и этот монстр, снова опустил на него топор. Монстр даже успел закрыться рукой, но удар оказался столь сильным, что отрубил ему пальцы и одновременно снёс челюсть. Тварь рухнула в снег, а я ударил снова. И снова. И снова.

Я кричал и бил, не знаю сколько раз. Много. Очень много. Бил до тех пор, пока ещё мог заносить топор. Кости хрустели и ломались под моими ударами, и когда всё кончилось, от этой твари осталось лишь месиво костей и плоти, утопающее в луже чёрной жижи.

Обессиленный я выпустил топор из одеревеневших пальцев и, кинувшись в сугробы, стал шарить по ним в поисках огонька - хрупкой души моей дочери. Она должна была быть там, и я намеревался её спасти. Верил, что смогу спасти, что отыщу и принесу домой в своих ладонях. Ползая в снегу, я вновь и вновь выкрикивал её имя, заливаясь слезами. Звал, умолял вернуться ко мне, но всё было тщетно.

Она больше не смеялась.

Я вернулся в город на следующий день, еле передвигая ногами, замерзший и едва живой. Но с мешком полным шаров. Каждый из них был чье-то жизнью, душой. Возвратить их детям не составило труда, но я совершенно не помню как это было. Провалялся в бреду дней десять, а когда очнулся, наш городок снова наполнился детским смехом. Только её смеха в нём не хватало...

Из моих товарищей выжили трое. Первые потерявшиеся так и не выбрались из пурги. Их нашли несколько дней спустя, околевшими. Еще одному сломало ногу упавшее дерево, но друзья сумели донести его обратно в город. Я не злился на них за то, что не полезли в овраг меня спасать, ведь тогда, мы, возможно, не наткнулись бы на дом монстра, и не спасли бы детей.

Этот дом, кстати, отыскать второй раз мне так и не удалось. Я пытался, много дней. Хотел всё там сжечь дотла. Но он сгинул. Надеюсь, что навсегда, хотя нет никакой уверенности в том, что та тварь, природа которой так и остаётся для нас непостижимой тайной, погибла и никогда не возвратится. Именно потому я не перестану напоминать будущим поколениям нашего городка о том, что в одну холодную зиму зло может прийти из чащи и снова открыть охоту на беспечные детские души. Я не позволю им забыть об этом.

А себе я не позволю забыть о выборе, который сделал в ту ночь. Спасти всех или одного, но самого ценного? Я часто думаю с тех пор: возвратись я снова тот момент, поступил бы иначе? Думаю, и не нахожу ответа. А может просто боюсь его найти. Однако временами, гуляя глубоко в чаще леса, я будто слышу её смех. Может душа моей дочери всё ещё там, её огонёк не угас и однажды мне удастся его отыскать? Глупо? Что же, нам всем нужно во что-то верить.

Стук в дверь, дробный и негромкий, захочешь — и не услышишь, разбудил Левонтия посреди ночи.

— Не открывай, — сонно попросила жена без особой надежды. И отвернулась к стене. Левонтий скользнул взглядом по худеньким плечам, торчавшим из-под ночной рубахи, и вздохнул. Говорить ничего не стал. Алена и без его слов знала, что он по-другому не может. Кто еще поможет людям, если не он. Или он зря учился в семинарии? Напрасно вернулся домой? Нет. Не мог Левонтий иначе.

Дверь отпер быстро, не спрашивая, кто там. Батюшке даже на окраине городища бояться нечего. Чай, нечисть через стену не переберется, а дурной люд побоится. И не только гнев накликать — нехристей в окрестных весях и погостах еще было немало, — но и тяжелой руки молодого священника.

На пороге стояла баба. Ну как баба. Молодуха еще. Волосы тщательно спрятаны под пестрым теплым платком, сейчас густо припорошенным снегом. Заснежены и густые красивые брови, а вот лицо худое. Все острое, бледное. И как только хозяин такую в дом взял. Левонтий привычно прогнал гнилую мысль. Все-таки молод он еще, нет-нет да и искусится, подумает дурное. Чай, его Алена тоже телом пока не пышна. Не похожа на попадью. Пока еще в тело доброе войдет и хлеб украдкой прятать перестанет.

— Что случилось? — коротко спросил он, посторонясь и пропуская бабу в сени. — Помер кто или родился?

— Да неужто мы тогда бы до оттепели не дотерпели, — нервно оскалилась баба. Пригладила по привычке платок, видать, недавно косы спрятала, и сухо представилась: — Бажена я, батюшка. Из села Выдубичи. Зима лютует, помощь нам требуется.

— Выдубичи? — повторил Левонтий, прикинув расстояние до села. — Волки?

Баба скуксилась и затеребила озябшими пальцами платок.

— Да уж лучше бы волки, — выдохнула она.

За спиной стукнула дверь. Левонтий не обернулся, он и без того знал, что увидит. Жена принесла горячий травяной отвар. Самое то, что надо и ему со сна, и бабе с тяжелой дороги. Но покорность эта напускная. Как откроет Алена рот…

— Не ходи, батюшка, — начала она, долго и ждать не пришлось. — Нечисть в Выдубичах, сердцем чую. Пусть князь своих посылает.

— Не пошлет князь, — покачал он головой, искоса глянув на Бажену. Та молчала, только жевала губу, того гляди до крови разгрызет! — Дружина на границе, да и не связываются они с таким. Вот кабы волки…

— Волки тоже есть, — нехотя отозвалась гостья, грея руки о глиняную кружку. Она бросила взгляд на дверь, и столько в этом взгляде было намешано — и страх, и боль, и запоздалое понимание того, что она пережила, не попавшись по дороге волкам или лихим людям, — что Левонтий поспешно начал собираться.

— Не ходи, родимый, — расплакалась Алена. — Нутром чую, слово Божье там не поможет!

— Типун тебе на язык, — ощерилась Бажена и, тотчас опомнившись, тише добавила: — Матушка.

Левонтий только хмыкнул. Его Алена была моложе этой бабы и на матушку пока походила слабо. Да только и он был не из тех попов, что приживались в самой середке города, поближе к князю, подалее от простых погостов.

Дерзость жены его не разозлила, но давать слабину и позволять ей умолять дальше он не мог. Несмотря на молодость, Левонтий уже хорошо знал хитрое женское племя и не желал, чтобы от «родимого» Алена перешла к такому нежному и стыдному «касатик» или «жизнь моя». Негоже Бажене это слышать.

— Тебе ли не знать, что я не только одним Божьим словом управляюсь? — нарочито грубо спросил он. — Не тебя ли мне пришлось от багника спасать?

Сказал и язык прикусил. Плохая эта была тема, нечестно он поступил. Вот и Алена вся с лица спала, хорошо хоть кувшин с горячим не уронила.

Против воли Левонтий будто снова оказался там. Два года назад, аккурат в середке лета он поехал в Микулин починок. Такая же баба, как Бажена, позвала его. Кто-то изводил скот, да и люди начали пропадать.

Левонтий был еще совсем неопытным, едва после семинарии. Еще верил в силу слова и креста. Он и сейчас в них верил неистово, только не меньше он верил в то, что крепкий ухват да острый топор слову Божьему не помеха, а самая настоящая помощь. И с тем самым топором, каким сильно ранил багника, он больше не расставался.

Тогда он почти опоздал. Пока рыскал по дворам в поиске крестов и иконок — в бедном починке, сейчас самому смешно! Пока расспрашивал нелюдимых жителей… Он опоздал, и Алена осталась сиротой. Но он успел вытащить из болота ее саму, хоть и пришлось залезть в жирную жижу по пояс и на собственных ногах почувствовать скользкие гадкие щупальца болотного царя. Мать утопла в болоте раньше, а обезумевший от горя отец сам бросился в болото на глазах у Алены.

Из Микулина починка Левонтий уезжал с тяжелым сердцем и благодарностями жителей. А еще с Аленой. Онемевшая девушка разговорилась нескоро, и даже спустя время не выходила на улицу в дождь, когда под ногами сочно чавкала грязь. Как-то само собой вышло, что они обвенчались той же осенью, на Покров.

Тем временем Алена пришла в себя. Кровь снова прилила к лицу, и глаза перестали казаться тусклыми и неживыми.

— Хорошо, — пошла она на попятный. — Только обязательно возвращайся.

Она недолго прятала глаза, не в ее это было характере.

— Обязательно, — глухо повторила она, словно заклиная. И положила руку на живот. — Сын у тебя будет. Чую.

Не будь Левонтий священником, выругался бы, как ругался отец на его памяти. Вот дура баба, ну кто о таком так говорит? А сам только кивнул. Накинул дубленую одежу, крепко стянул наручи.

— А как же одеяние твое, батюшка? — не удержалась Бажена.

— В нем неудобно от волков отбиваться да от нежити, — только и бросил Левонтий. — Приходи по весне в город, Бажена. На Пасху я при полном одеянии буду.

Прикусила баба язык и первая ринулась из дома. Поскорее, пока Алена не уговорила до утра погодить, а то и вовсе до весны.

Левонтий запряг лошадь в короткие дровни. Не самые удобные для людей, но легкие и быстрые сани. Усадил в них бабу и сам уселся поближе к лошади. Не оборачиваясь, махнул рукой в сторону дома — попрощался. И стегнул сонную лошадь, направляя прочь от двора, к стенам города, а там в лес. В сторону Выдубичей.

Баба молчала долго. То ли не верила своей удаче, то ли замерзла сильнее, чем хотела показать, и теперь ночной ветер выдувал из нее те крохи тепла, что она смогла заполучить в доме священника.

И только когда они уже ехали по едва заметной среди синих сугробов дороге через лес и где-то вдалеке и в то же время так близко завыли волки, она открыла рот.

— Волки тоже выходят к погосту. — Бажена пугливо оглянулась и заговорила быстрее и чуть громче. Словно свой страх отгоняла. Левонтий молча слушал. Ему это было не впервой.

— Но что волки, разве то беда. Днем они не покидают леса, а как стемнеет, лишь тогда подходят к домам. Так что, едва солнце садится, все закрываются в своих домах и сидят до самого утра, а темнеет нонче рано.

Левонтий против воли посмотрел на небо. Уже серел слабенький рассвет, значит, волков им не стоит опасаться. По крайней мере, в самих Выдубичах.

— В лес за дровами и хворостом выбираются самые отважные. Или голодные дураки, — продолжала Бажена, едва не перекрикивая совсем близкий волчий вой. — Всем известно, что Мороз добр и справедлив — убивает он быстро и безболезненно, и некоторых смельчаков нам удастся отыскать только весной...

Левонтий поежился. Он помнил такую зиму. Сам он был тогда еще мальчишкой. Было голодно, многие закололи своих коров-кормилиц, лишь бы те не достались волкам, хозяйничающим по весям как у себя в лесу, другие же пустили скотину в дом, так и теплее. Тем и жили до весны. В самом Ростове было полегче, но голод не знает разницы между землянкой и избой.

Бажена говорила и говорила, и перед глазами молодого попа вставала жизнь занесенных снегом Выдубичей так четко, словно он видел ее сам.

Серые хищники были не единственными существами, которых лютый холод загнал к людям. На дворах Выдубичей появились снегурки. Заглядывали в окна белолицые грустные девочки, печально скреблись в двери. Да только никто не пустит ледышку в дом, если хозяевам ума не хватит — то тут домовой подсобит. Запутает голову, отведет взгляд. Уж на что не слишком домовой людей любит, а все лучше, чем одному в стылой избе до весны доживать.

— Бывало у нас уже такое, — продолжила Бажена. — Полдюжины зим назад. В одной избе домового не было. Молодая пара, Василь да Марья, дом отстроили незадолго до свадьбы, а домового пригласить позабыли. Ни на веничке, ни на лапте не привезли из родного дома. Вот они и открыли дверь снегурке, пожалели сироту.

Левонтий только покачал головой, не отрывая взгляда от дороги. Смирение и сопереживание ближнему своему, каким учили книги, дорого обходились людям в этих глухих местах.

— Зимой люди видятся редко, по гостям почти не ходят, а от молодой пары такого и вовсе не ждали. — Бажена вздохнула. — Тварь же тянула из них жизнь и память. Месяц спустя они думали, что сами слепили себе дочку, и нарадоваться на нее не могли. А когда потеплело и дети высыпали на улицу, снегурка стала уже зваться их внучкой. И никого это не удивляло.

— Это как? — все-таки не удержался Левонтий. Сам он со снегурками не встречался, да и старый поп говорил о них немного. Сплюнет сквозь зубы: «Снежить» — и перекрестится на угол. — Ты же говоришь, они молодые были?

— Это ты молодой еще, батюшка, — покачала головой Бажена и посильнее запахнула тулуп, словно это могло помочь от страха, как от холода. — Ледяная тварь о них всю зиму грелась, вот в нее годы и уходили. Только все зазря, холод нельзя досыта накормить, он все заберет.

— Неужели никто ничего не заметил? — не поверил Левонтий. — У Василя да Марьи наверняка родственники были, друзья, сваты.

— Были. — Бажена обняла себя за плечи, словно замерзла. — Они потихоньку пытались помочь. Приглашали прошлого попа из Ростова, службу отслужить, водой святой окатить. Да только снегурке это было нипочем, они же не нечистые, совсем другие твари. Такая только зубами скрипит, но терпит.

— А чего ты тогда от меня ждешь? — не удержался Левонтий. Он сам давно так не верил в службу, как хотели его наставники, да и топор с собой носил неспроста. Но Бажена это вряд ли знала.

— Чуда, батюшка, — честно призналась баба. — Да и потом, у нас и раньше слух ходил, что ты из южного болота багника извел…

Она замолчала, но смотрела так, что Левонтий только головой кивнул. Мол, было дело. Извел. Только вот рассказывал.

— Все тогда ждали лета, мороз на все лето в сердце леса таится, к деревням не подходит, думали, что и твари ледяные так же, — уже бодрее продолжила свой рассказ Бажена. Платок со лба на макушку стянула, словно тепло ей от сухого кивка Левонтия стало. — Боялись снегурку ту в деревне, хоть и скрывали. Пальчики у нее тоненькие, вроде переломаешь и не заметишь, но крепкие, как железо, и острые, как ножи. Очень ей нравилось щеки и губы кровью мазать, чтобы румянец как у живых девок был. А где она кровь брала, никто и не спрашивал.

Да только лето пришло, а снегурка все так же со стариками живет, словно ей солнце нипочем. Пара тогда уже совсем постарела, ходили еле-еле, друг друга поддерживали, а все от нее глаз отвести не могли, ровно наваждение какое. Так бы и умерли, только ты прав, батюшка, семьи у них были. И была у Василя сестра младшая, Маруся. В дом к ним давно никто не ходил, боялись тварь ледяную к своему двору привадить, а Маруся девка молодая, не побоялась. Пришла да завлекла снегурку сладкими речами в лес за ягодами. Та и рада пойти. Обратно Маруся вернулась бледная, ни кровиночки в лице не было, а все одно улыбалась. И второй раз позвала по ягоды, снегурка снова пошла. Чего не пойти? А в третий раз позвала она ее с подружками через костер прыгать, аккурат день Ивана Купалы был. Ну и...

Левонтий снова кивнул. Огонь. Он и сам так думал.

— А что с Василем и Марьей? — поинтересовался он только.

Бажена досадливо нахмурилась. Похоже, дальше рассказывать ей совсем не хотелось.

— Померли они еще до зимы, — нехотя призналась она. — Почти всю жизнь из них тварь уже вытянула. Но похоронили их по-человечески, и батюшка отпел как следует. А если бы снегурка их до капли выпила, не было бы им места на кладбище.

— А Маруся? — Левонтий не удивился судьбе Василя и Марьи, сам догадался. А вот смелая баба могла и помочь.

— Маруся живет на самом отшибе, — немного грубовато ответила Бажена. — Ни один парень не хотел связываться с той, что якшалась со снегуркой. Так бобылкой и помрет, если раньше снегурки не одолеют.

— Почему сейчас-то костров не жгете? — Левонтий чуть прищурился и на фоне розовеющего неба разглядел поднимающиеся столбы дыма. Кажется, они были уже совсем рядом с Выдубичами. Да и волчий вой, казалось, стал затихать. То ли волки нашли другую добычу, то ли впереди было что-то, способное сделать своей добычей их самих.

— Умный ты, батюшка, грамотный, — вздохнула Бажена. — А такого простого не знаешь. Разве можно Купалов огонь до Купалова дня жечь? И до Масленицы далеко… а что, если весна тогда и вовсе не придет? И все мы сгинем, вместе с малыми детками.

Она так ухватилась за грудь, что Левонтий понял, как вышло, что трусливая в общем-то баба Бажена не побоялась пешком отправиться в город. Конечно, вышла она наверняка засветло, но не могла не понимать, что день канет быстро. Дети. За них она боялась, что не доглядит, откроют снегуркам.

— Близко уже. Нас ждут. — Бажена тоже заметила дым и заискивающе спросила: — Может, справимся, с божьей-то помощью?

Мелко перекрестилась, непривычно водя горстью над впалой грудью. На это Левонтий уже перестал обращать внимание. Самая горячая вера в крестьянах просыпалась в мороз да в голод. В остальное время они и не помнили пути в церковь. Осуждать Левонтий их не осуждал. Не для того его отец отправлял в семинарию, чтобы он забыл, каковы люди его земли и какие еще твари живут на земле русской. Чай, его однокашники и слышать не слышали о багниках и снегурках. Это ведь с бесами можно словом и крестом, да только бесов Левонтий не видел ни разу. А с этой нежитью хоть Божьим словом, хоть каленым железом — одного мало будет.

Глаза защипало. Словно и не было тех лет, всплыли в памяти отроческие дни.

«...Все мы под богом ходим, да не всех нас бог видит, — приговаривал отец, на прощание насильно скармливая безусому Левонтию горбушку хлеба. — Не смей этого забывать, и землю русскую до смерти чтобы помнил. Будешь помнить?»

Глотая слезы вперемешку с хлебом, Левонтий тряс головой, то ли обещая помнить, то ли пытаясь избавиться от неприятного вкуса. Теплая, еще дышащая печным жаром горбушка вместо соли была щедро посыпана землей. Чтобы не забывал. Век помнил.

На отцовское прощание Левонтий обижался недолго. Только зажевал неприятный вкус едкой травинкой да за городские ворота выехал — вот и не вспоминал больше. Он ведь не дурак какой, знал, отчего отец так поступает. Не со зла и не из зависти, что у чернявого и кудрявого сына вся жизнь впереди, а его поседевшие кудри уже все свое отвидали.

Просто многих молодых парней из города отправляли учиться. Земля их была не бедная, люди заботливые. Да только половина в родные земли не возвращалась, оседая там, где получше и потеплее, а те, что показывались на глаза своим семьям, сами до них взглядов не опускали. Уж больно важные были эти вернувшиеся на родину купцы да попы, вчерашние семинаристы. Только и знали, что читать по писаному, позабыли на чужой стороне совсем, что не все то ложь, о чем книги не пишут.

Вот и отец Левонтия боялся, что сын вернется таким же гордецом. А последний славный поп в городе Ростове сам был седой как лунь и не за каждой кикиморой мог угнаться.

Левонтий вздохнул и потряс лохматой головой, избавляясь от воспоминаний. Как ему тут, в семинарии, не хватало домашнего хлеба. Пусть и с землицей, все лучше того, что пекли на их семинарской кухне!

Впрочем, дело было не только в хлебе. Левонтий и тут был чужим. Крепкий деревенский парень, чернявый — в отца, обрусевшего грека, он выделялся среди русоголовых тощих семинаристов, как волкодав среди волчат. И учились они по-разному. Семинаристы бестолково сновали между учебными классами, то и дело удирая на волю, глотнуть такой желанной свободы. А Левонтий учился жадно, впитывая каждое слово.

Он и поумнел и поглупел разом. Сколько прочитано было им книг и свитков — не сосчитать. Сколько молитв и псалмов он выучил наизусть. Одно он забыл — что не хватит лишь слова да святой земли на его родной земле. Ладно еще вспомнил быстро, сгинуть не успел.

Так, вскоре после возвращения в Ростов, обзавелся Левонтий топором и кистенем. А махать ими ловко его еще отец учил. Отцовская наука не забывается.

Впереди показались темные домишки, наполовину занесенные снегом. Если бы не дым, столбом вставший над ними — к еще более лютой стуже, и вовсе можно было бы решить, что вымерла деревня. Уши лошади тревожно прядали, она словно начала путаться в своих ногах. Такое Левонтий видел однажды, когда лошадь — не эта, другая — попала в окружение волков. Но волки остались позади…

Левонтий только-только разглядел едва заметные полупрозрачные фигурки, облепившие двери и окна домишек, как в то же мгновение за его толстый рукав ухватились чьи-то цепкие пальцы. Ойкнула Бажена и словно потеряла голос, ухватилась за горло и беспомощно открывала и закрывала рот.

Левонтий и рад бы осенить себя крестом, да только за правую руку уцепилась нежданная гостья, и пальцы ее, казалось, проникали через толстую овчину. Левонтий повернулся и лицом к лицу столкнулся с Аленой. Те же брови и нос, так же кривит губы. Разве что глаза темные, как январская прорубь. У Алены глаза пестрые, точно у кошки. Веселые глаза.

— Пойдем домой, родимый. Я тебе дочку рожу. Точь-в-точь как я будет, — пропела Алена и приблизилась еще.

Лошадь заржала, а дровни словно просели с его стороны. Будто тяжесть на них навалилась неподъемная. И понимание, что все это время Алена вровень со всполошенной лошадью бежала и не запыхалась даже, отрезвило Левонтия.

Зашарил он левой рукой позади себя, поводья выпустил, рукавицу потерял. Ладно хоть Бажена, дура баба, а не растерялась — ухватилась за поводья, не дала лошади волю почувствовать.

Близко они с Аленой сидели, точно сразу после свадьбы. Да только тогда жарко было, а сейчас холод пронизывал до костей, пробирался сквозь тулуп и рубаху, тек прямо к сердцу.

Пальцы обожгло огнем, когда Левонтий нащупал топорище. Боевой топор тяжел, целиком выкован из каленого железа. Да только куда с деревянным топорищем за лешими да кикиморами гоняться. Теперь Левонтий за это поплатился.

Перехватить топор поудобнее — пусть кожа слезает, окропить своей кровью, отрезвить себя болью — что может быть лучше против наваждения? — и с размаху по держащим его рукав пальцам.

— Врешь, девка, сын у меня родится!

И отпустило тотчас. Взвыла ледяная тварь, показала настоящее лицо. Плоское, словно нарисованное. Полупрозрачное, как лед на реке. Глаза глубокие и пустые, а широкий безгубый рот полон острых, как иголки, зубов.

Этими зубами ухватилась тварь за плечо Левонтия, к шее подбираясь, но тот был готов.

— Abo in pace!^* — взревел он.

Выкрикивать латынь по любому случаю научил их вечно пьяный учитель словесности.

«Хорошо тем, кто останется при городе, — говаривал он, откладывая подальше свиток, который они должны были разбирать и заучивать наизусть. — Хорошо при царе али князе. Но многим придется идти к людям диким, от веры далеким. Пока мнят вас выше себя, авось и останетесь в живых».

«Да при чем тут латынь, — возмутился Поликарп. Был он из Торопца, что в семинарии делало его наиближайшим земляком Левонтия. Из Суздаля и Мурома все равно никого не было. — С вашей латынью нас за колдунов скорее примут, чем за священников!»

«И хорошо, — не стал спорить учитель. — Значит, дольше проживете».

За прошедшие годы совсем сгладилось в памяти лицо учителя, сгоревшего в горячке тем же летом, плохо помнил Левонтий и перевод заученных фраз. Но не забывал раз за разом выкрикивать их, встречаясь с нежитью. Может, оно и не помогало, но и не вредило тоже.

Изловчившись, Левонтий ударил топором раз, другой. Пока не оторвалась снегурка и не спрыгнула с дровней. Почти что целая и невредимая. Только пальцы ее белесыми жирными гусеницами продолжали шевелиться на тулупе Левонтия, пока тот брезгливо не стряхнул их на снег.

А лошадь остановилась прямо в центре села у самой крепкой избы.

— А если жена девку родит… ты… топором… — шепотом произнесла Бажена, не отпуская поводьев. Словно приморозило ее к ним. Ох, лучше бы язык приморозило вздорной бабе! Так ведь и пойдет слава недобрая.

— Сама подумай, как я еще бы от нее избавился, — ответил он, слезая с неудобных дровней и с удовольствием разминая ноги. Село выглядело безлюдным. Он бы и рад подумать, что это их появление и выступление с топором разогнало снегурок, но нет. Просто поднималось солнце.

— А теперь они где? — спросил он Бажену, чтобы нарушить неловкое молчание. — Попрятались в чаще до темноты?

— Да как же, — хмыкнула та, торопливо сползая с дровней вслед за ним. — Вон, на опушке у деревьев. Так и будут там торчать до вечера. В лес толком не сходить.

Левонтий посмотрел в сторону леса и впрямь увидел стайку девиц. Издалека они выглядели как обычные девушки и хихикали точно так же.

Бажена стукнулась дробно в ближайшую избу и нырнула в образовавшийся проем. Левонтий остался стоять рядом с лошадью, зорко следя за стройными фигурками.

— Обычно они в лесу опасны только детям. — Вернувшаяся Бажена сияла довольством, не иначе как дома было все хорошо. — Никто не знает, куда они их уводят, только косточек мы и летом не находим. А вот на остальных чтобы нападать вместо того, чтобы в дом проситься, — такое я впервые вижу.

И она с подозрением посмотрела на священника.

— Хороший знак, — не растерялся тот. — Нежить завсегда знает, от кого погибель придет.

Поверила Бажена или нет, Левонтий не знал. Он и не соврал в общем, да только уверенности у него не было, что его план сработает.

Как бы то ни было, а поселили его на самом краю села, у леса. У той самой бобылки Маруси, что за брата вступилась. Ладно лошадь распрягли и в сарай к другой скотине загнали. Левонтий долго грелся пустым травяным отваром и думал.

— Вы на наших не серчайте, они не со зла вас ко мне отправили. Пусть стол у меня и пуст, но про снегурок я побольше прочих знаю, — нарушила тишину Маруся, неправильно поняв молчание молодого священника.

— Рассказывай, коли не шутишь, — вздохнул Левонтий. Тоскливо ему было не от пустого отвара, а оттого, что привык он с налету дело решать. Пару раз только приходилось посидеть, покараулить. В одном починке русалки чудили, а в крупном селе в дне пути от Ростова завелся игоша. Но оба те раза были летом, караулить было тепло и вольготно, да и Алена не оставалась одна.

Маруся рассказывала обстоятельно, но Левонтий узнал от нее не так уж много нового. Большую часть Бажена и без того поведала, да и он видел уже немало.

— А в лесу вы со снегуркой что делали? — прямо спросил он. — Вроде как она на взрослых не нападает вне дома, разве нет?

— Не нападает, — согласилась Маруся и зябко обняла себя руками. На лице этой немолодой женщины застыла тоска. — Веселится, обнимает, целует звонко. Только поцелуи ее плохо заживают, и согреться после ее объятий трудно. Только разве кто подпустит их ближе, чем на длину батога? А силы они вне дома не имеют почти.

Левонтий вспомнил, как долго очищал промерзший рукав от острых льдинок, и покачал головой. Если это силы не имеет, то какая она в доме становится?

— В тот год одна снегурка была, а тут… сами видите. — Маруся подкинула хвороста в небеленую печурку. — Не знаю, чем помочь. Вы бы помолились за нас, батюшка. Вымерзнет же все село.

По двери поскребли, словно ножом. Левонтий крякнул от досады. Забыл он, как темнеет быстро, вот и снова вечер настал.

— Пустите в дом. Погреть косточки, отогреть пальчики, — тоненькими жалостливыми голосами просили из-за двери.

Бобылка постелила Левонтию на печи, себе на лавке и отвернулась к стене, прижав руки к животу.

— Кому сказать, как не тебе, батюшка, — глухо произнесла она наконец, заглушаемая детскими просящими голосами. — Не дал мне Бог деток. За хитрость мою, за поцелуи ледяные и огонь Купалов. А они так под дверями плачут, так просят… Не дотерплю я до весны, батюшка.

И так она это сказала, что Левонтий понял. Не жалоба это и не обычная бабская болтовня. Не дотерпит она, откроет снегуркам.

Спустился с печи, сел за стол.

— Поговори со мной, баба, — сказал просто. — Излей душу.

Так до утра и просидел без сна, слушая сбивчивые слова и сухие рыдания. Да еще детские голоса за крепкими дверями.

А потом наступило утро.

За эту ночь — не дай Бог пережить еще одну такую! — Левонтий окончательно понял, что нужно делать. И, едва рассвело, собрал мужиков со всего села.

— Это будет не совсем изба, — пояснял он, сам путаясь в своих объяснениях. — Точнее, совсем не изба. Но надо, чтобы они думали, что это изба. Фухх!

— Ты что ж, батюшка, думаешь, они дуры совсем? — пригладив покрывшуюся тонким налетом изморози бороду, степенно спросил староста, муж Бажены. — Разве не раскумекают такую шутку?

И он посмотрел на опушку леса, откуда за ними с интересом наблюдали снегурки.

— Не раскумекают, — оборвал его Левонтий. — Это не ваше дело как. Ваше дело мне помочь.

Не объяснять же мужикам, что у нежити совсем по-другому в голове все устроено. И понять человека им удается не сразу.

— Ты ученый, батюшка, тебе виднее, — не стал спорить староста и кивнул мужикам. — А если спрашивать будут, говорите, что мне дом ладите! — поспешно добавил он, видя, что мужики начинают расходиться — кто за инструментом, а кто за хворостом.

— Типун тебе на язык, батюшка! — хохотнул какой-то плюгавенький мужичок. — Кто же с нечистью разговаривает?

Левонтий промолчал. Он и впрямь мог поговорить с ледяными кровопийцами, да толку-то? Вот и в лес он не пошел, от искуса подальше.

Несмотря на мороз, работа у мужиков спорилась, и на самом краю села, в десяти саженях от дома бобылки Маруси, вырастал еще один дом. Невысокий и неказистый, но вполне настоящий — с окнами и дверью. А что сделан он из хвороста и сухостоя, так это даже лучше — гореть будет хорошо.

— Чего строишь, родненький? — Крик снегурки застал Левонтия врасплох. И так на Аленкин голос похоже, да еще совсем близко. Даже руки задрожали. И если мужики сделали вид, что все разом оглохли, он устоять не сумел.

— Дом! — откликнулся он. — Жить тут буду.

Хорошо хоть лгать нечисти и нежити грехом было небольшим, а то священникам и вовсе деваться некуда было бы.

Снегурки издевательски расхохотались, словно подслушали его мысли.

— Дом без очага не бывает, какой же это дом! — крикнула одна из них.

— Будет вам очаг, еще какой будет, — пробормотал себе под нос Левонтий, но вслух отвечать не стал. Побоялся, что выдаст свои намерения раньше срока.

Но то ли на его лице все и без того было написано, то ли снегурки его побаивались после выступления с топором, да только он напрасно просидел ночь на вязанке хвороста в насквозь продуваемом домишке. Хорошо еще, что поддерживал небольшой костер, из которого и должен был загореться весь дом.

— Приманить их нужно, иначе никак, — сказала утром Маруся, пока Левонтий отпаивался горячим отваром в ее доме. — И правы ледяные девки, без очага не дом. Уж лучше стен бы не было, чем печи. Этой ночью на мою избу приманим.

— Нельзя на жилой дом, — буркнул Левонтий, с тоской признавая правоту бобылки. Что же теперь, печь складывать? Ох, устанет ждать его Аленка… — Сгорит начисто.

— Да как он сгорит, — вздохнула Маруся. — Это же не пук соломы.

— Есть у меня одно средство, — хмуро ответил священник. Не хотел он лишнего показывать селянам, но сейчас ему было не до секретов. — Греческий огонь. Слыхала про такое?

Он достал из своего мешка плотно завязанный в овчину глиняный сосуд. Зимой он никуда не выходил без него. Лучше сгореть заживо, чем быть сожранным нежитью.

— Я найду, где пожить, — твердо сказала Маруся. — За меня не беспокойся.

Левонтий скрепя сердце кивнул. Он не понимал почему, но перестать беспокоиться не мог. Что-то царапало его во всей этой подготовке. Как Маруся перенесла все пожитки к Бажене, как они проверяли вместе, насколько крепок засов на двери снаружи. Как закрывали наглухо окна.

— Ты снаружи жди, — наказала Маруся. Ей удивительно шло участие в этом заговоре. Словно помощь Левонтию заставила ее помолодеть и снова почувствовать себя живой. — Закроешь засов, как только они внутрь набьются. Тут сноровка нужна. А я уж не подведу.

— А уйдешь ты как? — Левонтию эта идея не нравилась. Греческий огонь — штука опасная для новичка, а в запертом доме...

— В подполе скроюсь, там пережду.

И так уверенно она это сказала, что Левонтию оставалось лишь согласиться.

Спрятавшись за хлипким дровяником, Левонтий видел, как в гостеприимно приоткрытую дверь проникают снегурки. Они бесшумно скользили по снегу так близко от его укрытия, что он мог бы коснуться любой из них пальцами. И он скорее позволил бы отрубить себе руку, чем сделал бы это. Слишком жутко даже повидавшему разных тварей священнику видеть эти внешне человеческие фигуры и лица в сочетании со звериными повадками. Ноздри снегурок жадно раздувались, глаза слабо мерцали в темноте.

Если бы не ожидавшая его помощи Маруся, Левонтий оставил бы деревню. Он вернулся бы позже, с подмогой, он и сам верил в это. Да только он мог оставить деревню, но не мог оставить свою помощницу одну. Лишь бы она успела скрыться в подполе… Левонтий неистово хотел верить в это.

Снегурки стекались к избе со всех сторон. Одна прошла так близко от него, что он разглядел каждую шерстинку на ее шубке и к своему ужасу понял, что это не шубка — это часть снегурки, как кожа, волосы или ногти. Они знали, как выглядеть подобными людям.

И только.

Эта снегурка была последней, и Левонтий огромными прыжками рванулся к избе, с силой хлопнул дверью, припер засовом. Теперь он не боялся шума, напротив, хотел подать знак Марусе. Сейчас он искренне надеялся, что их план провалится. Если Маруся в подполе, она не сумеет использовать сосуд с греческим огнем. И пусть, пусть! Он придумает другой план!

Его мысль была грубо прервана глухим ударом и хорошо знакомым треском. А потом потянуло гарью. Огонь вырвался сквозь щели в забитых окнах, потом занялась крыша.

Левонтий принялся молиться. Вслух. Перекрикивая такие человеческие вопли из горящей избы. Он сорвал горло, но ни эти молитвы, ни крепко прижатые к ушам ладони не помогли ему избавиться от разрывающих голову рыданий и криков. Ему казалось, что он слышит мольбы Алены, Бажены, Маруси… Он окончательно охрип, а солнце появилось из-за горизонта, когда изба прогорела дотла. Лишь печная труба, черная от копоти, возвышалась над пепелищем. То ли его молитвы помогли, то ли греческий огонь в сосуде был собран особо ядреный, но не осталось ничего. Лишь жирный едкий запах да эта печь.

Левонтий бродил по черной земле по щиколотку в грязи и пепле и искал крышку в подпол. Он уже понимал, что никакого подпола в избе нет и не было, но поиски отдаляли его от момента, когда это понимание станет уверенностью.

Победа со вкусом пепла першила в горле. Спасенное село стояло безлюдным, словно вымерло. Левонтий сам вывел и запряг лошадь. Кажется, теперь он оказался на месте погибшей Маруси. Он помог людям, но видеть его они больше не желали. Да и он сам себя ненавидел не меньше. Если бы не Алена, ждавшая его дома…

Хорошо, что умница лошадь сама неторопливо бежала в сторону Ростова, и до крепостных стен они добрались еще засветло.

Обжигающий лед вины чуть отпустил Левонтия, когда он увидел впереди свой дом. Клубы дыма, поднимающиеся над ним, лишь на мгновение вернули его на пепелище Марусиного дома, но тотчас все мысли вернулись к Алене.

Левонтий вошел и запер за собой дверь. Он был дома. А его неудача осталась в Выдубичах, и Господь с ними.

«Впусти, родименький», — словно издалека послышалось за дверью. Левонтий вздрогнул, но тут же взял себя руки. Поднял брошенный было в сенях топор, широко распахнул дверь.

Никого.

Только ветер гонит поземку, шелестит ветвями деревьев, забирается на крышу.

— Что случилось? — сзади подошла Алена. Обняла за пояс. Левонтий вздрогнул было снова, но тут же расслабился — пальцы были теплые. Да и пахло от Алены по-домашнему, родным.

— Ты слышала? — спросил он.

Подбородок жены прошелся по плечу влево-вправо — это она покачала головой вместо ответа. И отпустила.

Левонтий снова запер дверь и вошел в светлицу за Аленой.

— Сына, как родится, Алешей назовем, — хрипло произнес он вместо объяснений. — Защитником будет.

— Конечно, как скажешь, так и будет, — покладисто ответила Алена. Ни про святцы не спросила, ни про поездку его. Умница какая.

Впрочем, покладистости этой скоро объяснение нашлось.

— Сестрицу я нашему Алешеньке нашла. Приютила девочку, пока тебя не было, — повинилась Алена. — И мне будет не так одиноко, и сыночку нашему нянька. А девочка на морозе не замерзнет насмерть.

Наледь, так и не добравшаяся до грудины, неожиданно больно скользнула прямо в сердце.

— Какую сестрицу? — чужим деревянным голосом спросил Левонтий. Рука непроизвольно сжалась, коснулись друг друга пальцы едва зажившими подушечками. Топор остался в сенях, да и толку от него!

— Вот, — из темного угла, где за занавеской стоял сундук с небогатым Алениным приданым, она вывела совсем еще маленькую девчушку. Хрупкую и тоненькую, косички точно крысиные хвостики.

— Как тебя зовут? — помертвевшими губами спросил Левонтий, присаживаясь на корточки перед девочкой.

На него глянули пустые глаза, темные, как январская прорубь.

— Снегурочка, — отозвалась девочка тоненьким голоском.

Губы у нее были яркие, словно кровь.

^* Иди с миром (лат).

Меня разбудил телефонный звонок: «Ирочка, это Лев Павлович беспокоит. Помнишь такого? Я чего хочу сказать, это… квартирант ваш… всё». Остальное я слушала вполуха, пытаясь сообразить, что мой сосед имеет в виду под словом «всё».

Я сдала ненавистную квартиру около пяти лет назад, как только плотно обосновалась в столице. Родители перебрались в загородный дом. Наше старое семейное гнездо стало никому не нужно. Убогая хрущёвка в зачуханном военном городке. Первый этаж. Вечно гниющие коммуникации и плесневеющие стены. Я всегда смотрела на своё жилище со священным трепетом и подсознательным ужасом, который в раннем детстве выливался в ежевечерние истерики на пустом месте, а в более сознательном возрасте – в желание гулять допоздна, лишь бы не возвращаться в «родные стены». В этой мерзкой квартире мне почти каждую ночь снились кошмары. Иногда непонятные вещи происходили и днём: то настенные часы выкинут шутку – начнут крутить стрелки в обратную сторону, то древнее пианино посреди ночи тихо нажмёт под крышкой несколько клавиш, то фото в рамочке ни с того ни с сего упадёт с полки. Естественно, весь этот лютый ад родители не замечали и считали, что все мои истории обуславливались буйной фантазией. Ну что ж, в дурдом не отправили, и на том спасибо… Вернёмся ко Льву Павловичу.

Лев Павлович – это отец моей школьной подруги, который до сих пор живёт в том жутком городишке, на пару этажей выше моей квартиры. Его дочка и дала ему мой номер телефона, чтобы её отец поднял меня звонком в субботу в 8 утра, сообщив о самоубийстве квартиранта. С добрым утром, *лядь. Пять лет назад я сдала за копейки ненавистную двушку Бахтияру Хасановичу, решившему, что полуразрушенный военный городок Подмосковья – более хлебное место обитания, чем солнечный Яккабог. За эту пятилетку проблем с нерезидентом не было – исправная оплата без задержек, поддержание квартиры в чистоте, ни одной жалобы от соседей, которые очень прониклись низкорослым и трудолюбивым иноземцем, готовым за гроши подлатать стены или починить проводку. На разбор полётов поехали мои родители. Я, сославшись на сильную загруженность на работе, избежала возможности посмотреть на развороченный труп и пообщаться с полицией.

Созвонившись вечером с родителями, я узнала, что Бахтияр свёл счёты с жизнью, десантировавшись с крыши пятиэтажки. Причём, как он проник туда – осталось для всех загадкой, так как все люки, ведущие на крышу, были давным-давно тщательно закрыты и опечатаны. Ни один из них не был вскрыт. Полиция пришла к выводу, что мужчина полез на крышу по балконам. Правда свидетелей этого абсурдного путешествия, разумеется, не нашлось.

Через пару дней мне всё-таки пришлось везти свою задницу в проклятую квартиру – разобрать вещи почившего квартиранта и привести жилье в порядок для заселения новых жильцов. Компанию мне составили родители. Квартира встретила нас затхлым запахом и достойным склепа холодом. Непосредственная близость жилища к вечно затопленному подвалу и выходящие «на север» окна создавали на ненавистных квадратных метрах эффект погреба – холодные стены, ледяные полы, вечная сырость и вкрапления плесени в ванной комнате, влажный зябкий воздух даже в самое жаркое лето.

Первым делом я открыла настежь окно – разбавить спёртый квартирный дух. На улице было холодно и пасмурно. Моросил мелкий, но до одури противный дождь. Я поморщилась, отвернулась от окна и начала копаться в куче какого-то старого барахла, принадлежавшего покойному. Я собрала около трёх огромных мусорных мешков непонятной замызганной одежды и ещё какого-то сомнительного тряпья, трогать которое совсем не хотелось. Родители копались в соседней комнате.

Я, не торопясь, заполнила очередной мешок, завязала его, взяла следующий и замерла – мою спину что-то приятно согревало. Я обернулась к окну – за окном ярко светило солнце, и лёгкий ветерок нежно колыхал верхушки деревьев. Как мило… Стоп. Какие, в задницу, верхушки? Я на первом этаже! Я подошла к распахнутому окну и осторожно выглянула в него. Так и есть – я по непонятной причине нахожусь на высоте пятого этажа. Я посмотрела вниз – других окон под моим не было – глухая, потрескавшаяся серая стена убогой хрущёвки, уходящая прямиком в землю, даже подвальных окошечек нет. Матерясь и медленно выдыхая, я продолжаю рассматривать то, что внизу – не считая по непонятным причинам выросшего дома, внизу всё как и прежде, те же деревья (только теперь я смотрю на них «свысока»), тот же дом напротив, те же кусты вокруг пятиэтажки. А в кустах, ох, блин, не может этого быть… В кустах под домом я вижу разбитый пополам глиняный цветочный горшок. В одной из половинок, нежась на солнце, лежит кот. Мой кот. Мой пропавший 12 лет назад Филька. К горлу подкатывается горький ком, сердце бешено стучит. Я окликаю кота. Филька лениво поднимает вверх голову. Мы встречаемся глазами. Я ни на секунду не сомневаюсь, что он меня увидел и узнал. Кот открывает рот в беззвучном мяуканье и довольно щурится. По моим щекам катятся слёзы. Я радостно запрыгиваю на подоконник, вновь зову кота. «Надо его забрать! Надо срочно его забрать из этого сраного горшка, пока он никуда опять не убежал!» – крутится у меня в голове. Других мыслей в этот момент просто нет. Мои ноги в домашних тапочках нетерпеливо топчутся по ветхому подоконнику. И тут в мою голову приходит первая здравая мысль за весь этот период сумасшествия – нужно переобуться. На улице только прошёл дождь, тапочки будут сильно скользить по мокрой траве. Я спрыгиваю с подоконника, бегу в прихожую за ботинками. В коридоре меня настигает спонтанное озарение. Теперь я понимаю, как закончил свою жизнь Бахтияр! Не знаю, что он там увидел, но могу поклясться, что тоже что-то безгранично дорогое своему сердцу. Он не мешкал тапочками, сразу прыгнул. Меня начинает трясти.

Я боязливо заглядываю обратно в комнату, осторожно смотрю в окно. По-прежнему – верхушки деревьев. Мамочки! Я в ужасе бегу в соседнюю комнату, где родители курочат ветхий шкаф. Окно в их комнате наглухо закрыто. Я подбегаю к окну, рывком поднимаю жалюзи и смотрю в него: первый этаж, затянутое облаками небо. Кусты так близко, что при желании их можно коснуться рукой. В кустах, разумеется, ни горшка, ни кота в нём. Я в ужасе отхожу от окна. Возвращаться в свою комнату, к этому оконному аду нет никакого желания. Родители смотрят на меня как на психа. Знакомый взгляд. «Что там?» – решается разрушить гнетущую тишину отец. «Там верхушки деревьев… и Филька…» – шёпотом отвечаю я. «Иди приляг», – озабоченно шепчет мама.

Находиться с родителями в одной комнате становится до тошноты невозможно. Мне как-никак скоро 30, а я такую несусветную херню несу. Я молча плетусь в свою комнату. Вновь кидаю боязливый взгляд в окно. Приветики – снова первый этаж и обычная хмурая картина за окном. От сука! Может мне и правда стоит прилечь? Поехать домой, записаться к мозгоправу. Радикально завязать со всеми возможными и невозможными вредными привычками. Даже от кофе отказаться. А то мало ли. Начать ложиться вовремя спать, в интернеты по ночам не залипать…

Из нервозных рассуждений меня вывел истошный крик отца. Он кричал моё имя на высокой ноте. Я пулей побежала в соседнюю комнату. Забежав за дверь, я остановилась как вкопанная. Рядом с остолбеневшими родителями. Также как они, я уставилась в окно. За окном ветер колыхал верхушки деревьев. Ярко светило солнце. У дома напротив стояла восьмилетняя я.