<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<rss version="2.0" xmlns:content="http://purl.org/rss/1.0/modules/content/" xmlns:dc="http://purl.org/dc/elements/1.1/" xmlns:media="http://search.yahoo.com/mrss/" xmlns:atom="http://www.w3.org/2005/Atom">
<channel>
<title>Темная комната - Страшные истории на KRIPER.NET</title>
<link>https://kriper.net/</link>
<atom:link href="https://kriper.net/dark/rss.xml" rel="self" type="application/rss+xml" />
<language>ru</language>
<description>Темная комната - Страшные истории на KRIPER.NET</description><item>
<title>Всегда</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14117-всегда.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14117-всегда.html</link>
<dc:creator>Bbaannggyy</dc:creator>
<pubDate>Sat, 17 Oct 2026 19:58:15 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Весь наш мир построен на справедливости, равенство - неотъемлемая часть нашего общества, хоть кто-то верит в это? Понимаю, есть дети, но даже они понимают: весь этот мир жесток, несправедлив и не равен. К сожалению, я сам был глупым, до смерти моей мамы. Тогда я услышал про пещеру, в которой можно найти ответы на любой вопрос. Я решился, хоть все и пытались меня уговорить. Ну они конечно не смогли, кто бы смог остановить упрямого и грустного идиота. Некоторые звали это место "Пещера мертвецов" или "Путь в один конец". Вообще названия достаточно жёсткие, но правдивые, где-то четыре человека подохли там за месяц. Первый день был ужасен. Только приехав в лес машина буксанула. Пришлось оставить так. Погода хуже, чем в Питере, облака настолько тёмные, что кажутся угольными. Поставил палатку, хреново, конечно, из 8 колов забил 5, развёл костёр, маленький, но для еды достаточно. Лагерь разбил прямо у входа к пещере, а на земле была зола от прошлых посетителей. Сразу же проверил вход, простая каменная дырка. Кстати, на удивление ровная она. Вернувшись к палатке, я поел гречки с котлетой. На второй день я уже решился заходить. Я не придурок, конечно. Взял фонарик, еду, привязал верёвку к палатке. А, и дневник, конечно. Первые несколько минут свет пробивался внутрь, в следующие пришлось включать фонарик. Туннель походил на коридор какой-нибудь старой хрущевки, реально, ну слишком ровный. И камень не простой, может... Да откуда же я знаю? Я не геолог! Короче, необычный камень, даже красивый, честно, я захотел себе столешницу из такого. Первый час туннель становился все ровнее и ровнее, под ногами пробежала крыса. Решил сделать небольшой перерыв, тут тепло. Второй час стало сыро как в магазинах на базаре. Стены были немного мокрые, уже еле шероховатые, материал стен все темнее, а температура ниже. Третий час и сильных изменений нет, все так же: сыро, темно и прохладно. Честно, может эта пещера просто дырка, а пропавшие люди и ответы - легенда. Нахрен тогда я лез. Пещерка все-таки удобная, такая ровная, что ей позавидуют многие наши дороги. Опа, пространство! Након... Ёб твою налево! Чё за херня, хотя логично что вы здесь. Четыре грёбаных трупа, сидящих рядом. Только чё-то эти три - скелеты, а этот с мясом. Я посмотрел, куда были направлены их головы. Ровная стена, а на ней красная надпись "Всегда". Серьёзно, одно слово и 4 трупака? Это всё? Ну бл.., аах. Я обещал не материться. Ну хорошо, все были правы, это бесполезно, хотя бы скажу полиции про тела. Ладно. Ладно иду домой. Все три часа было то же самое, что и путь сюда. Только что-то странно. Я иду столько же, сколько и в прошлый раз, только света до сих пор нет. Ладно, может просто начал идти медленнее, не беда. Ещё час, час я шёл надеясь на свет, да где он? Может дождь начался, или может облака закрыли солнце, да пофиг. И тут то ... Хотя думайте сами. Я пришёл обратно в ту комнату, ту в которой четыре трупа. Моя веревка, она связана в узел у ног какого-то скелета. Сначала подумал, что верёвка не та. Хотя как? На мне же она завязана. И узел… Как мог завязаться этот узел? Я же привязал другой конец к палатке. Или где тогда моя палатка?! Да, признаюсь, я бежал, шёл, даже полз в надеждах найти выход. Может, поворот, который я не заметил, или ещё что-то. Однако я понял, я ничего не пропустил, кроме одного. Единственная причина по которой я сюда пришел - ответ. И каким-то глупейшим образом я не заметил его сразу. Сейчас я сижу рядом с моими друзьями, ем. Жить мне недолго, мои запасы кончились, как и батарейка на фонарике, а мясо уже на пределе. Только закончится оно, закончусь и я, а главное - ответ сидит передо мной! Хотяю.. он не сидит, он написан на стене. Такой простой и сложный ответ - Всегда. Ты братишка, ну или сестренка, присаживайся рядышком, посмотри и подумай.]]></description>
</item><item>
<title>Гостья из будущего: телефильм из преисподней</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14116-гостья-из-будущего-телефильм-из-преисподней.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14116-гостья-из-будущего-телефильм-из-преисподней.html</link>
<dc:creator>Яна Юровская</dc:creator>
<pubDate>Thu, 15 Oct 2026 22:03:01 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Вы смотрели когда-нибудь телефильм “Гостья из будущего”? Я вот смотрел его в последний раз ночью, на РТР в 1997 году. И до глубины души был шокирован тому, что я увидел и услышал в финале. Эта была очень тяжёлая ночь. После похорон своей мамы я серьёзно ушёл в себя, и чтобы не сойти с ума от одиночества, я включал телевизор, чтобы моя тёмная комната была полна хотя бы чужими, электронными голосами. Как раз на одном из федеральных каналов показывали телефильм моего детства. Сначала, знакомые диалоги погружали меня в состояние меланхолии и приятной ностальгии, но после двенадцати ночи, приятные эмоции сменились тревогой. На самом деле удивительно было, что на одном из главных каналов страны транслируют такой фильм, да ещё и в такое время, strashilka.com, когда бóльшая часть телезрителей и особенно детей, уже просто спит. Но я не задался таким вопросом, поскольку вопросы появились позже, уже после просмотра фильма. Так вот, после полуночи, когда плюс ко всему ещё и завершился рекламный блок, трансляция сигнала словно изменилась. У всех маленьких актёров вместо глаз образовались чёрные дыры. Сначала я подумал, что это какие-то проблемы на телестанции, но потом, фильм стал меняться всё сильнее, и я понял, вряд ли проблема конкретно у телевизионщиков. Тут явно было что-то другое. Например в одной из сцен, когда Алису спрашивают где же миелофон, она отвечает что миелофон – это оружие массового уничтожения, которое можно сравнить даже с ядерным. Ну а друг Коли Фима, и вовсе в процессе разговоров постоянно одержим теориями заговора, о грядущем конце света, и разными видами оружия, всё того же массового поражения. Да, кто-то или что-то (как я думаю) полностью переделал фильм, и пустил его в эфир почти на всю ночь. Ну а финальная сцена, ввергла меня в шок, из-за которой я просто не мог уснуть несколько ночей. Все ведь помнят момент, когда герои трогательно прощаются с Алисой, а та в свою очередь рассказывает каждому свой счастливый прогноз на будущее. Так вот забудьте этот момент. Алиса с чёрными дырками вместо глаз, с грустным, без эмоциональным лицом произносила для героев следующее: — Боря – умрёшь от радиоактивного излучения в 2028 году во время бомбардировки городов. В тот же момент на экране мелькнула чёрно-белая фотография мёртвого мужчины, всё его тело было покрыто жуткими ожогами и порезами. Что это был за мужчина, я не знаю до сих пор. — Катя Михайлова – умрёшь в завалах своего дома но ни сразу. Помощи не дождёшься, и погибнешь в состоянии сильного шока. И опять после предсказания Алисы мелькнуло фото разрушенного многоэтажного дома. Кажется, эта была фотография одного из домов, что был взорван террористами в 1996 году. — Коля Герасимов – будешь расстрелян неизвестными посреди улицы в час ночи. Убийц твоих, не найдут. И вновь мелькнула на несколько секунд фотография трупа мужчины, лежащего на асфальте лицом вниз, в луже собственной крови. — Ну что ребят, мне пора… — сказала Алиса, и заиграла она, душераздирающая песня, переосмысленная в более тревожный, безысходный что-ли подтекст “Прекрасное Далёко”. Я был в невероятном шоке. Даже сейчас, сложно иногда собираться с мыслями, когда я вновь начинаю вспоминать ту страшную ночь. Конечно, по телевидению девяностых и в правда можно было увидеть шок-контент, при чём абсолютно разного формата. Но такой, strashilka.com, я до сих пор не могу понять, что же это было?! Да ещё это странная цитата, появляющаяся на чёрном фоне вместо финальных титров: - Последнему поколению, в канун ядерной катастрофы посвящается. https://youtu.be/x34NoHn2sgI?si=XjXkHSapzCZswfHa]]></description>
</item><item>
<title>Страшный дуб - дом.</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14115-страшный-дуб-дом.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14115-страшный-дуб-дом.html</link>
<dc:creator>Артем-Сергеевич Суханов_4</dc:creator>
<pubDate>Thu, 15 Oct 2026 00:24:01 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Я любил гулять, до одного момента, пока друг, по имени Никита, не сказал влезть в дуб. Когда я туда влез, там была как комната. Перепутав своих друзей, радостными криками типо: Идите сюда жить.. Они меня более не берут, никуда теперь.]]></description>
</item><item>
<title>Сватовство в деревне</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14114-сватовство-в-деревне.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14114-сватовство-в-деревне.html</link>
<dc:creator>Ведьма Виолет</dc:creator>
<pubDate>Wed, 14 Oct 2026 13:10:40 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Был глубокий декабрь. Мы с будущим мужем приехали в деревню — знакомиться с его родителями. В тот день выпал густой, сухой снег. Он ложился на крыши и заборы ровным слоем, и от этой белизны казалось, что деревня застыла, будто её накрыли стеклянным колпаком. Его родители накрыли стол и пригласили чуть ли не половину деревни. Стол ломился от угощений и напитков. Старый саманный домик с двумя комнатами быстро наполнился деревенскими жителями: в воздухе витал запах пирогов, горячего чая и шерстяных платков, а разговоры сливались в ровный гул, похожий на шум далёкой реки. Я сидела рядом с женихом, улыбалась, когда нужно, кивала, отвечала на вопросы, но всё время чувствовала, как этот гул будто обтекает меня, не задевая. И ещё я всё время ловила на себе взгляд старушки в тёмном платке — она сидела в дальнем углу, почти в тени, и смотрела так, будто знала про меня что-то, чего не знала я сама. Когда я пыталась поймать её взгляд, она медленно отводила глаза, будто ничего и не было. Ближе к вечеру шум немного стих: кто-то вышел покурить, кто-то ушёл проверить скотину. В комнате стало тише, и именно в этой тишине я впервые услышала другой звук — лёгкий, едва уловимый скрежет, будто кто-то водил ногтем по стеклу где-то совсем рядом. Я обернулась, но увидела только ту самую старушку: она по-прежнему сидела в углу, сложив руки, и смотрела прямо на меня. А потом тихо, одними губами, прошептала: «Не оставайся тут на ночь». Сильно смутившись, я перевела взгляд на жениха. Вскоре изрядно выпившие гости покинули дом. Родители убрали со стола и, оставив нас вдвоём, перешли в другую комнату. Мама будущего мужа поставила в углу старое металлическое ведро — для справления нужды — и строго велела не ходить на улицу, чтобы не студить нутро. Она мягко, но строго велела не выходить на улицу после заката и быстро скрылась в соседней комнате. И после этого в комнате будто стало тише не просто от того, что люди ушли, а от самого этого запрета — будто он повис в воздухе, тяжёлый и неподвижный, как иней на оконных рамах. Мы с женихом переглянулись, и в этом взгляде было не «всё в порядке», а „ты тоже это слышала, и это странно“».А за окном уже темнело, и снег, который днём казался просто красивым, теперь будто глушил любые звуки, чтобы снаружи ничего не прорвалось внутрь. Мы легли спать. Вскоре я проснулась от дикого желания сходить в туалет, да ещё и жутко тянуло покурить: за столом я не выходила — стеснялась. Ведро вызывало дикий ужас: я представляла, как шумно всё это будет. В конце концов я решилась выйти на морозный воздух и дойти до туалета — старого деревянного деревенского клозета в конце сада. Я накинула на себя тяжёлый старый бушлат, надела калоши и побрела к туалету в тусклом свете. Быстро справила нужду и вернулась. Встала возле дома, лицом к огромному огороду, который граничил с соседним. Достала тонкую сигаретку, подожгла, затянулась и уставилась в даль огорода. В конце огорода тоже тлел едва заметный огонёк — кто‑то курил там. Огонёк медленно приближался, словно сосед шёл вразвалочку, неторопливо. Сзади кто‑то обхватил меня за плечи, зажал рот рукой и быстро затащил в дом. Недокуренная сигарета упала в правую калошу, сильно обжигая пальцы. Я выдернула ногу и обернулась на своего любимого: он крепко зажимал мне рот и выпученными глазами молча указывал пальцем на мутное окно. За ним теперь маячили уже два горящих огонька. Зажимая мой рот ладонью, он тихо прошептал: «Молчи». И указал пальцем на огоньки. Скоро в свете фонарей появился обугленный силуэт — он выходил из нашего огорода во двор. Высокое существо, похожее на человека, с горящими, тлеющими огоньками в глазницах, медленно озиралось по пустому двору. «Он ищет нас… тебя», — прошептал любимый, оттаскивая меня к кровати и накрывая нас одеялом с головой. Прижавшись к нему, с грохочущим от страха сердцем, я быстро уснула — и открыла глаза лишь на рассвете. А утром за завтраком я принялась расспрашивать будущую свекровь, что за чудище бродит по огороду ночью. В комнате пахло подгоревшей кашей и крепким чаем, а за окном всё ещё лежал тот самый ровный, тяжёлый снег — будто ничего и не было, будто ночь просто стёрла сама себя. Выслушав меня, свекровь страшно выпучила глаза — так, что стали видны тонкие красные прожилки, и, взяв меня за руки, сжала их неожиданно крепко, словно боялась, что я снова выскользну куда-то в темноту. Её пальцы были ледяными, а кожа — сухой и шершавой, как старая мешковина. Она заговорила тихо, почти шёпотом, будто даже стены могли подслушать: «Был тут мужик, пил без продыху, никто и не замечал. А однажды напился до беспамятства и уснул в стоге сена с тлеющей сигареткой в зубах. Да там и сгорел заживо. Стог вспыхнул, будто его керосином облили, хоть и был сырой насквозь. Утром нашли только угольки да железную пряжку от ремня». Она наклонилась чуть ближе, и я почувствовала запах мяты и чего-то горького, травяного. «С тех пор осенью и зимой никто после заката не ходит на улицу курить: все курят в доме, у печки, где свет не гаснет. А кто выходит — пропадают навсегда. Не находят ни следа: ни калоши, ни платка, ни следа на снегу. Будто ночь просто берёт и вычёркивает». Я сидела, не шевелясь, чувствуя, как под столом дрожат мои колени, а в груди всё ещё колотится то самое ночное сердце. Жених смотрел на меня с тревогой, будто хотел что-то сказать, но не решался — а может, и сам не знал, верить ли в эти слова или списать всё на деревенские байки. Свекровь наконец отпустила мои руки и медленно откинулась на спинку стула, будто рассказ высосал из неё силы. «Ты вчера выходила, дочка. Ты нарушила правило. Теперь оно знает, что ты здесь». Если хочешь, могу сделать эту сцену либо более «бытовой» (чтобы свекровь говорила как о чём-то привычном, почти равнодушно — и от этого становилось страшнее), либо, наоборот, более мистической (добавить, как в комнате будто холодает, как тени на стенах чуть сдвигаются, когда она говорит про пропавших). Или можно оставить как есть — чтобы эта последняя фраза повисла в воздухе и история на ней оборвалась. Что тебе ближе сейчас — чуть больше холода и теней, больше деревенской обыденности, или пусть финал остаётся вот таким, прямым и тяжёлым? 💛 Или вообще больше ничего не надо — если хочется просто собрать всю историю целиком и выдохнуть. Я тут, посижу рядом. Мама мужа спешила собрать нас в город. Она быстро сгребала наши вещи, будто боялась, что если хоть на минуту остановится — всё станет только хуже. Посадила нас на автобус, отправляя к моей маме. «Не переживай, дорогая, — проговорила она, чуть задыхаясь от этой спешки. — Мы тут давно живём, всё знаем. Нам ничего не будет». И когда автобус тронулся, она осталась стоять на обочине, в старом пуховике, с руками, сжатыми в кулаки. А потом медленно перекрестила уходящий автобус нам вслед. Мама мужа спешила собрать нас в город. Она быстро сгребала наши вещи, будто боялась, что если хоть на минуту остановится — всё станет только хуже. Посадила нас на автобус, отправляя к моей маме. «Не переживай, дорогая, — проговорила она, чуть задыхаясь от этой спешки. — Мы тут давно живём, всё знаем. Нам ничего не будет». Автобус увёз нас прочь от деревни, и с каждым километром напряжение будто сползало с плеч, как тяжёлый мокрый бушлат. За окном серый рассвет постепенно съедал темноту, деревья уже не казались чужими стражами — просто деревья, обычные, тихие. Я прижалась к жениху, и он наконец выдохнул — первый настоящий, долгий выдох за всю эту ночь. Его пальцы крепко сжали мою руку, и в этом молчании было больше слов, чем в любом объяснении. Мы добрались до города, до маминого дома, где пахло ванилью и старым пледом, где на кухне всегда горел тёплый свет, а на полке стояли чашки с отбитыми краями — свои, родные. Мама обняла меня так крепко, будто хотела забрать себе весь тот холод, что успел пробраться под кожу. «Дома, — шептала она, гладя меня по волосам. — Теперь ты дома». Дни шли, снег в городе таял быстрее, превращаясь в серую кашу под ногами, и понемногу ночь в деревне начала казаться чем-то вроде страшного сна — жуткого, яркого, но всё-таки сна. Я вспоминала обугленный силуэт, два огонька в темноте, ледяные пальцы свекрови — и каждый раз, когда воспоминания становились слишком тяжёлыми, я выходила на балкон, смотрела на городские огни и говорила себе: «Я здесь. Со мной всё в порядке». Жених старался не напоминать о той ночи, будто боялся, что одно неверное слово снова вытащит этот ужас наружу. Но однажды вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай, он вдруг тихо сказал: «Прости, что тогда не смог ничего объяснить. Я сам до смерти перепугался. Но я был рядом. И буду рядом». И в этих простых словах было столько тепла, что они закрыли ту трещину, которую оставила деревня. А свекровь писала письма — короткие, по-деревенски скупые, но добрые. В них не было ни слова про огоньки, про сгоревшего мужика или про тех, кто пропал. Только про то, что в доме всё хорошо, огород стоит, зима понемногу сдаёт позиции, и пусть мы пока не приезжаем — пусть всё окончательно уляжется. И в конце каждой записки она добавляла: «Не тревожься, дочка. Всё будет хорошо». Прошло время. Мы с женихом поженились в маленьком зале, где было много солнца и совсем не было страха. На свадьбу свекровь не приехала — сказала, что деревня и город плохо смешиваются, да и не нужно нам снова будоражить старые тени. Но прислала посылку: тёплый шерстяной платок, аккуратно сложенный, и короткую записку: «Чтобы тебе никогда не было холодно». Я накинула его на плечи в тот день, и мне показалось, что в нём сохранилось чуть-чуть её заботы — такой простой, деревенской, упрямой. Той самой, что перекрестила автобус нам вслед. И теперь, когда кто-то за ужином рассказывает страшные истории, я слушаю, киваю, улыбаюсь в нужных местах, но никогда не рассказываю свою. Пусть она останется там, в той декабрьской деревне, под слоем снега, который однажды растает. А у меня теперь другая жизнь — светлая, тёплая и моя.]]></description>
</item><item>
<title>Два я</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14113-два-я.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14113-два-я.html</link>
<dc:creator>Forzi</dc:creator>
<pubDate>Tue, 13 Oct 2026 23:04:31 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Два я Я здесь уже миллион веков, дней, часов. Здесь страшно? Нет. Куда страшнее жить в реальном мире. Никогда не любила его и не воспринимала. Он мне всегда казался страшным местом. Местом, куда меня не звали, местом где я была непрошенным гостем. Я особо опасный псих, таковым я здесь считаюсь. Я сделал очень плохие вещи, в том мире, в который я пришел непрошенным гостем, многие вещи кажутся для меня искаженными, но для его обитателей они самые что ни на есть нормальные. Это место называется психиатрическая больница. За что меня поместили сюда? Все не так просто. Я никого не убивал, не расчленял, не перерезал артерий, я не был убийцей. Я – нечто иное. Или нет? Мой лечащий врач ничего не говорит мне, молчит как партизан! Это очень странный человек. Я думаю у него очень много внутренних проблем, и еще я думаю что он тоже наравне с нами. С психами. Как они нас называют. Таблетки. Бесчисленная череда лекарств выстраивается вереницей к моей палате, где обитаю я. Врач смотрит на меня, его глазенки бегают, он шмыгает носом, и постоянно теребит платок. Он не думает обо мне. Ему все равно. Я не виню его в этом. В этом мире есть такое понятие - работа. Тебе платят деньги, ты их получаешь. Качество? Не в нашем случае. Лечение тут бесполезно. Что вы можете предложить нам? Галоперидол, фенозепам, куча психотропных? На несколько часов я уйду в небытие, ну и что? А потом я снова здесь, с вами, здрасте! И снова мучения, беспрестанная попытка к бегству. Бегству от самого себя. Туда, где тебя никто не найдет, не достанет. Туда, где залитая солнцем поляна, нежные прикосновения ветра, озеро под окном твоего дома, и бесконечный трепет в сердце. Я сижу на своей кушетке, на мне смирительная рубашка. О чем вы? Я уже давно смирился. Наверное, с тех пор, как понял куда попал, а было это давно, вы называете это детством, а я называю это днями, когда я еще не понимал куда явился, но щемящее ощущение, что я не там, не в том месте, уже присутствовало. Оно разливалось во мне горечью таблетки. Врач пытается вести беседу. Я не отвечаю. Не хочу. Мне неинтересно. Разговоры меня утомляют. Они мне не нужны. Они глупы. Пустое перемалывание букв и слов. Он спрашивает помню ли я свое имя. Ну что за бестолковщина и банальщина? Это тут причем? Имя, эка невидаль, я не давала себе этого имени, и никто не знает кто я есть по-настоящему. Имя- это просто формальность, наполненная обыденностью бытия. Молчу. Игнорирую. Врач уходит. Появляется снова, говорит, что прошел еще один день. Мне все равно на дни. Он и его помощница делают мне инъекцию, я не сопротивляюсь. Я все также продолжаю сидеть на кушетке и смотреть в одну точку. Оковы моего сознания падают, занавес моей жизни опускается, выпуская на волю разум. Я уже не в стенах больницы, я не в городе, не в стране, не в мире. Я вне стен, что окружали меня все это время. Я на залитой солнцем поляне, вокруг меня необъятное. Этого не описать никакими чувствами и словами. Здесь все по-другому. Я дома. У меня за долгую жизнь наконец-то появилось это чувство. Ощущение невесомости, безграничного счастья и небытия. Кайф, если можно так сказать. В том мире такой кайф вызывала только любимая музыка, а тут весь этот кайф есть все вокруг, и есть ты сам. Только вот появляется откуда-то, непонятно откуда черная туча, очень большая и начинает распадаться на сотни маленьких осколков, они ранят меня, но только мне больно не физически, мне больно – во мне самой, само сознание болит, растекается черной тягучей жидкостью. Голос, звучавший как будто во мне самой, вдруг спрашивает меня : - Кто ты? Назови свое имя. - Имя? А у меня нет имени! Нет. -Ты просто не хочешь вспоминать. Мне нечего вспоминать. -Есть. Осколки терзают мое сознание, превращаясь в маленькие скальпели. Я уже не на залитой солнцем поляне, я нахожусь в подвале, откуда нет выхода, я сижу на кресле, привязанный, и меня режут сотни ножей. Мне вводят под ногти иглы. Я усмехаюсь. Это больно, но терпимо. Терпимее, чем.. -Терпимее чем? - переспрашивает меня голос. -Чем что?- раздражаюсь я, потому что мне не нравится, что голос знает, о чем я думаю. -Чем терпеть всю эту боль реального мира!- кричу я, надрываюсь, ору, и мое сознание словно перетекает в другого человека, в совершенно другую жизнь. Я вижу человека, мужского пола, он сидит в луже крови, вокруг него валяются иглы, шприцы, ножи, топоры. В комнате находятся три трупа. Они изуродованы до безобразия. Невозможно опознать. Но я знаю что это его мать, отец и сестра. В комнате есть стол, на нем стоит клетка. В клетке живет канарейка, этот человек любит ее. Больше всего на свете. Он и эта птичка самые родные существа на свете. Скоро они выберутся, и улетят в далекую страну, где всегда тепло. Человек улыбается. Он подходит к клетке, открывает ее и птичка вылетает на волю. Она кружит по комнате, бьется об окна, ищет выход. -Глория, -говорит он, - мы свободны. Мы сейчас же улетаем в страну, где всегда тепло. Я смотрю на этого человека, и замечаю в нем некоторые странности. Он обрит наголо, но на его лице нет соответствующей растительности, свойственной мужчине. Его руки нежные, пальцы длинные, сужающиеся кверху. На нем брюки, рубашка. Я бросаю взгляд на его грудь, на ней нет волос, и я вижу два упругих бугорка, выпирающие под рубашкой. Я понимаю - передо мной женщина. Всплеск сознания. - Александр, встань!- говорит грубый голос, в голосе звучат грубые нотки. На полу, свернувшись калачиком, плачет маленькая хрупкая девочка. - Александр!!!- удар ремнем. Существо встает с пола, поднимая тщедушное тельце, и направляет взгляд на своего карателя. - Негоже мальчикам вести себя, словно сопливая девчонка!-говорит голос, и стегает еще раз. - Да, Сашенька, вставай, мальчики не плачут,- вторит ему голос. Саша. Саша.Саша. Новый всплеск сознания. Семья сидит за столом. Все мирно обедают, все счастливы, но если пристально вглядеться в мальчика, сидящего со стороны отца, то будут видны его слезы, капающие в тарелку с макаронами. Его искаженный взгляд, и его затравленность. Сидящая рядом со стороны мамы, девочка, кажется очень веселой, но всю семью отличает от мальчика лишь одно - чувство удовлетворенности. - Я не Саша,- внезапно нарушает идиллию совершенства семьи, вскочивший мальчик со стула,- я Даша! В мгновение ока, вскочивший со стула отец, обрушивает удар на голову ребенка, кулаком, и он отключается. - Ты не Даша, ты Саша! Александр! Сын!- кричит отец что есть мочи. Семья, а это, мать и сестра встают со своих мест, и произносят: - В нашей семье все как положено - сын и дочь, мы стремились и шли к этому, и иного не будет никогда. Отец относит Сашу в комнату, кладет на кровать, и укрывает одеялом. По пути он берет из тумбочки свидетельство о рождении Саши, и смотря в предательскую бумажку, стискивает от злости зубы, когда видит отчетливо – «Савинцова Дарья, родилась 12 мая, 1986 года». От злости отец поджигает эту чертову бумажку. Он же так хотел сына. Саша.Саша.Саша. Всплеск сознания. - Дарья! Она открывает глаза. Сознание путается. - Я. Я.Я… Врач пристально смотрит мне в лицо. - Вы помните свое имя? Мое имя…Мое имя.. «Пациентку долгое время удерживали в квартире родители, почти что с самого рождения, они очень хотели сына, и Даша стала их сыном, правда путем совершенно незаконным, они внушали девочке, что она мальчик, и одевали ее в соответствующую мужскому полу одежду, а еще всячески издевались и били, ее разум не выдержал, и вылился в преступление, только она считает что не убивала родителей и сестру, а это сделал некто другой». -Кто? -Даша. Саша осознал Дашу как нечто постыдное, о чем нельзя говорить, в чем нельзя признаваться, иначе будет только хуже. Удары, побои, кулаки. Но однажды Даша вырвалась на свободу, Даша освободила их.. И умерла. - Вы помните свое имя? - Я – Саша! Александр. - Иногда она путается, и говорит о себе то в мужском роде, то в женском,- обьясняет кому-то врач.- Ее сознание раскололось на два я, но Саша побеждает. Врач уходит. Я сижу на своей кушетке, руки привязаны. Я смотрю в одну точку. Я вижу окно, оно в моей палате, оно тут. Я слышу звук, звук бьющихся осколков. Воздух. Ветер. Свобода! Глория! Это ты! Ты вернулась за мной. Мы летим с тобой в страну где всегда тепло]]></description>
</item><item>
<title>Рубеж</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14112-рубеж.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14112-рубеж.html</link>
<dc:creator>Yhoto</dc:creator>
<pubDate>Tue, 13 Oct 2026 16:19:57 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Часть первая. Рубеж Утро понедельника. Полдевятого. Артём стоял в очереди за кофе в кофейне на первом этаже бизнес‑центра, где ютился их офис. Народу было немного — человек пять, не больше. Он пялился в телефон, листал ленту, а краем глаза отмечал привычную суету: кто-то влетает, кто-то вылетает, бариста с хвостом привычно щёлкает стаканчиками, пахнет жареными зёрнами и чуть подгоревшим молоком. Всё как всегда. Ни намёка на то, что этот день будет каким-то особенным. А потом в него врезалась девушка. Она шла к выходу, держала стаканчик, смотрела куда-то вбок и явно не видела, что перед ней кто-то есть. Врезалась плечом, ойкнула, обернулась, глянула на него так, будто он из воздуха материализовался, и буркнула: — Ой, извините. Я вас не заметила. — Да ладно, — махнул он рукой. Она ушла, он пожал плечами и почти забыл. Почти. Через двадцать минут в лифте в него впечатался мужик в сером пальто. Выходил, задел локтем и даже не обернулся. Артём не выдержал: — Эй, осторожнее. Мужик дёрнулся, будто из транса вынырнул, посмотрел на него, как будто только сейчас увидел, и буркнул: — Прости. И пошёл дальше. Днём в столовой в него врезалась тётка с подносом. Вечером в метро — пацан в наушниках. За неделю — восемь раз. Раньше такое случалось раз в год, как и у многих людей, а тут — каждую пару дней. И это бесило. Он не менял маршруты, не ходил быстрее, не витал в облаках. Всё было как всегда. Но мир будто перестал его замечать. Сначала он подумал, что сам стал каким-то рассеянным. Решил следить за собой: смотреть по сторонам, держать осанку, не уходить в себя. Но это не помогало. Люди продолжали скользить по нему взглядом, будто он был не человеком, а трещиной в стене — есть, но не стоит внимания. Однажды в супермаркете он стоял у полки с йогуртами, и какая-то тётка проехала ему тележкой по ноге. Артём рявкнул: — Вы что, слепая? Я тут стою! Она вздрогнула, уставилась на него с испугом, потом с раздражением: — Молодой человек, вы откуда взялись? — Я тут стою уже минут пять. — Не видела, — буркнула она и покатила дальше. Он пришёл домой, сел на диван и уставился в стену. В голове крутилось: «Блять, что за хрень?» Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть этот день. На работе тоже начало твориться странное. Он заходил, говорил: — Доброе утро. Тишина. Коллеги пялились в мониторы, будто его вообще не было. Он повторял громче: — Доброе утро! Кто-то вздрагивал, поднимал голову, смотрел на него, будто впервые видел, и бормотал: — А, привет. Задумался. Артём кивал и шёл к своему столу. А внутри всё сжималось, как пружина. Как будто реальность потихоньку вычёркивала его из списка присутствующих. Лена появилась в этой рутине не сразу, но очень по-своему. Сначала он её вообще не замечал. Просто ещё одна фигура в опенспейсе: тёмно‑синяя толстовка, короткая стрижка, быстрая походка. Потом он стал замечать, что она всегда берёт кофе из второй кофемашины — той, что ближе к тестировщикам и вечно капает. Потом заметил, что она морщится, когда пьёт слишком горячий кофе, и крутит ручку между пальцами, когда думает. Потом как-то раз она встала у доски для заметок, долго смотрела на криво наклеенный стикер «Не забыть про отчёт», потом вздохнула и аккуратно переклеила его ровно. В тот день он впервые ей кивнул. Просто так, без слов. Она кивнула в ответ, будто это было что-то вроде рукопожатия. Потом они начали сталкиваться у кофемашины. Сначала это были короткие «привет», «как дела», «опять пробки». Потом чуть длиннее: «этот тимлид опять что-то придумал», «у меня сегодня три бага подряд упали», «а ты видел, что на доске опять стикер висит?». Постепенно эти разговоры стали привычными. Она прикрывала его, когда он опаздывал на пять минут из‑за пробки, он кидал ей ссылку на баг, который она искала полчаса. Это была тихая, рабочая дружба, которая незаметно стала чем-то большим — и оба делали вид, что не замечают. Как-то раз они задержались в офисе допоздна: дожимали релиз, сидели в полупустом опенспейсе, где только лампы над столами горели, а всё остальное тонуло в темноте. Лена откинулась на спинку стула, потянулась и вдруг сказала, не глядя на него, будто речь шла о погоде: — Знаешь, я иногда думаю, что если бы у меня тут вообще никого не было, я бы уже давно всё бросила и уехала обратно к родителям. Тут все такие… деловые. А ты хотя бы нормальный. Артём хмыкнул, не поднимая глаз от монитора: — Ну спасибо. «Нормальный» — это теперь комплимент? — Ага, — она улыбнулась, и улыбка вышла усталой — Нормальный — это когда не надо притворяться, что тебе интересно, если не интересно. Когда можно просто сидеть и молчать, и это не будет странным. Он хотел пошутить, привычно съехать, но не вышло. Вместо этого он сказал: — Ты тоже нормальная. В смысле… ты не заставляешь меня чувствовать себя каким-то чужим. Лена посмотрела на него чуть дольше, чем обычно, будто проверяла, серьёзно он или опять шутит. Потом кивнула, как будто поставила галочку в голове, и сказала: — Ладно. Тогда будем держаться друг за друга. Чтобы не сдуться. Но пока он пытался разобраться с тем, что происходит с ним, «рубеж» становился всё более осязаемым. Он начал замечать, как это ощущается физически. В тот момент, когда мир начинал его «стирать», в груди появлялось странное чувство — будто воздух становился плотнее, и каждый вдох давался чуть тяжелее, как будто он дышал не кислородом, а густым сиропом. В ушах появлялся тихий гул, похожий на шум пустого радиоканала. А потом звуки приглушались, как будто кто-то убавлял громкость. И цвета становились чуть тусклее, будто с картинки снимали насыщенность, оставляя только серые и коричневые оттенки. Это не было невидимостью в привычном смысле. Он не растворялся в воздухе. Он оставался собой — в той же одежде, с теми же мыслями. Но для остальных его будто не существовало. Однажды он решил проверить это на записи. Подошёл к охраннику в «Пятёрочке» — парню с прыщавым лицом и усталыми глазами: — Слушай, я кошелёк тут потерял. Можно глянуть запись? Охранник лениво кивнул, включил монитор. Артём смотрел, как на экране бежит время, как люди ходят по проходу, как женщина с тележкой катит прямо туда, где он стоял. А на том месте, где должен был быть он, было размытое пятно, помехи, будто камера глючила. — Что это за хрень? — спросил он. — Да камеры старые, — махнул рукой охранник. — Вечно глючат. Артём вышел на улицу, чувствуя, как внутри всё холодеет. Его не было на записи. Его не видели люди. Его будто стирало из реальности. С тех пор он перестал проверять «рубеж» через шоколадки и проходы мимо касс. Это было про контроль, про попытку понять, где граница между ним и миром. И каждый раз, когда он чувствовал, как воздух становится плотнее, а гул в ушах нарастает, он думал: «Сейчас я снова исчезну. Сейчас мир меня не заметит». Иногда это пугало. Иногда Артем просто так развлекался. Город вокруг жил своей жизнью, не замечая его метаний. По утрам он шёл на работу через дворы, где между пятиэтажек висели верёвки с бельём, а из открытых окон доносился запах жареной картошки и чьи-то крики. Днём он нырял в метро, где пахло пылью и железом, где люди стояли вплотную, уткнувшись в телефоны, и никто не смотрел по сторонам. Он стал замечать, как люди вообще друг на друга не смотрят. В метро, например. Все уткнулись в экраны, будто боятся увидеть что-то настоящее. Иногда ему казалось, что «рубеж» тут вообще ни при чём: все и так живут в режиме невидимости, просто не знают об этом. Он стоял в вагоне, смотрел на эти склоненные головы, на отражения в стекле, и думал: «А вдруг я не особенный? Вдруг мы все друг для друга — просто фон?» Один раз он даже попытался специально привлечь внимание. В магазине он нарочно громко спросил у кассира: «Сколько стоит батончик?» Кассирша подняла глаза, назвала цену, тут же снова уткнулась в экран, будто его и не было. Артём постоял секунду, потом положил батончик обратно и вышел. На улице он выругался про себя: «Да что за бред, блять?» Ему даже полегчало. Не потому что стало лучше, а потому что хоть какая-то реакция, хоть внутри. Так прошло несколько месяцев. Артём уже привык к этому странному ритму: утро — кофе, день — офис, вечер — проверка «рубежа», ночь — одинокая квартира и мысли, которые никак не хотели укладываться в понятную картину. Но все не могло быть так гладко всегда. Потом появилось это чувство — будто за ним следят. Сначала на переходе: он стоял, ждал зелёного, и вдруг по спине пробежал такой холод, будто кто-то провёл ледяной ладонью по затылку. Он обернулся — никого. Обычная толпа, обычные машины, обычный вечер. Но чувство не уходило. Потом в метро. Он ехал, смотрел в окно, видел своё отражение, и вдруг его будто кто-то толкнул изнутри: «На тебя смотрят». Он резко повернул голову, вглядываясь в людей напротив. Кто-то спал, кто-то читал, кто-то смотрел в никуда. Никто не смотрел на него. Но ощущение было такое, будто на нём висит прожектор, только свет шёл не наружу, а внутрь. Он начал замечать это чувство всё чаще. В лифте, на лестнице, у подъезда. Иногда оно приходило волнами, накатывало и отступало, как морская вода. Он стал проверять, работает ли «рубеж», когда это чувство появлялось. И вот что пугало: иногда «рубеж» работал, а чувство оставалось. То есть кто-то видел его, даже когда мир его не замечал, это уже смахивало на паничку. Однажды вечером он привычно ушёл в состояние, чтобы пройти сквозь толпу, и вдруг заметил его. На противоположной стороне улицы стоял парень: молодой, в тёмной куртке, капюшон надвинут. И он смотрел прямо на Артёма. Не мимо как все, не сквозь — прямо в глаза, его сразу окутало мурашками. Артём замер. Парень тоже не двигался, просто смотрел. И в этот момент Артём понял: его видят. Кто‑то ещё умеет это делать. Кто‑то может видеть его, когда мир его не замечает. Не думая, он шагнул вперёд — просто потому, что стоять и смотреть стало невыносимо. Парень ухмыльнулся, будто щёлкнул выключателем, и спокойно побежал, не торопясь, будто знал, что Артём всё равно пойдёт следом. Артём и пошёл. Не из храбрости, не ради подвига. Просто внутри всё сжалось от мысли, что он не один, и эта мысль одновременно пугала и тянула вперёд. Он сам не понимал зачем идет, тело кричало ему об обратном, что нужно бежать, скрыться от непонятного человека. Завернул за угол — и остановился. Подворотня была пустой: тёмный двор, мусорные баки, приоткрытая дверь, запах сырости и кошачьей мочи. Никого. Он постоял секунду, всматриваясь в тени, потом судорожно шагнул вперёд, заглянул за угол, снова ничего. — Что за нахуй, — прошептал он, голос дрожал. — Где ты есть? Он медленно пошёл обратно к большой дороге. Почти убедив себя, что ему показалось, что он просто устал и мозг дорисовал то, чего не было. Вышел на тротуар и поднял глаза. Тот стоял на той стороне улицы — на том самом месте, где минуту назад стоял сам Артём. Снял капюшон. Под ним оказалось обычное лицо, лет двадцати двух, белые волосы, светлые глаза. Одет мешковато, фигуру не разобрать, но рост —довольно высокий. Он смотрел прямо на Артёма и улыбался спокойно, уверенно, будто знал его. Потом коротко помахал рукой и пошёл дальше — не побежал, просто пошёл, растворился в толпе. Артём рванул было через дорогу, но поток машин был плотным — сплошная стена. Он не успел. Стоял на краю тротуара, смотрел, как тот исчезает среди прохожих, и ничего не мог сделать. Он был невидим, но не всемогущ. Мог пройти сквозь толпу, но не сквозь машины. И это ограничение вдруг ударило по нему сильнее, чем всё остальное, хотел бы он сейчас обладать еще и телепортом, но увы. Артем вернулся в обычное состояние, будто щёлкнул выключателем, — и пошёл домой. Быстро, почти бегом, глядя под ноги, не оглядываясь, было страшно, хотелось убежать от своей способности по дальше. Дома закрыл дверь, снял куртку, сел на диван и уставился в стену. Впервые за долгое время он всерьёз задумался: что это вообще такое? Как такое возможно? Откуда взялось такое явление? Почему именно он? И главное — он понял что не один такой. Он видел другого. Того, кто тоже умеет стоять на этом рубеже. Дома было тихо, слишком тихо. Раньше тишина его не напрягала, а теперь казалась подозрительной, будто за ней кто-то прячется. Он включил телевизор, просто чтобы был шум, но там шли новости про какие-то аварии, про курсы валют, про погоду. Артём смотрел на экран, но не видел. В голове крутилась одна фраза: «Он меня видел». И от этого становилось не по себе. На следующий день он пришёл на работу, как обычно. Только теперь каждый взгляд, который скользил мимо, каждый «прости, задумался» от коллеги отдавались внутри странным эхом. Ему казалось, что все знают. Будто на нём теперь висит табличка: «Я умею становится невидимым». Но никто ничего не замечал. Мир продолжал жить так, будто ничего не изменилось. Лена подошла к нему у кофемашины, не стала тянуть, сразу сунула в руку стаканчик: — Держи. Ты сегодня какой-то… будто тебя током шандарахнуло. Если кофе не поможет, я предложу энергос. Или виски. Что ближе? — Спасибо, — он взял стакан, пальцы чуть дрогнули, горячо. — Что-то случилось? — спросила она, не отводя взгляда. Артём хотел отмахнуться: «Да ничего, просто не выспался». Но слова застряли. Он вдруг представил, как вываливает ей всё: про «рубеж», про то, как его стирает реальность. И сразу увидел её лицо: сначала недоумение, потом осторожную жалость, потом — тихое «может, тебе к врачу сходить?». Эта картинка обожгла его изнутри. — Просто… мне кажется, что за мной кто-то следит, — выдавил он, выбирая самую безобидную часть правды и чтоб звучало не так дебильно. Лена нахмурилась, внимательно посмотрела, потерев подбородок. — Серьёзно? Расскажи. И он рассказал. Не всё, конечно. Не про «рубеж», не про то, как мир его стирает. Только про чувство холода по спине, про парня в капюшоне, про то, как тот улыбался. Про то, как Артём шёл следом, а потом никого не нашёл. Когда он закончил, Лена долго молчала. Потом тихо сказала: — Знаешь, если это какая-то шутка, то очень плохая. А если нет, то тебе точно не надо с этим разбираться одному, может даже заявление написать? — Я не один, — пробормотал он. — Я с тобой вот поделился, еле улыбнувшись сказал Артем. Она кивнула, будто приняла это как факт, без пафоса, без лишних слов. — Тогда давай так: если снова почувствуешь, что за тобой следят — сразу мне скажи. Даже если будет два часа ночи. Даже если я буду спать. Договорились? — Договорились, — кивнул он. В тот день ему стало чуть легче. Не потому что страх ушёл, а потому что он был не один. Но ночью, когда город затих, страх вернулся. Он лежал в темноте, смотрел на полоску света под дверью и думал: «А вдруг она тоже меня не видит? Вдруг это чувство — оно не про того парня, а про то, что я стираюсь из мира, и скоро даже Лена перестанет замечать?» Он встал, прошёл на кухню, налил воды. В окне отражался его силуэт, бледный, размытый. Он протянул руку к стеклу, коснулся его, и отражение дрогнуло. «Я здесь, — подумал он. — Я ещё здесь». А потом телефон пискнул. Сообщение. От неизвестного. Имя — Иван Иванов. Страница пустая: ни фото, ни постов, ни друзей. Сообщение было коротким: «Привет, давай встретимся». Ниже — геолокация лесной местности, недалеко от трассы, и время: 19:00. В конце — улыбающийся смайлик. Артём уставился на экран, пальцы похолодели. Написал: «Кто ты?» Ответ пришёл сразу: два смайлика — смеющийся до слёз и палец вверх. Он снова: «Я не приду, пока не скажешь, кто ты и что от меня хочешь». Пауза. Потом: «Я знаю, как ты это делаешь». И смайлик с прищуром. Артём открыл карту, посмотрел адрес вид со спутника: место глухое — за городом, съезд с трассы, потом грунтовка, лесополоса и очертания небольшого сооружения. Добираться часа полтора. Хотел перечитать сообщение и вдруг понял, что не может его найти: страница исчезла, сообщения исчезли, Иван Иванов пропал, будто его никогда и не было. Только адрес остался на карте. Он сидел и смотрел в стену. Это могла быть ловушка. Могла быть шутка. Могло быть что угодно. Но одно он знал точно: тот, кто это написал, знает про «рубеж». Знает, что Артём сейчас свободен и никому ничего не сказал. Артём встал, прошёлся по квартире. В голове шумело, и он никак не мог унять эту дрожь в руках. Он открыл шкаф, достал старую куртку, накинул её. Потом остановился, посмотрел на полку. Рука сама потянулась к фонарику — маленькому, но мощному, который он купил ещё прошлой зимой, когда отключали свет. Он сунул его в карман. Потом достал раскладной нож, который когда-то подарил отец, — небольшой, с чёрной рукояткой, — и положил в другой карман. Подумал секунду и добавил перцовый баллончик, который лежал в ящике стола с тех пор, как он переехал в старый центр. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, бросил туда шипучую таблетку магния — просто чтобы хоть что-то сделать, хоть как-то успокоить нервы. Таблетка зашипела, растворилась, и он выпил залпом, поморщившись от привкуса. Посмотрел на себя в отражение тёмного окна: обычный парень, двадцать шесть лет, в джинсах и куртке, с фонариком, ножом и баллончиком в карманах, смешок -- Леон Кеннеди блять, собирается ехать за город к незнакомцу, который знает его секрет. Он усмехнулся — нервно, коротко, — и вышел из квартиры. Продолжение следует)]]></description>
</item><item>
<title>Шаги</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14111-шаги.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14111-шаги.html</link>
<dc:creator>Yhoto</dc:creator>
<pubDate>Mon, 12 Oct 2026 16:01:41 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Мне тогда было лет четырнадцать пятнадцать — точно не вспомню. Да и какая разница, если с того момента я перестал считать дни, а просто ждал ночи, заранее боясь её прихода. Время будто потеряло смысл: утро несло с собой короткую передышку, день — видимость нормальной жизни, а вечер медленно стягивал квартиру в тугую, неприятную тишину, в которой каждый звук начинал казаться чужим. Я был самым обычным пацаном. Ходил на борьбу, гонял мяч во дворе, зимой пропадал на катке, а дома пропадал в компьютерных играх. Учился нормально, друзей было много, смеялся часто. И, как все пацаны моего возраста, я рано не засыпал: то в телефон играл допоздна, то в PSP — тогда она была жутко модной, то садился за компьютер и сидел, пока родители не начинали ворчать, что завтра в школу. Это не была бессонница — это была обычная подростковая привычка тянуть время, цепляться за вечер, будто в этих лишних часах было что то ценное. Я рассказываю об этом не ради ностальгии, а чтобы стало понятно: я не был выдумщиком, не искал поводов для страха и уж точно не любил страшилки. Я просто жил, как все. И потому особенно остро чувствовал, как эта новая квартира будто выдавливает из меня привычную уверенность, заставляя сомневаться в собственных ощущениях. В семье нас было четверо: я, младшая сестра, отец и мать. Сестра родилась, когда мне было девять, и разница у нас получилась девять с половиной лет. Из за этого я почти сразу перестал нормально высыпаться: маленький ребёнок дома — это вечный шум и ранние пробуждения. Где то через год я и под шумок перебрался к бабушке. Там всё было по другому. Меня баловали, разрешали гулять дольше, у меня была своя комната, где я мог остаться наедине с собой и не бояться тишины. Бабушка с дедом часто уезжали на дачу — всегда предупреждали, конечно, — и я просыпался один, сам себе делал завтрак, искал по всему дому заныканные конфеты и чувствовал себя спокойно. Никогда не боялся оставаться один. Мне было хорошо. Я знал каждый скрип в том доме, каждую половицу, и ни один звук не заставлял меня напрягаться: всё было своим, привычным, безопасным. А потом родители решили купить квартиру побольше — тоже двушку, но чуть просторнее, в соседнем доме. К тому моменту я уже года три жил у бабушки. Когда я впервые пришёл в новую квартиру, мне моментально стало не по себе. Там пахло старым ремонтом — тем самым «бабулькиным» запахом, который въедается в стены и не уходит годами. По углам стояли иконки, на полках лежали какие то бумажки с картинками, будто квартира хранила чужую, застывшую жизнь. Я не сдержал недовольства. Отец спокойно ответил, что всё, кроме дверей, они выкинут. Двери и правда были хороши: из настоящего дуба, массивные, крепкие, даже сейчас они выглядели достойно. Их было две, и в них чувствовалась основательность, которой не хватало всему остальному. Ремонт длился пару месяцев. За это время я успел привыкнуть к мысли, что «лафа» у бабушки скоро закончится. И она действительно закончилась. Да, у родителей был компьютер, а у бабушки его не было — это был плюс. Но он не перекрывал главного: с каждым днём мне становилось всё неуютнее. Оставаться в квартире, когда начинало темнеть, я не любил настолько, что предпочёл бы стоять в подъезде, лишь бы не чувствовать этого чужого присутствия. Мне вечно мерещилось, что кто то смотрит мне в затылок. Это ощущение накатывало постепенно: днём оно почти не давало о себе знать, но стоило солнцу опуститься ниже, как с каждой секундой воздух будто становился тяжелее, а тишина — гуще. И это чувство не исчезало, даже когда я был не один. Сначала я списывал всё на то, что это новая квартира, что я просто не привык. Отгонял от себя эти мысли как мог, говорил себе, что взрослый пацан не должен бояться пустого угла. Но внутри что то сжималось, и я не мог понять, что именно. Это было не просто волнение — это было липкое, тяжёлое чувство, будто кто то стоит за спиной и дышит тебе в затылок, хотя ты точно знаешь, что там никого нет. И именно это противоречие — знание и ощущение — пугало больше всего. Но это было только полбеды. Самое страшное начиналось ночью. Раньше я бы просто залипал в телефон или гонял уровни на PSP, убивая время до того момента, когда глаза сами начнут слипаться. А теперь эти привычные занятия перестали помогать. Я мог сидеть и смотреть в экран, но краем уха всё равно ловил каждый шорох, и напряжение только росло. В итоге я ложился, но уснуть не мог, засыпал последним, обычно уже после полуночи. Кот чаще всего спал со мной, иногда перебирался к сестре — она тоже жила в моей комнате. Родители спали в соседней, и наши комнаты были проходными: слышно было каждый вздох. В такой квартире тишина становилась почти осязаемой, и любой посторонний звук в ней звучал особенно громко. И вот однажды всё началось. Как обычно, я лежал с закрытыми глазами и мечтал уснуть, когда вдруг услышал звук с кухни — такой знакомый, будто кот ест: миска тихонько шаркала по ламинату. Только вот кот мирно и сладко спал возле меня. Причём слышно было не как громко трещит сухой корм, а именно как будто кто то двигал миску по полу — медленно, нарочно. Я лежал и слушал, и в голове не укладывалось: если кот здесь, то кто там? Я напряг слух, боясь пошевелиться, и тогда начались шаги. Кто то на двух ногах шёл по коридору с кухни в комнату к родителям и останавливался у их двери. С каждым днём это нечто заходило чуть дальше. Я лежал и считал эти шаги, и с каждым новым вечером их становилось всё больше, и они подходили всё ближе ко мне. Где то через неделю беспрерывных ночных хождений я не выдержал и заговорил об этом с матерью. Родители всегда были скептиками: если живот болел — это серьёзно, а все эти «бабайки» их не интересовали. Поэтому сам факт, что я подошёл к матери с такой жалобой, был почти нонсенсом. Я сказал прямо, что слышу какую то непонятную движуху. Мать тут же предположила, что это кот. Я ответил, что, конечно, не стал бы беспокоить её, не понаблюдав за ситуацией: кот в этот момент был либо со мной, либо у сестры. Она посмотрела на меня пару секунд и призналась, что тоже слышала, как двигается миска. От этого я испугался ещё сильнее: до этого момента я всё ещё надеялся, что мне просто мерещится. Надеялся, что она скажет, что я выдумываю, что это ерунда, и я смогу успокоиться. Но она сказала, что тоже слышала. Правда, никаких шагов она не слышала. Я описал ей эти шаги, она посоветовала не накручивать себя и списать всё на воображение. Так и продолжилось дальше. По моим слуховым прикидкам, невидимый ходок теперь останавливался у самой кровати родителей, стоял там по часу, а то и дольше, и обязательно уходил обратно — на кухню. Я старался не шевелиться, когда слышал их, замирал, боясь даже дышать. Мне казалось, что если я выдам себя, если оно поймёт, что я не сплю, то придёт ко мне. И я лежал, как камень, пока не стихнет. Прошло несколько месяцев, и мне стало не по себе даже днём, когда я приходил из школы. Однажды я пришёл в хорошем настроении и решил сходить в душ. Подключил телефон к музыкальному центру через AUX, поставил музыку на половину громкости — чтобы слышать её сквозь шум воды — и пошёл в ванную. Первые минуты я ещё прислушивался к треку, а потом провалился в свои мысли. Минут через десять я вдруг понял, что почти не слышу музыку. Она стала намного тише. Слегка оцепенев, я быстро вышел из ванны. Регулятор на центре стоял на 15 процентах, хотя на телефоне громкость была на максимуме. Телефон не нагрелся, я покрутил ручку — она двигалась нормально. Выключил музыку, и меня снова накрыло то самое неприятное чувство. Но был день, и я постарался выбросить всё из головы. Нашёл кучу объяснений, лишь бы не думать о том, что в квартире кто то есть: может, я сам не заметил, как убавил звук, может, телефон сбросил громкость. Я цеплялся за эти простые, бытовые версии, потому что альтернатива была слишком пугающей. Второй раз повторилось почти так же. На этот раз я пошёл мыться без музыки, уже с настороженностью. Дверь ванной выходила в коридор, который соединял кухню и прихожую, а за стеной ванной как раз была кухня, так что слышно было отлично. Я услышал знакомые шуршания на кухне. Притих, старался не шевелиться и прислушивался. Потом раздался скрип ламината напротив ванной. Этот скрип я знал: он появлялся только тогда, когда по полу шёл кто то тяжёлый — как мама. От кота или даже от маленькой сестры пол не скрипел. Я простоял, не шевелясь, минут пятнадцать и не услышал обратных шагов. И тогда я понял, что оно не ушло. Оно осталось там, за дверью. Будто выжидало. Будто знало, что я его слышу. Когда я наконец решился выйти, в коридоре никого не было. Квартира выглядела совершенно обычной: тусклый свет, приоткрытая дверь на кухню, тишина, которая теперь казалась нарочитой, слишком чистой. Ни шороха, ни движения. Словно всё специально стихло ровно в ту секунду, когда я решился выглянуть. И от этой идеальной пустоты становилось страшнее, чем от любых шагов. После этого я больше не ходил в ванную, если в квартире был один. Но самое жуткое было не в том, что оно появлялось. А в том, что оно будто понимало: знало, когда я его слышу, а когда нет. И действовало ровно в те моменты, когда мне некуда было деться, когда я оказывался один на один с этой тишиной. Той ночью всё шло по привычному сценарию: шаги от кухни до порога родительской комнаты, потом до дивана. Я уже научился по звуку определять, где находится это нечто. Но теперь в каждом звуке мне чудилась расчётливость: не случайный скрип, а намеренный шаг; не просто движение — а проверка, здесь ли я, слышу ли я. И от этого казалось, что оно играет со мной, тянет время, прежде чем подойти ближе. И потом случилось то, чего я боялся больше всего: оно двинулось в сторону моей комнаты. Я оцепенел. Существо остановилось примерно в метре от порога. В ту ночь я уснул только на рассвете, когда оно наконец быстро удалилось обратно на кухню. Я не знал уже, что и думать. В косяке двери между моей комнатой и комнатой матери до сих пор торчали две иконки и какая то самодельная бумажная «обережка». Я подошёл к матери и попросил отнести их в храм — может, из за них всё и происходит. Она отмахнулась: «Да да, отнесу». Тогда я сказал прямо: если она не примет хоть какие то меры, я уеду обратно к бабушке. Я уже не спал, не мог находиться в квартире один и чувствовал, что схожу с ума. Мать только посмеялась надо мной: мол, такой взрослый мальчик, а всё ещё боится бабайку. Я пытался объяснить, что как раз потому, что я уже не маленький, я и не стал бы выдумывать эту ерунду. Я был в панике, а она не хотела этого видеть. Неделю я старался засыпать раньше всех — усталость брала своё, и меня вырубало уже в восемь девять вечера. Но однажды настал вечер, когда я снова остался последним, кто не спал. Почти провалившись в дремоту, я сквозь полусон услышал ненавистные звуки. На этот раз путь от кухни до дивана существо преодолело за минуту — раньше на это уходило почти полчаса. Я понял, что оно торопится. Потом оно с привычной медленной скоростью двинулось ко мне и замерло на пороге. Наступила полная тишина. Не слышно было ни дыхания, ни шорохов — только моё собственное, которое я старался держать максимально ровным, притворяясь спящим. И тут раздался скрип ламината уже внутри моей комнаты. Я не выдержал и заорал на всю квартиру: «Ма а ам!» Мать вскочила мгновенно, отец что то буркнул, сестра проснулась. Я разбудил весь дом. Мне досталось словесных «люлей», сестру забрали к себе, я закрыл дверь, включил свет и только тогда смог уснуть. На следующий день я собрал вещи и переехал обратно к бабушке. К моему удивлению, никто не пытался меня остановить и даже ничего не сказал. Видимо, я всех уже основательно закошмарил. Я ждал, что мать скажет что то, что отец начнёт убеждать меня остаться, но они молчали. И это молчание было красноречивее любых слов. Прошло лет десять. Я давно не жил ни у бабушки, ни в той квартире и редко вспоминал об этом. Как то сидел у матери, мы выпили по бокалу пива, болтали о пустяках, и я вдруг вспомнил, как мне было отвратительно в её квартире. Она с лёгкой улыбкой покивала: «Да, помню. Ты кричал мне про эти шаги и шуршание. Я говорила тебе не брать в голову, не думать об этом… Хотя сама всё это прекрасно слышала. Просто не знала, что тебе ответить». Оказалось, она каждую ночь лежала и слушала, как кто то стоит у её кровати. Она не хотела меня пугать и потому не стала останавливать, когда я уехал к бабушке. Тогда я испытал целую бурю смешанных чувств. С одной стороны, я злился, что она молчала. С другой — понимал, что она тоже боялась и не знала, что делать. В этом её молчании была своя, горькая правда: иногда взрослые не спасают не потому, что им всё равно, а потому, что они сами не знают, как справиться с тем, чему нет объяснения. Мы с матерью сошлись на том, что, скорее всего, это была какая то остаточная сущность прежней хозяйки. Оказалось, что в этой квартире умерла мать сестёр близняшек, которым раньше принадлежала квартира: ей было около девяноста лет. Одна сестра переехала на пятый этаж этого же подъезда, другая — на второй, а мы купили квартиру на четвёртом. Мать сказала, что, как только я съехал, всё прекратилось: она больше не слышала ни одного шороха. А наш любимый кот вскоре заболел и умер. До сих пор не знаю, что это было. Но знаю точно: всё это происходило взаправду.]]></description>
</item><item>
<title>А причём тут, собственно, робот?</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14110-а-причём-тут-собственно-робот.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14110-а-причём-тут-собственно-робот.html</link>
<dc:creator>Барби</dc:creator>
<pubDate>Mon, 12 Oct 2026 14:35:20 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Я достала ключи, подходя к своему подъезду. Невыносимо хотелось спать. Было ощущение, что сон настигнет меня, не дав даже дойти до двери. Чтобы не упасть прямо на пути, а всё-таки добраться до дома, было принято решение взбодриться рискованным, но единственным пришедшим мне в голову методом. Для этого я достала уже наполненный шприц из кармана и ввела его себе в вену на руке. Почти сразу появился эффект: я стала бодрее и смогла идти, но началось головокружение, становившееся всё сильнее и сильнее с каждой секундой. Конечно, я этого ожидала и понимала, что теперь мне нужно как можно быстрее добраться до квартиры, пока вещество не подействовало полностью. Дойдя до двери, я почувствовала, что сонливость не отпустила совсем. Но сейчас, помимо неё, прибавилось ещё и нарастающее головокружение. Я, хоть это и было абсолютно безрассудно, решила увеличить дозировку. Достав из кармана второй шприц, не глядя, грубо и резко я воткнула его себе в руку. Почему-то с какой-то полной уверенностью, что точно попаду в вену. Хотя, откровенно говоря, это меня волновало не очень-то сильно. Ноги не держали совсем, а голова кружилась так, что я не могла сосредоточиться. Чтобы подумать, не было сил... Да и времени тоже. Резкого прилива бодрости я, конечно, не ощутила, но веки стали легче, а ноги крепче встали на земле. Однако голова закружилась сильнее, а перед глазами время от времени становилось мутно. Я понимала, что теперь мне нужно торопиться ещё больше. Вокруг было темно. Ночь. По дворовой дороге недалеко от моего дома ходил какой-то робот, где-то два с половиной метра в высоту. Он шёл передо мной, пока я добиралась до дома. Я знала, кто это, и почему-то не хотела, чтобы он заметил меня сейчас. Я думала, он уйдёт, но, посмотрев на него, я заметила, что робот то уходит вперёд, то возвращается. Он ходил взад и вперёд, словно не замечая меня, но меня не покидало ощущение, что он наблюдает за мной. Неловкость нарастала и давила на меня изнутри. Хотелось как можно быстрее забежать в дом. Я приложила таблетку к магнитному замку и разблокировала входную дверь в подъезд. Осталось только её открыть. Я попыталась схватить за ручку и потянуть кусок тяжёлого металла на себя, но он почти не поддавался. Из-за большого количества введённого вещества я почти лишилась сил. Я снова схватила дверь, но ручка выскальзула у меня из рук. Я попыталась снова, и ручка снова выскользнула. В следующий раз тоже. Я оглянулась на робота. Перед ним мне было очень стыдно показаться слабой. Всё вокруг то и дело становилось размытым и мутным. Продолжающее нарастать головокружение напоминало мне, что нужно как можно быстрее добраться до дома. Стыд из-за наблюдающего за моими тщетными попытками робота продолжал давить. Я попыталась открыть дверь опять, схватив её двумя руками. Мне удалось создать небольшую щель, после чего руки снова бессильно соскользнули с ручки. Я попробовала ещё раз. Я оглянулась, робот продолжал ходить, практически не меняя поведения. Я продолжила старательно открывать дверь. Ручка всё ещё выскальзывала из рук. Я понимала, что мне необходимо открыть дверь, и как можно скорее. Я не знаю как, но через какое-то время у меня это получилось. Радостная, я забежала в подъезд. Теперь мне нужно было подняться по лестнице. Даже с сильным головокружением мои ноги могли нести меня благодаря веществу, так что я побежала вверх. Главное теперь — добраться до дома, пока вещество не заставило меня потерять контроль или сознание. Оно, вроде, могло вызвать галлюцинации или что-то ещё. Я не знала, что произойдёт из-за увеличения дозировки в два раза, но предполагала, что очень усилится эффект. В любом случае, к этому моменту мне лучше оказаться дома. Я изо всех сил старалась сосредоточиться, чтобы не терять контроль над сознанием раньше, чем следует. Когда я входила домой, мама встретила меня. Я постаралась отбросить все беспокойства, улыбчиво приветствуя её. Я наконец-то добралась до дома. Мне было сложно воспринимать информацию, но я старалась слушать маму и отвечать ей по мере своих возможностей.]]></description>
</item><item>
<title>Странное видео со старого Nokia</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14109-странное-видео-со-старого-nokia.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14109-странное-видео-со-старого-nokia.html</link>
<dc:creator>Яна Юровская</dc:creator>
<pubDate>Mon, 12 Oct 2026 13:00:33 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[А помните времена, когда почти у каждого в нулевые года были телефоны Nokia, Sony Ericsson, Motorola? Доступа в интернет на таких устройствах не было, по крайней мере такого доступа, как сейчас, в два клика, со скоростной загрузкой, с высоким качеством видео. И потому первый для нас всех «Ютуб», а точнее его подобие, выглядело так: блютуз или какие-нибудь другие аналоги беспроводных файлообменников. Благодаря им мы могли обмениваться видосами продолжительности где-то в районе трёх-пяти минут. Хотя, конечно, были по ТВ и в журналах рекламы, где по конкретному номеру вбивался через смс код, и качалось на устройство понравившиеся тебе видео, картинка, музыка, игра. Но, увы, удовольствие такое было дорогим, потому блютуз и считался для нас ранним бесплатным видеохостингом, хоть и по современным меркам так говорить в корне неверно. Именно в те далёкие уже времена я впервые увидел мультики с кровавыми весёлыми лесными зверушками, глаза в небе и девочку-крысу. Страшные, некомфортные, жуткие видео и фотки среди нас, детей, ценились больше всего, а смотреть подобное в тёмной обстановке с друзьями было самым запоминающимся мгновением в начальной школе. Такие просмотры с плохим качеством на старых телефонах сыграло однажды со мной и моим отцом злую шутку. Кто же ведь знал, что даже от просмотра того или другого файла могут быть свои последствия, причём такие, что невозможно даже представить или увидеть в самом кошмарном сне. Но начну всё по порядку. На дворе тогда стоял, кажется, февраль 2008-го. Не могу точно сказать, какой всё-таки был месяц, но отчётливо помню ту холодную, послепраздничную зиму с сугробами по колено. В один из дней мы вновь обменивались в школьном коридоре с друзьями на перемене очередными картинками и видосиками. Условия у нас были те же — обмен друг с другом чем-нибудь страшным и отвратительным до конца рабочей недели. Новые серии лесных зверушек уже надоели, и в уговор наш они давно не входили. Однако моим друзьям всё же удалось сделать пару фоток отстрелянных ими же из рогаток десятка снегирей, а также где-то достать одно видео из Ближнего Востока, где толпа крайне жестоко забивает девушку камнями. К концу видео девушка не выживает. Да, конечно, это было не страшно, но зато то самое отвращение было на высоте. Так уж получилось, но чего-то подобного на моем телефоне Sony Ericsson не было. Но уговор наш был в силе, и до конца недели оставалось три дня. Мне срочно нужны были кровавые и страшные видео с картинками, но где достать их, я совсем не знал. Однако к вечеру я внезапно вспомнил про телефон отца. Наивный детский мой мозг предположил, что, возможно, в папином устройстве Nokia есть хоть что-то, и так я принялся выпрашивать для обмена всякого «добра». Сначала папа долго отказывался, называл всё происходящее детским садом, но позже мне удалось уговорить его, хоть и с одним условием с его стороны: - Смотри и качай что захочешь. Но не смей заходить в папку «667». Это для твоего же блага. Если зайдёшь, то телефон мой в руки никогда уже не возьмёшь, ясно? В общем, обещания я не сдержал. К сожалению, у отца, кроме фото с расписаниями рабочих смен, больше ничего не было, ну а про видео и говорить даже нет смысла. Так что спустя время я решился. Заходя в запрещённую папку, я ожидал увидеть порнографию или что-то в таком духе. Может и не страшно, но зато мерзко, подумал я, совсем не предполагая увидеть там нечто за гранью привычного понимания. Так, в папке присутствовало одно единственное видео без названия. Нажав «воспроизвести», я стал наблюдать следующее: Само видео чем-то напоминало старые немые фильмы двадцатых годов. Картинка была чёрно-белая и постоянно дёргалась. Серые помехи в первую минуту не давали толком разглядеть, что вообще происходит. И вот, когда происходящее на маленьком экране стало чуть яснее, я наконец увидел привязанного к стулу человека в маске слона. Вся его майка, трусы были в тёмных пятнах. Человек этот был истощён. Он что-то говорил, но звуки его были не ясны. В какой-то момент мужчина стал выть, всё больше напоминая странного зверя. Белая комната, в которой находился «человек-слон», медленно наполнялась чёрной жидкостью. Её становилось всё больше, а человек продолжал выть, молить о пощаде. Это продолжалось до тех пор, пока жидкость полностью не забрала в себя привязанного пленника. К концу третьей минуты появилась надпись: «Подопытный – 667. Исключён». На этом, собственно, видео и закончилось. Конечно, я был удивлён тому, что пришлось увидеть. Но о последствиях я совершенно не думал. Я мигом стал перекидывать этот файл на свой телефон, не подозревая даже, как глупый спор в следующий день завершится для меня навсегда. - Ну и жуть какая! Просто ужас! Признавайся, где достал такой треш? Откуда скачал? – говорили мне друзья после увиденного. Но тайну эту я не раскрыл. Так что, возвращаясь после школы домой, поднимаясь по родным лестницам холодного, зелёного подъезда, я впервые увидел на пороге квартиры испуганного, задыхающегося от гнева и ужаса отца. Посмотрев на меня, он мигом подошёл, несколько раз ударив меня ремнём по лицу. Только после этого он стал задавать неудобные вопросы: - Я же говорил! Я же тебе говорил не заглядывать в ту папку! Во сколько часов ты перекинул то видео к себе?! Что ты видел там?! Сквозь слёзы я пытался объяснить, сказать в своё оправдание хоть что-то. Но потом папа приказал идти в комнату и сидеть под кроватью до тех пор, пока он не скажет выходить. Предварительно с этим он отобрал телефон и ручные часы. Ну и вот, мне суждено было провести под кроватью целые сутки, собирая на своей одежде нескончаемые слои пыли. Несколько раз я пытался вылезать из тьмы, когда голод и жажда начинали меня мучить, но каждый раз папа приказывал возвращаться обратно. На кухню, в туалет, отец также не пускал. Приходилось нужду свою спускать в бутылку. В те страшные часы я только и думал: «Это такое наказание? Или я посмотрел что-то такое, что теперь нам обоим угрожает нечто кошмарное? Но как простое видео в телефоне может нам угрожать?» Наступила ночь. Казалось, эта нескончаемая мука под кроватью не закончится никогда. Но вдруг я проснулся от звука открывающейся нашей железной входной двери. Я стал слышать голос папы: - Да, знаю, пацан виноват. Но я клянусь тебе, он ответит за свой проступок. Клянусь! Молчание. Потом, спустя время, папа снова продолжал с кем-то разговаривать всё на тех же тревожных тонах: - Слушай. Я всё понимаю, но если этого недостаточно, забери тогда мою жизнь. Прошу! Не трогай моего сына! Спустя ещё какое-то время прозвучали первые хрусты. Как потом выяснилось, это были поломанные кости моего отца почти в каждой части тела. Потом были его страшные крики, и снова это проклятое, невыносимое молчание. Только минут через пять где-то стали доноситься из коридора тяжёлые шаги неизвестного, и, выглянув на пару миллиметров из-под кровати, я увидел высокого человека в майке и в трусах, с маской слона на лице. Он заглянул в мою комнату и тут же покинул её, странно передвигаясь на своих, будто деревянных ногах. Опущу дальнейшие детали тех кошмаров, проведенных вместе с мертвым папой в квартире. Но больше того видео, как и моего телефона, я не видел. Неизвестный, похоже, забрал его, и вот, казалось бы, прошли уже десятилетия с тех пор, когда мы обменивались файлами с телефона на другой телефон. Но вот прошлое, то самое прошлое со старыми устройствами и java-играми продолжает меня мучить, особенно в последние дни. Ведь мой сын на днях принес из детсада крайне знакомую маску слона. Я снова в полном смятении, и хоть я продолжаю жить обычной жизнью, возвращаясь с работы домой, проводить время с супругой и ребенком, маска эта словно активировала забытое во мне давно желание. Думаю, сейчас в час ночи не помешало бы сходить в кладовую за верёвкой. Да, время уже точно пришло…]]></description>
</item><item>
<title>Пьяный кролик</title>
<guid isPermaLink="true">https://kriper.net/dark/14108-пьяный-кролик.html</guid>
<link>https://kriper.net/dark/14108-пьяный-кролик.html</link>
<dc:creator>Даня Молотов</dc:creator>
<pubDate>Mon, 12 Oct 2026 00:41:21 +0300</pubDate>
<category>Темная комната</category>
<description><![CDATA[Если бы мне кто-то сказал, чем обернется обычный переезд из общаги, я бы просто крутил пальцем у виска. Настоящие юридические казусы, как выяснилось, скрываются не в сухости томов уголовно-процессуального права, а под потрескавшимся линолеумом типовых екатеринбургских девятиэтажек. Под ними иногда погребено то, о чем город предпочёл забыть. Меня зовут Антон, я студент третьего курса юридического факультета УрФУ имени Ельцина. Три года я честно отстрадал в университетском общежитии. Три года бессмысленного шума, липкой чужой посуды, пьяных криков по коридорам в полночь и вечной драки за конфорку на кухне. К началу этого года моя нервная система окончательно превратилась в оголенный провод. После долгих и изнурительных переговоров с родителями, подкрепленных клятвенными обещаниями закрывать сессии на одни пятерки и найти подработку, они наконец сдались. Поиски жилья в центре Екатеринбурга обычно напоминают бег по кругу, но мне нереально «повезло». Улица 8 Марта, дом 12. Полноценная, чистая двушка на втором этаже — и всего за пятнадцать тысяч рублей в месяц. Для этого района цена казалась дикой, почти нереальной, словно хозяйка застряла в прошлом десятилетии. Сухопарая, бледная женщина со стеклянными глазами объяснила всё быстро и без эмоций: «Нужно срочно сдать, чтобы квартира не пустовала». Сам дом — угрюмая советская панелька, но локация идеальная. Прямо под окнами, на первом коммерческом этаже, растянулись вывески «Пятёрочки», круглосуточной Аптеки и какого-то мелкого магазина хозтоваров. Вся цивилизация буквально под ногами. Естественно, ни о каком темном прошлом этого здания я и понятия не имел. Для меня это был просто билетом в рамочную, идеальную жизнь. День въезда казался абсолютным триумфом. Наконец-то свобода. Настоящая, звенящая тишиной. Никто не мотает нервы перед суровым семинаром по гражданскому праву, никто не орет за стеной, никто не висит над душой с тяжелым, удушающим молчанием, и никто не режется в Доту до рассвета. Точнее, в Доту теперь играл только я один — с чувством полного достоинства, распахнув окна и выкрутив звук на полную мощность, впервые ни под кого не подстраиваясь. Но идеальная картина дала трещину слишком быстро. Первый странный звонок раздался на третий день после новоселья. Я сидел на диване с ноутбуком, когда экран лежащего рядом смартфона внезапно вспыхнул и начал коробить короткой цифровой дрожью. Выскочило системное уведомление: «Устройство "SonyEricsson_K750i" запрашивает сопряжение по Bluetooth». Я нажал отмену. Экран мигнул, и через три секунды — снова. Только теперь запрос шел с Nokia_N95. А следом, ломая логику, попытался подключиться Motorola_RAZR_V3. Имена устройств в списке доступных подключений веяли глухими, давно похороненными нулевыми: X_DiMka_VIP_X, KroLiK_Girl_2008, DJ_Pasha. В комнате мгновенно стало зябко. Я замер, переводя взгляд от экрана к темным углам коридора. Списать это на прикол соседей не получалось: кто в 2026 году держит под рукой целую коллекцию старых кнопочных «кирпичей» и ходит с включенным блютузом? Но самое мерзкое было в другом: в момент, когда сыпались эти уведомления, из динамика телефона вырывался едва слышный, давящий на барабанные перепонки белый шум. Я сбросил все подключения, выключил модуль Bluetooth и постарался убедить себя, что это просто глухой глитч прошивки. Настоящий укол тревоги ждал меня снизу. «Пятёрочка» на первом этаже выглядела обыденно: те же желто-зеленые стеллажи, тот же писк сканеров на кассах. В таких супермаркетах на людей вокруг обычно не смотришь — все скользят взглядом мимо. Но в этой «Пятёрочке» покупатели слишком часто казались какими-то неправильными. Неживыми. Среди полок с крупами и рядов холодильников постоянно блуждали странные фигуры. Девушки в джинсах с экстремально низкой талией, обтягивающих топах с блеклыми блестками и ярким, кустарным мелированием; парни в широких шелковых рубашках с распахнутыми воротниками и жестко уложенными гелем «ежиками». Они выглядели как клубные тусовщики, сбежавшие с промо-плаката 2008 года. И они никогда ничего не покупали. Они просто медленно передвигались между рядами, не издавая звуков, с какими-то пустыми, затуманенными глазами, словно искали что-то потерянное. Обычные люди — курьеры, пенсионеры, мамы с колясками — прошли бы мимо, не глядя. Но меня от этих «тусовщиков» бросало в пот. Однажды я решил подойти к парню в яркой ветровке, чтобы спросить, который час. Но стоит сделать пару шагов в его сторону, как воздух вокруг мгновенно густел. В груди появлялась тяжесть, в горле возникал сухой привкус гари, а по спине стекал ледяной, животный страх. Я тут же сворачивал к кассе самообслуживания и буквально выбегал на улицу. Лишь старик Семёныч, подъездный старожил, курящий у входа в засаленной куртке, кашлял так, будто его легкие были забиты пеплом. Когда я в очередной раз проходил мимо него с пакетом еды, он тяжело сплюнул на асфальт прямо у яркой светящейся вывески и прохрипел: — Упыри... На костях бизнес построили, на костях... Ни стыда у людей, ни памяти. Я замер на верхней ступеньке подъезда. Вечерний ветер донес из подвала запах сырости. — Семёныч, вы про магазин? На каких еще костях? Старик лишь медленно поднял на меня мутные, налитые кровью глаза, затянулся самокруткой до самого фильтра и тихо ответил: — А ты поскреби пол под ногами, парень. Поскреби, узнаешь. Ответа он больше не дал. А ночью мне снился сон. Сон был жутким в своей абсолютной, хирургической четкости. Картинка шла от первого лица, словно я смотрел в окуляр тяжелой любительской видеокамеры середины двухтысячных — с характерной зернистостью, слегка заваленным горизонтом и мигающим красным значком REC в углу. Жаркий июль. В углу кадра висит дата: 05.07.2008. Объектив скользит по душному, набитому людьми залу. Повсюду черные и розовые шары, на стенах пульсирует неоновая вывеска: стилизованный кролик с бокалом в лапе. Из динамиков бьет тяжелый, резонирующий прямо в ребра клубный басс. Вспышки стробоскопов выхватывают из темноты взмокшие лица. — Мы в самом эпицентре! — орет за кадром задорный, срывающийся голос оператора. — Сегодня «Пьяному кролику» ровно пять лет! Ребята, пару слов для истории! Камера дергается и наводится на взъерошенного парня. На нем обтягивающая майка, в руке — мутный пластиковый стакан. Его лицо находится слишком близко к объективу. Глаза широко распахнуты, на губах играет дикая, почти безумная ухмылка. — «Кролик» — вы лучшие! — надрывается он, перекрикивая грохот музыки. — Сегодня юбилей, народ! Зажжем по полной! Так зажжем, что на всю жизнь запомнится! До самого конца! Он хохочет, запрокидывает голову и буквально растворяется в синеватом, плотном клубе сценического дыма, который валит откуда-то сверху. Я подскочил на кровати в третьем часу ночи. Сердце колотилось где-то в горле. В абсолютно сухой, запертой квартире отчетливо пахло сигаретным дымом, едким сгоревшим пластиком и душными, сладковатыми клубничными духами. Сон не отпускал. Название «Пьяный кролик» въелось в память, будто выжженное тавро, словно я сам только что стоял в том душном, задымленном зале. Серое екатеринбургское утро пробивалось сквозь шторы, но в комнате все еще висел удушливый, липкий запах — смесь старого клубничного парфюма и горелого поролона. Руки слегка дрожали. Я сел на край кровати, открыл ноутбук и вбил в поисковую строку короткий запрос: «Ночной клуб Пьяный кролик Екатеринбург 8 Марта 12». Первая же ссылка выбила из меня весь воздух. Экран озарился заголовками старых, архивных новостей за июль 2008 года. Я замер, глядя на экран широкими глазами, чувствуя, как кровь медленно отливает от лица. По загривку пробежал ледяной ожог. Клуб был. Он находился именно здесь. Прямо подо мной. Под моими ногами, под линолеумом этой уютной дешевой двушки, на месте текущей «Пятёрочки» и Аптеки. На пары в УрФУ я в тот день, естественно, не пошел. Я просто не смог заставить себя встать, одеться и выйти на улицу. Забыв про гражданское право и семинары, я часами сидел за столом, вчитываясь в сканы сухих юридических формулировок, материалы уголовных дел и вырезки из региональных газет. Чем больше я читал, тем сильнее остолбеневал от того, в какую страшную могилу я добровольно заселился за пятнадцать тысяч рублей в месяц. Трагедия произошла в ночь с 5 на 6 июля 2008 года. Это был не просто пожар — это была ловушка, собранная из чудовищного совпадения халатности, жадности и глупости. Зал «Пьяного кролика» был задекорирован с особой «изысканностью»: потолок и стены обшили сухим древесным хворостом и дешёвым синтетическим поролоном для шумоизоляции. На юбилее клуба планировалось яркое пиротехническое шоу. По инструкции пиротехники должны были использовать безопасные «холодные» фонтаны, но на деле закупщики сэкономили и зажгли обычные салютные блоки. Первые же искры ударили прямо в сухой хворост на низком потолке. Поролон вспыхнул за секунды, мгновенно заполнив помещение смертоносным, ядовитым дымом. Но самым жутким фактором оказалась людская жажда наживы. Поскольку на юбилей клуба стремилась попасть половина тусовочной молодежи города, владелец заведения, Игорь Будейко, вместе со своими вышибалами принял «гениальное» решение: они наглухо заперли массивные входные и аварийные двери снаружи. Чтобы не допустить «зайцев» — тех, кто пытался пролезть без билета. Когда под потолком вспыхнуло пламя и свет погас, сотни людей бросились к единственному выходу. Но дверь не поддалась. В полной темноте, едком дыму и давке люди оказались замурованы в огненном аду. Итог был кошмарным: 210 человек. Двести десять погибших. Не выжил никто. Вообще. Ни один посетитель, ни один бармен, ни один танцор, ни один охранник. Люди в буквальном смысле превратились в угольки за считанные минуты, пока снаружи никто даже не понимал, что происходит внутри. Сам хозяин клуба, Игорь Будейко, закрыв двери, спокойно отошел к своей машине. О начавшемся аде он узнал только тогда, когда из-за закрытых дверей донесся глухой, страшный гул, а из щелей повалил густой черный дым. Поняв, что натворил, Будейко даже не попытался открыть замки. Он просто прыгнул в свою иномарку и дал деру. Позже, когда оперативники перехватили его на выезде из области, он наглухо отрицал вину и пытался лепетать, что «просто ехал на дачу». Правда, в кармане его куртки почему-то лежали британский паспорт и свежий билет. Поскольку все остальные организаторы и персонал сгорели заживо, Будейко стал единственным выжившим обвиняемым по делу. Он получил девять лет колонии. Но больше всего меня поразило то, что произошло потом. История оказалась слишком громкой, слишком страшной для имиджа города. Местные власти и инвесторы сделали всё, чтобы замять трагедию как можно быстрее. Помещение подвала запечатали, засыпали строительным мусором, а спустя годы — перестроили, отдав первые этажи под коммерческую аренду. Никакого мемориала. Никакой памятной доски. Никаких цветов. Трагедию просто затерли, залили бетоном и поставили сверху яркие стеллажи с дешевыми продуктами. Я сидел в абсолютной тишине, глядя на голый ламинат у своих ног. Пол под ногами казался необычайно холодным, но где-то в глубине, под перекрытиями, словно всё ещё брезжило удушливое, несгораемое тепло. Эта история не могла оставить меня в покое. Мысли крутились вокруг одного и того же: неужели жильцы дома и люди из соседних дворов всё знают? Неужели за восемнадцать лет память о двухстах десяти заживо сгоревших людях превратилась просто в районную байку, из-за которой хозяйка сбыла мне квартиру за копейки, лишь бы не пустовала? Ответы на эти вопросы прервало резкое, абсолютно чужеродное вмешательство. Умная колонка «Алиса» стояла на тумбочке у телевизора. Она была подключена к сети, но я не отдавал ей никаких команд и ничего не воспроизводил. В комнате висела звенящая тишина. И вдруг фиолетовое кольцо на ее верхней панели вспыхнуло ровным, холодным светом. Из динамика бодрым, синтетическим голосом раздалось: — Хорошо, ищем: Da Buzz — Wonder Where You Are. Ей никто ничего не говорил. Я сидел за столом в противоположном конце комнаты и даже не шевелился. В следующий миг из колонки на полной громкости вырвался чистый, компрессированный евроденс из далекого 2000 года. Звук был настолько плотным и громким, что задрожали стекла в балконной раме: I need to know, I wonder where you are...I need to know, I wonder where you are...I need to find the love I once had for you...I wonder where you are... От неожиданности и дикого, животного ужаса я потерял равновесие и вместе со стулом грохнулся на пол. Сердце колотилось в самые ребра. Я подскочил, подлетел к тумбочке и выдернул шнур колонки из розетки с такой силой, что чуть не вырвал кусок пластика. «Алиса» погасла. С того момента я больше даже не думал включать ее снова. К вечеру лихорадочное напряжение достигло пика. Телефон на столе снова дернулся в судорожной вибрации. На экране вновь замигал запрос по Bluetooth от SonyEricsson_K750i и имя: DJ Паша. Меня обдало липким потом. В абсолютном ужасе я сбросил вызов, выключил телефон полностью и вытащил сим-карту. Нужно было вернуть контроль над жизнью. Завтра я пойду на пары в УрФУ. Во что бы то ни стало. Выйду к людям, буду слушать лекции по законам и праву, вернусь в нормальный мир. Я решил лечь спать пораньше, чтобы выключить мозг. Лучше бы я не ложился вовсе. Второй сон накрыл мгновенно, стоило только закрыть глаза. Картинка снова шла от первого лица — через объектив любительской видеокамеры. В углу кадра пульсировала дата: 05.07.2008, время — 23:18. Зернистый видеоискатель выхватывал душное, набитое до отказа пространство «Пьяного кролика». На танцполе бушевал пик вечеринки. Сотни молодых людей в обтягивающих майках, джинсах с низкой талией и с мелированными челочками двигались в едином ритме. Из мощных колонок ревела именно она — Da Buzz — Wonder Where You Are. Свет стробоскопов выхватывал из темноты взмокшие, счастливые лица, поднятые вверх руки с пластиковыми стаканами и вспышки фотоаппаратов-мыльниц. Песня плавно микшировалась. На сцену выскочил конферансье в блестящей рубашке с распахнутым воротником. Он схватил микрофон, и его голос, перегружая усилители, разорвал зал: — А теперь, Екатеринбург! Раскачаем этот вечер так, чтобы стены рухнули! Поехали! Из колонок вырвался тяжелый, узнаваемый с первых секунд сэмпл: культовый ритм Queen — We Will Rock You. Толпа взрывается единым воплем, сотни ног начинаю синхронно вбивать в деревянный настил пола тяжелый такт: бум-бум-хлоп, бум-бум-хлоп. Оператор дергает камеру, зумирует лицо ведущего, который буквально захлебывается в микрофон от восторга. Музыка сменяется шуточной перебивкой. Зал накрывают звуки фальшивого детского мотивчика — «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам...». Ведущий спускается со сцены прямо в толпу, пробиваясь сквозь тусовщиков. — Сегодня нашему любимому «Кролику» пять лет! — орет он, поднося микрофон к распаленному парню с розовым ирокезом. — Что пожелаешь заведению? — «Кролик», с днюхой! Живите вечно, вы лучшие! — орет парень и целует стоящую рядом девушку. — С праздником! Зажигайте дальше! — визжит девушка прямо в объектив. И тут наступает финал этой феерии. Ведущий возвращается на сцену. Музыка затихает, оставляя только фоновый фоновый гул толпы. — А теперь — главный подарок от администрации нашего клуба! Встречаем юбилейный салют! По краям небольшой сцены стояли металлоконструкции. С тихим шипением из них вырываются мощные, искрящиеся столбы пиротехники. Но вместо низких, безопасных «холодных» фонтанов вверх ударяют жесткие, ревущие снопы настоящих салютных искр. Они взлетают метров на четыре-пять и со скрежетом вонзаются прямо в низкий потолок, полностью обшитый сухими ветками древесного хвороста и дешевым звукоизоляционным поролоном. Искры моментально въедаются в сухую древесину. По потолку мгновенно расползается ярко-рыжая, змеящаяся паутина огня. Поролон начинает плавиться, капая на сцену горящими черными каплями. Ведущий, подняв голову и заметив огонь, широко ухмыляется в микрофон и весело, с иронией выкрикивает на весь зал: — Дамы и господа! На юбилей клуба мы горим! Выходим из зала! В ответ зал взрывается аплодисментами, хохотом и радостными криками. Пьяные, веселые, распаленные алкоголем и, возможно, веществами, люди воспринимают это как запланированный трюк, как часть шоу. Кто-то начинает подбрасывать вверх стаканчики, кто-то снимает происходящее на старые телефоны. Но через десять секунд пламя с ревом охватывает весь потолок над танцполом. На людей сверху начинают валитыся горящие куски синтетики. Свет в заведении с треском гаснет, погружая помещение в непроглядный дым и тьму. Только тогда до толпы доходит осознание ужаса. Веселые крики в мгновение ока сменяются диким, животным, нечеловеческим ором. Камера оператора дергается, заваливается набок. В темноте, освещаемой только ревущим под потолком пламенем, сотни людей массовой волной ринулись к единственному выходу. Объектив выхватывает массивную двустворчатую дверь в конце коридора. Первые добежавшие с силой бьют по ней плечами, хватаются за металлические ручки, тянут на себя. Дверь не поддается. Она заперта снаружи наглухо. Толпа сзади наваливается тяжелым, слепым прессом. Начинается страшная давка. Люди падают, по ним бегут, а из динамиков камеры доносится только нарастающий гул огня и сплошной, оглушительный вопль сотен замурованных душ.Я резко вскочил на кровати, тяжело задыхаясь, будто сам только что наглотался едкого дыма. На часах светилось 9:10. До первой пары в УрФУ оставалось чуть больше полутора часов. Кошмар не отпускал: в ушах до сих пор звенели крики запертой толпы, а перед глазами стояло багровое пламя. Кое-как заставив себя подняться, я на скорую руку закинул в себя пару бутербродов, запил их холодной водой и вылетел из квартиры, стараясь даже не смотреть на кусок пола, где под ногами, казалось, всё еще тлели угольки. Выходить из подъезда мимо злосчастной «Пятёрочки» было физически тяжело — внутри всё сжималось от липкого страха. Лекция по гражданскому праву тянулась бесконечно, превращаясь в бессвязный шум. Профессор монотонно диктовал статьи кодекса, но я не мог разобрать ни слова: перед глазами пульсировали кадры из сна, а в носу упорно стоял запах паленой синтетики. На большом перерыве я выскочил на крыльцо корпуса и дрожащими пальцами зажег сигарету. Рядом с урнами толпились местные пацаны и старшекурсники. Решив, что терять уже нечего, я выпустил струю дыма в холодный воздух и бросил в пространство: — Слышали что-нибудь про клуб «Пьяный кролик»? Который на 8 Марта сгорел в 2008-м? Один из парней в потертой спортивной олимпийке — невысокий, с цепким взглядом, представившийся Веней — хмыкнул, стряхивая пепел. — «Пьяный кролик»? Ни фига себе ты археолог. О нем сейчас только старики вспоминают. Он затянулся глубже и переглянулся с остальными. — Я вообще-то местный, с этого района, — продолжил Веня, прищурившись. — Этот сгоревший клуб после пожара еще года два стоял заброшенным. Окна забили фанерой, крыша провалилась, но менты особо не охраняли. Мы тогда во втором классе учились — мелюзга совсем. И знаешь, как нас туда тянуло? Прямо магнитом. Энергетика была дикая, от одного вида этого черного проема подвала мороз по коже шел, но детский мандраж перевешивал. Мы лазили туда через дыры в профнастиле. Веня усмехнулся каким-то своим воспоминаниям, но в его глазах не было веселья — скорее, липкий осадок из детства. — Больше всего удивляло, что внутри почти всё осталось как в тот день. Копоть, оплавленный пластик, запах мертвой гари, который за столько лет вообще не выветрился. Мы тогда по дурости шарили по углам, собирали всякие оставшиеся вещи. Я с корешами — Грихой и Кирюхой — тогда добычу поделили. Мне достался музыкальный компакт-диск в треснувшем кейсе, Кирюхе — металлическая номерная бирка из гардероба, а Грихе — пластиковый VIP-браслет с кроликом. Парень замолчал на секунду, нервно покрутив окуляр зажигалки в пальцах. — Только вот прикол в том, что ни Гриха, ни Кирюха свои находки долго у себя держать не смогли. У Кирюхи дома каждую ночь в комнате пахло гарью, будто проводка горит, а Гриху вообще так накрыло паранойей, что он ночью со слезами побежал к речке и выкинул этот браслет нафиг в Исеть. Перепугались до заикания. А я... я смог. Все три находки до сих пор дома валяются, в старой жестяной коробке под кроватью. Эта история не отпускала меня весь день. После последней пары я подошел к Веней и попросил о личной аудиенции — нужно было поговорить с глазу на глаз. К моему вящему удивлению, оказалось, что мы живем не просто в одном районе, а буквально в соседних домах, и нам по пути. Мы сели на автобус, который катил по вечернему Екатеринбургу, забитому багровыми пробками. За окном мелькали серые фасады и зажженные неоном вывески. Я смотрел на свое отражение в стекле и, стараясь не выдавать дрожи в голосе, невзначай спросил: — Слушай, Веня... А ты сам не замечал за этим местом... ну, странностей каких-то? В последнее время? Веня повернулся ко мне, с интересом изучая мое бледное лицо. Он даже не удивился вопросу. — Да а кто ж их не замечает? — хмыкнул он, лениво закинув ногу на ногу. — В этой «Пятёрочке» вечно какая-то хрень творится. Призраки там бродят на постоянке, все в курсе. Только ты не беспокойся, они безобидные. Ну, по крайней мере, так кажется уж точно. Он отвернулся к окну, наблюдая, как мимо проплывают огни улицы 8 Марта. — Все эти покупатели в старомодных шмотках из двухтысячных, которые шастают меж рядов с консервами и ни черта не покупают — это всё они, эхо той ночи. Главное — не обращать внимания и смотреть себе под ноги, чтобы крыша не съехала. Я сглотнул вязкую слюну. Сердце сделало болезненный кувырок. — Они... они не просто ходят, Веня. Мне кажется, они от меня чего-то добиваются. Пытаются достучаться. Только чего именно? Я не понимаю. Веня помолчал пару секунд, потер затылок, а затем посмотрел на меня с пугающим спокойствием человека, который давно привык к соседству с мертвецами. — Ну, так не попробуешь — не узнаешь, чего им надо, — тихо произнес он. — Они же с тобой выходили на связь? По Bluetooth пытались стучаться? Я замер, чувствуя, как по спине побежали мурашки. — Откуда ты... — Да догадался, — усмехнулся Веня, хлопая меня по плечу на нашей остановке. — Раз они тебя выбрали, значит, другого пути нет. Прими их запрос, Антон. Посмотри, что они хотят тебе показать. Оставаться одному в этой квартире я больше не был готов. — Слушай, Веня... — мой голос сорвался на полуслове, когда мы уже подходили к подъезду. — Побудь со мной сегодня. Переночуй у меня. Пожалуйста. Общаться с мертвецами одному — это пиздец как страшно. Веня тяжело вздохнул, засунул руки в карманы куртки и кивнул без долгих раздумий: — Ладно, пойдем. Чего уж там. Со мной они тоже на связь выходили, знаешь ли. Нормальные ребята, в сущности, не злые. Я остолбенел, отпирая дверь подъезда: — Тоже?! И о чем вы беседовали? — Да ни о чем особенном, — будничным тоном бросил Веня, поднимаясь со мной по лестнице. — Просто просят помнить. Хотя... разные бывают. Одно меня тогда конкретно напугало: они явно жаждут крови хозяина клуба. Всё допытывались, что стало с Будейко, понес ли этот упырь наказание. Я им выложил всё как есть, всю правду про его девять лет отсидки. Так знаешь что? Та самая танцовщица Лера, с которой я тогда через сообщения общался, прямо взбесилась от злости. Девять лет показались им насмешкой. Мы вошли в квартиру, заперли за собой дверь на два замка и просидели на кухне несколько часов. В ожидании неминуемого мы говорили обо всем и ни о чем, пережевывая детали той жуткой ночи 2008 года. Напряжение в воздухе можно было резать ножом — каждая тень в углах казалась чужим силуэтом. Часы показывали глубокий вечер, когда тишину разорвал знакомый, отвратительно резкий звук. Телефон на столе ожил, задрожал и зашелся в экстазе. Экран залился ярко-синей подсветкой. Запрос по Bluetooth отправлял тот самый стариковский SonyEricsson_K750i. Владелец: DJ Паша. Мои пальцы затряслись так сильно, что я едва попал по сенсору. — Принимай, — глухо выдохнул Веня, придвигаясь ближе к столу и вглядываясь в дисплей в абсолютной тишине. Я нажал «Принять». Экран моргнул, покрылся зернистой рябью, и из динамика вырвался глухой, скрежещущий шелест. В текстовом поле, буква за буквой, с пугающей механической точностью начал печататься ответ: «Они бросили нас умирать и забыли. Стерли так, как будто нас и не было никогда. Два репортажа на телевидении и похороны в частном порядке — всё. Никто не помнит. Никто не знает. Каково это, сгореть заживо?» Мы с Веней впали в полный ступор. Мысли в голове просто испарились, оставив звенящую пустоту. Я механически, поддавшись какому-то животному импульсу, выстучал дрожащими пальцами: — Мне жаль, что так вышло, но как ты со мной связался? Экран тут же вспыхнул новой строкой от Паши: «А наши телефоны никуда и не делись. Как сдали перед началом, так и лежат в земле вместе с остальным.» Густой мороз прошелся по коже. Воздух в кухне мгновенно стал тяжелым, пахнущим гарью и озоном. Мы оба физически ощущали за окнами и под полом что-то древнее, злое и неотвратительное. Веня сглотнул вязкую слюну и тихо шепнул: — Спроси... спроси, причем тут мы. Чего они вообще добиваются? Я не успел отправить вопрос. Телефон в руке вибрировал так сильно, что казалось, сейчас расплавится в ладони. Паша ответил превентивно, опережая каждое наше слово: «Ты же не один сидишь, верно?» Я ошарашенно переглянулся с Вени и торопливо отпечатал: — Да, я и мой друг Веня. Если на то пошло, то причём тут мы и чего вы хотите добиться? В этот раз ответ шел долго. Секунды тянулись бесконечно, а дисплей телефона мерцал тусклым, мертвенно-красным светом. Наконец, плавно и тяжело, в окне чата появилась финальная строка: «Через 2 дня. Парни, не советую в 6 вечера в магазин ходить. Потому-что мы напомним о себе.» Веня поднялся с дивана, натянул куртку и похлопал меня по плечу: — Всё, Антон, я к себе. Давай сам тут спать укладывайся, всё-таки не маленький уже. После такой переписки с призраком тебя вряд ли вообще что-то в этой жизни удивит. Он уже взялся за дверную ручку, но я замер посреди коридора, озвучивая главную мысль, которая висела в воздухе: — Слушай, а почему они написали «не советуем в магазин ходить»? Чего они хотят? Мести? Очень похоже на то. — Очень даже похоже, — угрюмо отозвался Веня. — Слишком долго их глушили бетоном. И тут меня осеняло. — Постой. Твои артефакты! Диск, бирка из гардероба, браслет... Их нужно вернуть на место. Насчет «успокоит» — не знаю, но это же их вещи. Связующие звенья. План такой: завтра спокойно идём на пары, отсиживаем лекции, а потом пробираемся в подсобку «Пятёрочки» с твоей коробкой и оставляем артефакты там. Заодно и глянем, что вообще в этой подсобке прячут. — Спланировал за секунду, — усмехнулся Веня, но качнул головой. — План отличный, только наобум туда лезть нельзя. Нужно продумать тактику: как выманить оттуда сотрудников и мерчендайзеров, чтобы спокойно всё сделать. Давай завтра после УрФУ всё и провернем. С этими словами он ушел к себе, а я остался один в тишине квартиры. Спать было дико страшно, но накопившаяся за день дикая усталость взяла свое. Едва голова касалась подушки, как сознание провалилось в темноту. И накрыл Третий сон. Картинка снова шла через мутный, дрожащий объектив той самой любительской видеокамеры. Время в углу кадра: 06.07.2008, 04:12. Утро только начинало брезжить, но на улице 8 Марта было светло как днем от вспышек проблесковых маячков. Вся проезжая часть перед «Пьяным кроликом» была перекрыта. Десятки пожарных машин, кареты скорой помощи, милицейские УАЗики. На асфальте — черная, липкая грязь из воды, копоти и обгоревшей пенопластовой крошки. Из провала подвала, откуда еще валился густой, серо-желтый удушливый дым, пожарные в тяжелых дыхательных аппаратах молча, без единого слова, вытаскивали на носилках тела. Точнее, то, что от них осталось. Камера крупным планом выхватила угол здания. На мокром асфальте рядами лежали черные пластиковые мешки. Пожарный с закопченным лицом, уставшими и абсолютно пустыми глазами, расстегивал молнию одного из них, чтобы эксперт смог сделать снимок. Из мешка вырвался клубок пара. На обгоревшем, запекшемся запястье погибшего парня ярко светился нетронутый пламенем пластиковый VIP-браслет с логотипом кролика. Рядом, опираясь на капот машины, всхлипывал молоденький спасатель, снявший шлем. Его руки дрожали так, что он не мог удержать сигарету. — Там двери... — заикаясь, шептал он коллеге. — Двери изнутри... Они ногтями их скребли. На металле слои кожи остались... А ручки снаружи на замки заперты были... Оператор с камерой медленно отступал назад, пока картинка не начала покрываться крупными цифровыми помехами. За кадром нарастала жуткая тишина — не было слышно ни плача родственников, ни сирен. Только мерный, тяжелый гул работающих насосов и тихий звук струящейся по асфальту воды, смывающей черную сажу прямо в канализационные люки. — Блять... — выдохнул я, глядя на экран телефона, и холодный пот моментально выступил на лбу. Последняя пара в четверг закончилась в 16:10. Мы с Веней неслись к «Пятёрочке» на всех парах, сжигая остатки нервов. До рокового часа оставалось меньше двух часов, и воздух вокруг казался наэлектризованным до предела. План созрел на ходу — отвлекающий маневр. Веня шагнул в торговый зал первым, демонстративно схватил с полки банку энергетика и, абсолютно не прячась, нагло засунул ее за пазуху прямо под объектив купольной камеры. Через секунду взбешенный охранник и администратор уже летели к нему через весь зал. Поднялся дикий ор: Веня включил дурачка, развел руками, возмущался и требовал доказательств, собирая вокруг себя всю смену. Воспользовавшись этой суматохой, я шмыгнул за кассы и дернул служебную дверь с синей табличкой. Подсобка. Я ожидал увидеть завалы, копоть, тлеющие балки или хотя бы провал в замурованное прошлое. Но передо мной предстал банальный, унылый склад современного супермаркета: паллеты с питьевой водой, картонные коробки с макаронами, ряды невыложенных моющих средств. Никакой потайной двери, никаких призраков. Пусто. Тяжело дыша, я сунул жестяную коробку с Вениными артефактами в самый дальний темный угол за коробками с чипсами и выскочил обратно в зал, где Веня как раз «вспомнил», что у него в кармане лежит банка, и с извинениями вернул ее администратору. Мы вышли на улицу, в прохладный вечерний воздух Екатеринбурга, и шли домой в полном молчании. Мы пытались убедить себя, что это сработает. Что возвращение диска, бирки и браслета вернет им покой, закроет гештальт и отменит безумную угрозу. Но внутри каждого из нас скреблось липкое, удушливое сомнение. Мы просто выбросили детские игрушки на склад чужого магазина. Ночь расставила всё по местам. Я лежал в кровати, уставившись в потолок, когда тишину разорвал короткий зуммер. Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал. Экран высветил входящий запрос по Bluetooth от устройства со странным, режущим глаз ностальгией ником из аськи и форумов нулевых: ЛаФФки ЧМ@FFКИ Паралич сковал пальцы, но я все же нажал «Принять». Всплыло короткое, отправленное кем-то из погибших гостей клуба сообщение: «Думали, коробкой откупитесь? Завтра в 18:00 мы покажем вам настоящий огонь. Все сгорят». Экран телефона продолжал пульсировать тусклым синим светом. Безумие происходящего достигло той черты, за которой страх сменялся леденящим, звенящим отчаянием. Я судорожно, дрожащими пальцами вбивал строчку за строчкой, пытаясь достучаться до разума того, кто скрывался за глупым ником из нулевых. — Зачем вам это? — отчаянно настучал я. — Эти люди в магазине ни в чём не виноваты. Вообще ни в чём! Зачем устраивать бойню? Ответ пришел почти сразу, и от каждой буквы веяло нечеловеческой, не утихающей годами болью: «А ты думаешь, я хотела умирать? Я замуж вышла всего за неделю до этого, дома годовалый ребенок остался. Как он без меня рос все эти годы? И остальные жить хотели. Но нас стерли, вычеркнули, забыли. Что ж... освежим память всему городу». Меня прошиб ледяной пот. Больше не раздумывая ни секунды, я схватил телефон и сорвался с места, лихорадочно набирая Веню. — Вениамин, они не отступятся! — заорал я в трубку, едва друг взял трубку. — Завтра в шесть вечера они устроят ад. Нам нужно срочно придумать, как эвакуировать людей, иначе будет катастрофа! Мы не пошли ни на какие пары. На следующий день, бледные, с кругами под глазами от бессонницы, мы ровно в 17:45 зашли в стеклянные двери «Пятёрочки». Администраторша, заметив нас, тут же скривила лицо и неприязненно покосилась из-за кассы. Мы бросились к ней, задыхаясь от спешки: — Срочно! Выведите всех из магазина! Прямо сейчас! Здесь будет пожар, точь-в-точь как восемнадцать лет назад! Женщина посмотрела на нас как на абсолютно конченых умалишенных. — Вы издеваетесь? Вам не надоело, придурки, клоунаду тут устраивать из раза в раз? — с презрением бросила она. — А ну вали отсюда, пока охрану не позвала! Охранник уже шагнул к нам, но мы даже не успели развернуться к выходу. В этот момент что-то неуловимо изменилось в пространстве. Покупатели в старомодных ветровках, широких джинсах и с мелированными челками — те самые призраки, на которых мы старались не смотреть — резко, синхронно повернули головы в нашу сторону. Их лица были полны ненависти. Я дернул ручку стеклянной двери, но створка даже не шелохнулась. Веня навалился всем весом на вторую — намертво. Двери не были заперты на замок или цепь. Они просто стали монолитным куском стекла и металла, не поддающимся никакой силе. Воздух в помещении мгновенно стал густым и удушливым. Позади, в ряду бытовой химии, раздался сухой треск, и мощная пластиковая канистра с жидкостью для розжига мангалов внезапно вспыхнула ярко-алым, ревущим пламенем. Огонь с неистовой скоростью побежал по полкам. Несмотря на вечерний час, в магазине оставалось предостаточно людей. Мгновенно вспыхнула паника. Кто-то схватил пятилитровую бутыль с водой и плеснул на огонь, но пламя от этого не погасло — оно взметнулось к потолку с новой силой, рассыпая раскаленные искры на коробки с чипсами и пластиковые панели. Через несколько минут дым затянул потолок. Люди метались от касс к служебным выходам, но все двери оказались запечатаны невидимой, непреодолимой стеной. Начались первые жертвы — люди падали на пол, задыхаясь в едком угаре. На улице уже завывали сирены. К зданию «Пятёрочки» в считанные минуты примчались пожарные расчеты, реанимации и патрули полиции. Но они буквально ничего не могли сделать. Пожарные топоры отскакивали от входных дверей, как от бронированной стали, а пожарные рукава не пробивали стекла, которые стали крепче титана. Мы с Веней жались к дальней стене торгового зала, закрывая лица рукавами, и в ужасе перебирали единственную мысль: мы стали пешками в чужой слепой мести. Мести неизвестно кому и за что, но под этот каток попали десятки живых людей. И тут за окнами раздался тяжелый гул мощного мотора. К оцеплению прорвался черный внедорожник Toyota Land Cruiser. Дверца распахнулась, и из машины вышел невысокий, поседевший мужчина с тяжелым, затравленным взглядом. Игорь Будейко. Хозяин того самого «Пьяного кролика». Он с ужасом смотрел на охваченное призрачным пламенем здание, понимая всё без слов. Прорвав оцепление шокированных полицейских, он бросился к стеклянным дверям магазина и закричал сиплым, срывающимся голосом, обращаясь не к нам, а в пустоту: — Пустите меня! Я здесь! Заберите меня, я тот, кто вам нужен! И произошло чудо. Массивная стеклянная дверь, которая не поддавалась пожарным топорам, перед Будейко бесшумно распахнулась сама. Он шагнул внутрь, и створки тут же захлопнулись за ним. Мы видели всё сквозь завесу дыма. Между Будейко и тенями, окружившими его в центре зала, начался немой, жуткий диалог. Бывший хозяин упал на колени, закрывая лицо руками, искренне умоляя о прощении и прося забрать его жизнь взамен на жизни остальных. И они «взяли» его. Будейко не сгорел в физическом пламени, но его перекосило от дикой, невыносимой боли — он заживо прочувствовал весь тот кошмар, всю ту муку, которую испытали двести десять человек в ту роковую ночь. Когда экзекуция закончилась, тени расступились. Будейко встал на ноги, удивляясь, что живой. Тяжелые двери магазина распахнулись настежь, и призрачный голос отчетливо пронесся в элдрическом гуле: — Убирайтесь. Все вон. Пожар в итоге потушили, но спасти всех не удалось. Трагедия снова прогремела на всю страну. На этот раз официальная комиссия нашла множество технических нарушений: заблокированные аварийные выходы, халатность арендаторов и грубейшие ошибки в системе безопасности. Спустя полгода на этом месте установили мемориальный комплекс. Справа увековечили память пятерых погибших при пожаре в супермаркете, а слева — тех самых двухсот десяти человек, что заживо сгорели в «Пьяном кролике» восемнадцать лет назад. Мы с Веней стояли у гранитных плит в день открытия. Я поднял глаза и посмотрел на крышу здания. Напротив нас, растворяясь в утреннем осеннем воздухе, стояли сотни силуэтов — молодые парни и девушки в старомодной одежде из нулевых, танцовщицы, бармены и тот самый DJ Паша. Они смотрели на нас, на новые мемориалы, и... улыбались. О них вспомнили. Пусть страшной, невосполнимой ценой, но их больше не вычеркивали из истории. Они своего добились. Я поёжился от прохладного ветра, сунул руки в карманы и подумал о простом правиле, которое теперь навсегда врезалось в мою память. Пожалуйста, вспоминайте жертв разных трагедий. Хотя бы иногда. И самое главное — помните.]]></description>
</item></channel></rss>