Всё началось неделю назад. Я возвращался с работы. Было поздно. Я зашёл во двор. Прошёл несколько шагов. И почувствовал: смотрят. Не просто смотрят — сверлят спину. Я обернулся. Никого. Две старые пятиэтажки. Детская площадка. Тусклые фонари. Они горели так слабо, что освещали только тротуар. Площадка тонула во тьме. Осень. Ночь. Тишина. Машины у меня не было. Обычно меня подвозил Лёха, коллега. Живёт в соседнем квартале. Но в тот день он заболел. Я узнал об этом последним. Стоял у подъезда, ждал. Потом позвонил.

— Лёх, ты скоро? Я полчаса тут стою.

— Санёк, тебе Иваныч не звонил? Я на больничный. К терапевту.

— Охереть. А мне что делать?

— На маршрутке, Сань. Прости.

Гудки. Я пошёл на остановку. Опоздал. Получил выговор. Настроение — хуже некуда. После работы снова маршрутка. Потом пешком. Около часа. Заскочил в круглосуточный. К двору подошёл к одиннадцати. Темно. То самое чувство вернулось. Липкое. Животное. Будто кто-то стоит за углом и ждёт. Я быстро дошёл до подъезда. Открыл. Заскочил внутрь. Захлопнул дверь. Два замка. Квартира у меня так себе. Старая двушка на первом этаже. Снимаю у девушки. Ей досталась по наследству. Плата символическая. Грех жаловаться. В девятнадцать лет в чужом городе — почти своя крыша. Переехал сюда из-за глупой идеи: поступить в ПТУ. Думал, главное — подальше от родителей. Радовался, пока учился. Жил в общаге. А после выпуска началась вот эта жизнь. Обои жёлтые, выцветшие, с цветочками. Плитка на потолке местами оторвана. Паркет скрипит. Пахнет старыми газетами и сыростью. В коридоре одиноко висит лампочка. Иногда мигает. Тишина такая, что слышно, как капает кран. Я заварил чай. Ушёл в спальню. Большая кровать. Шкаф, покрытый лаком. Туалетный столик с метровым зеркалом. Мебель осталась от прежних хозяев. Мне хватает. Всё необходимое есть. Так я себе говорю. Потому что денег мало.

Допив чай, я оставил кружку на столике. Улёгся. Устал жутко. Но уснуть не мог. Тревога не ушла. Стала тише, но осталась. Где-то на дне. Как будто что-то случилось. Что-то плохое. Я перебирал в голове работу. Может, накосячил? Может, что-то не так сделал? И тут услышал. Форточка была открыта. За окном кто-то пробежал. Быстро. Тяжело. И — шорох. Будто тело тёрлось о стену дома. Я замер. Шаги стихли. Потом снова. Ближе. Я подошёл к окну. Осторожно выглянул. Внизу, вдоль стены, бежала бабушка в халате, на четвереньках. Она прижималась к стене, как будто пряталась. Двигалась быстро. Слишком быстро для её возраста. Но дело было не в скорости. Дело было в том, как она это делала. Её спина выгибалась дугой, почти касаясь затылком асфальта. Голова была вывернута вбок, и мне показалось, что я вижу её лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков. Просто чёрные дыры. Руки и ноги двигались не в такт, выворачиваясь под невозможными углами. Она перебирала конечностями с сухим, шаркающим звуком, будто по бетону скребли сухие ветки. И при этом она не дышала. Я не слышал ни одного вдоха. Только этот шорох и лёгкий стук — тук-тук-тук — будто костяшки пальцев били по стене.

Я отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Руки трясло. Я запер форточку, задёрнул шторы. Но чувство, что она знает, что я смотрю, не прошло. Оно впилось в затылок, как холодная игла. Я просидел на кровати до утра, не сомкнув глаз. Свет не включал. Боялся. Каждые пять минут мне казалось, что я слышу этот шорох под окном. Я подходил, выглядывал сквозь щель в шторах — никого. Но чувство взгляда не уходило. Оно было везде. В углах комнаты, за шкафом, под кроватью.

Утром я посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Лицо серое, глаза красные, зрачки расширены. Меня мутило. Голова раскалывалась. Я попытался выпить чаю — не смог, горло сжалось. Каждый звук в подъезде — шаги, хлопок двери, скрип лифта — отдавался в позвоночнике. Я проверял замки шесть раз. Мне казалось, что кто-то стоит за входной дверью и ждёт. Я прикладывал ухо к холодному металлу — тишина. Но эта тишина была хуже шума. В ней было что-то живое. Я позвонил начальнику.

— Иваныч, я не могу сегодня. Заболел. Температура. — Голос у меня дрожал. Я сам себе не верил.

— Санёк, ты чего? Голос как у покойника. Ладно, отлежись. Но завтра — как штык. Понял?

— Понял. Спасибо.

Я бросил трубку. И тут же пожалел, что остался один. Днём я не выдержал. Меня тянуло к окну. Я выглянул. Двор был пуст. Но на стене дома, там, где она бежала, остались тёмные полосы. Как будто кто-то волочил мокрую тряпку. Я долго смотрел на них, пока не понял: это следы. Отпечатки ладоней и коленей. Они вели от угла дома к подвалу. И исчезали. К вечеру я решил, что не буду ждать. Я должен узнать, что это. Может, это сон? Может, я схожу с ума? Но проверить нужно. Я взял фонарик, старый нож с кухни, надел куртку. Вышел из квартиры, стараясь не шуметь. Двор был темен. Фонари не горели — видимо, пробки выбило. Я обошёл дом сзади, где мусорные баки и кусты сирени. Забрался в самые густые заросли. Замер. Прошёл час. Может, два. Я замёрз. Ноги затекли. Я уже хотел уйти, как услышал. Шорох. Она выползла из подвала. Через маленькое окошко, которое всегда заколочено. Доска отвалилась, и она протиснулась — сначала голова, вывернутая набок, потом тело, выгнутое назад. На четвереньках. Халат волочился по земле. Она остановилась. Принюхалась. Я задержал дыхание. Она поползла к мусорным бакам. Я видел её профиль. Глаза — чёрные дыры. Рот приоткрыт. Из него что-то капало. Она запустила руку в бак, вытащила что-то. Я не видел что. Но услышал, как она начала жевать. Мокро, чавкая. Кости хрустели. Меня замутило. Вдруг она замерла. Медленно повернула голову. Не в мою сторону. Она смотрела на стену дома. Потом её голова начала поворачиваться дальше. На 180 градусов. Шея не сломалась. Она вывернулась дальше, чем должна. И посмотрела прямо на меня. Сквозь кусты. Я знал, что она меня видит. В темноте, через листву, она видела меня. Она улыбнулась. Рот растянулся до ушей. Зубов не было. Только чёрная пустота. Она смотрела мне прямо в глаза. Я — в чёрные дыры на месте глаз. Я не мог пошевелиться. Тело парализовало. А она уже ползла ко мне. Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу. Гравий летел из-под ног. Я не оглядывался. Боялся. Боялся увидеть её за спиной. Но я слышал. Слышал этот шорох. Она бежала за мной. Быстрее, чем должна была. Шлёп-шлёп-шлёп по асфальту. Тук-тук-тук по бетону. Она не отставала. Она догоняла. Я выскочил со двора. Через арку. На улицу. Фонарей не было. Темнота. Я бежал вдоль дороги. Мимо закрытых магазинов. Мимо припаркованных машин. Шорох за спиной не стихал. Он становился громче. Ближе. Я чувствовал её запах. Запах сырости, земли и чего-то сладковатого, гнилого. Как будто из подвала. Я завернул в парк. Не знаю зачем. Просто ноги сами понесли. Деревья, кусты, темнота. Я споткнулся о бордюр. Пролетел пару метров. Упал лицом в землю. Боль взорвалась в голове. В глазах потемнело. Последнее, что я слышал перед тем, как отключиться, — как шорох остановился. Метрах в двух за спиной. И — тишина.

Очнулся я уже утром. Меня приводили в чувство нашатырём сотрудники скорой. Их вызвали утренние любители побегать в парке. Они нашли меня валяющимся в траве с разбитым лицом. Подумали, что инфаркт. Я сразу начал рассказывать всю эту историю. Они удивились. Но не тому, что поверили. А тому, что решили: либо я психически больной, либо из-за сотрясения мозга и удара мне это привиделось. Меня отвезли в больницу. Я испугался, что после моего рассказа меня запрут в дурку. Отказался от госпитализации, подписал бумаги и ушёл. Домой. За вещами. Или просто не соображал. И теперь я пишу это, чтобы хоть с кем-то поделиться. Я не понимаю, что происходит. Больной я или нет. Но я снова в этой квартире. Мне страшно. Я плачу. Окно закрыто. Я боюсь пошевелиться. За дверью я слышу сопение. И не знаю, как быть.

**это моя первая история в таком жанре честно говоря, судите строго**

Я приобрел три картины. Я не был коллекционером, скорее, охотником за сенсациями для своего журнала. Меня привлекло не искусство — мазки Тормула были грубыми, почти варварскими, — а запах. От полотен исходил густой, удушливый аромат. Он не был похож на льняное масло или скипидар. Пахло чем-то сладковатым, напоминающим гниющую листву и старую медь. Пахло чем-то живым. Первая картина называлась «Крик в пустыне». На ней была изображена одинокая фигура, стоящая на коленях среди выжженной земли. Небо на холсте было не синим и не черным, а каким-то багровым, словно рана. Я повесил ее в гостиной.

В первую ночь мне показалось, что в доме стало слишком тихо. Исчез привычный гул холодильника, шум ветра за окном. Осталась только тишина и... едва уловимый скрип. Я списал это на старые половицы. На вторую ночь я проснулся от звука. Это был не шорох. Это был низкий, вибрирующий стон, доносившийся будто из-под слоя краски. Я подошел к картине. Фигура на холсте... она не двигалась. Конечно, нет. Но ее поза изменилась. Голова была запрокинута чуть сильнее, а рот — открыт. Я готов был поклясться, что, когда я покупал картину, рот был плотно сжат. Стон повторился. Он шел из холста. Я решил, что схожу с ума. Врач прописал мне капли, но они не помогали. Я убрал картину в кладовую, накрыв плотной тканью. Но звук не исчез. Теперь он стал глуше, но настойчивее, словно кто-то скребся изнутри, прося выпустить его.

Вторая картина, «Танец теней», была еще страшнее. На ней не было фигур, только размытые пятна серого и черного цветов, закрученные в вихрь. Я повесил ее в спальне, надеясь, что она будет успокаивать. Ошибка. Стоило мне выключить свет, как пятна начинали шевелиться. Глаза привыкали к темноте, и я видел, как из этих клякс формируются лица. Лица людей, которых я знал. Моя покойная мать смотрела на меня с укором. Мой школьный обидчик ухмылялся, но его рот растягивался до ушей, обнажая слишком много зубов. Они не говорили, они просто смотрели. А потом начинали шептать. Хор голосов, сливающихся в один гул, который проникал прямо в черепную коробку. «Ты следующий, — шептали они. — Он уже замешивает краску для тебя».

Я перестал спать. Я сидел в углу комнаты, включив все лампы, и смотрел на третью картину, которую еще не распаковал. Она стояла в ящике, и оттуда сочился тот самый запах — гнилостный, сладкий, тошнотворный. На пятый день я не выдержал. Я вскрыл ящик. Третья картина называлась «Автопортрет». На холсте был изображен Элиас Торн. Но он не был похож на безумца. Он выглядел как человек, который знает что-то, чего не знает никто другой. Его глаза на холсте были живыми. Они следили за мной, куда бы я ни пошел. Улыбка была едва заметной, но торжествующей. Я подошел ближе. Запах стал невыносимым, он окутывал меня, как саван. Я вгляделся в краску. Она была объемной, рельефной. Я протянул руку и коснулся холста пальцем. Краска была теплой. Я отдернул руку. На кончике пальца осталось пятно. Оно пульсировало, как маленькое сердце. Я поднес палец к лицу, чтобы рассмотреть, и в этот момент понял, что это за материал. Это была не краска. Это была плоть. Тонко перетертая, смешанная с чем-то вязким, чтобы не засыхала. Я в ужасе отшатнулся, но было поздно. Стены комнаты начали покрываться рябью, как вода. Звуки, которые я слышал все эти дни — стоны, шепот, скрежет, — слились в оглушительный рев. Я обернулся на «Крик в пустыне». Фигура на холсте встала. Она шагнула сквозь раму, оставляя за собой липкий след. За ней, разрывая холст, полезли тени с «Танца». А Фредерико Тормул с автопортрета просто смотрел. Он не двигался. Он ждал. Я понял тогда, что он никогда не умирал. Он просто нашел способ жить вечно. Он не рисовал картины. Он создавал двери. И те, кто покупал их, становились его пигментами. Его кистями. Его новыми полотнами.

Я чувствую, как моя кожа начинает затвердевать. Я слышу, как мои кости скрипят под чужими пальцами. Я уже не пишу эти строки. Я — лишь слой краски на холсте, который скоро назовут «Крик в пустыне. Часть вторая». А запах... запах теперь исходит от меня.

Это было два года назад, в ноябре. Я вообще не должен был тогда ехать. У меня был выходной, и я собирался нормально выспаться, но вечером позвонил диспетчер.

— Денис, Сашка на связь не выходит. Вторые сутки уже. Телефон недоступен, на базу не приехал. Никто не знает, где он. Рейс надо закрывать. Запчасти, Челябинск — Екатеринбург. Возьмёшь?

Сашка был моим другом. Мы вместе пришли на эту работу, вместе ездили первые несколько лет, потом разошлись по разным маршрутам, но продолжали созваниваться. Он был человеком, который всегда отвечал на звонки. Даже ночью, даже если был в рейсе. Если не мог говорить, хотя бы писал, что перезвонит. Поэтому я согласился почти сразу. Не из-за денег. Просто если Сашка пропал, значит, случилось что-то серьёзное.

Я почему-то тогда был уверен, что если окажусь на дороге, то смогу чем-нибудь помочь. Только вот к тому моменту я уже почти сутки не спал. Утром была короткая смена, я подменял другого водителя. После неё собирался лечь, но всё время находились какие-то дела. Потом позвонил диспетчер, потом пришлось собираться, проверять документы, принимать машину. К тому времени, когда я выехал, уже давно стемнело. По дороге заехал в круглосуточный магазин, купил пять банок энергетика и большой термос кофе. Тогда мне казалось, что этого вполне достаточно, чтобы пережить ночь.

Первый час всё было нормально. Радио играло, кофе помогал, энергетик тоже вроде действовал. Я даже думал, что зря переживал. Потом усталость начала накрывать. Сначала я просто стал ловить себя на том, что не слышу половину того, что говорит ведущий по радио. Потом музыка вдруг стала казаться очень далёкой. Я прибавил громкость, но через несколько минут она снова будто ушла куда-то назад. Я посмотрел на магнитолу. Всё работало нормально. Выключил радио. В кабине стало непривычно тихо, но шум в голове никуда не делся. Открыл окно. В лицо ударил морозный воздух, глаза сразу заслезились. Несколько минут это действительно помогало. Потом снова стало тяжело.

Я щипал себя за руку, хлопал ладонью по щеке, пытался считать столбы вдоль дороги. Сначала это даже занимало мысли. Один. Два. Три. Четыре... Потом я сбился и начал сначала. На трассе почти никого не было. Я несколько раз специально смотрел в зеркала, просто чтобы убедиться, что сзади кто-нибудь есть. Никого. Впереди тоже пусто. На встречной полосе за всё время не показалось ни одной машины. Через какое-то время я уже не мог сказать, сколько именно ехал. Включил рацию. — Есть кто на связи? В ответ только помехи. Я подождал ещё немного, но больше ничего не услышал и выключил её.

Потом случилось то, чего я до сих пор стараюсь не вспоминать. Я моргнул. И на несколько секунд провалился. Не знаю, сколько именно. Может, две секунды, может, десять. Очнулся от того, что машину резко потянуло на обочину. Я дёрнул руль, выровнял её и только после этого понял, что произошло. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Я съехал на обочину, заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, держась за руль. Надо было остановиться и поспать. Я это понимал. Но вместо этого вышел из кабины, закурил, постоял на морозе и снова сел за руль. Тогда я ещё не знал, что через несколько минут пожалею об этом. Ехал я, наверное, минут двадцать, когда в зеркале увидел свет. Две маленькие точки далеко позади. Фары. Я даже почувствовал облегчение. После нескольких часов полной пустоты на дороге мне впервые стало спокойнее оттого, что рядом оказался кто-то ещё. Я немного сбросил скорость, чтобы машина меня догнала. Но она не догоняла. Фары оставались на том же расстоянии. Я снова прибавил. Потом ещё. Сто двадцать. Расстояние не менялось. Я сбросил до восьмидесяти. Фары тоже не приблизились. Попробовал разогнаться снова. Сто двадцать. Сто тридцать. Они всё равно оставались там же. Я начал нервничать. В какой-то момент даже подумал, что из-за усталости у меня снова начались галлюцинации. Тогда я включил аварийку и остановился. Машина позади остановилась вместе со мной. Я сидел и смотрел в зеркало. Прошла минута. Потом ещё одна. Никто не вышел. Никто не посигналил. Даже свет фар не изменился. Я завёл двигатель. Машина сзади тоже тронулась. Так продолжалось ещё долго. Я ехал — она ехала. Я останавливался — она останавливалась. Иногда я ускорялся, иногда почти плёлся, но расстояние между нами оставалось одинаковым. А потом она начала приближаться. Сначала медленно. Я увидел, как две точки в зеркале становятся ярче, потом начали проступать очертания кабины. Я прибавил газ. Сто сорок. Сто пятьдесят. Сто шестьдесят. Но машина всё равно догоняла меня. Через несколько секунд она оказалась совсем рядом. Я посмотрел в боковое зеркало, потом повернул голову. Это был камаз. Мой камаз. Я не просто узнал машину — я узнал каждую деталь. Тот же цвет, тот же прицеп, та же царапина на двери, которую я уже несколько месяцев собирался заделать. Даже термос стоял на панели в том же месте, где лежал мой. Камаз поравнялся со мной. Я посмотрел в кабину. За рулём сидел я. Та же куртка. Те же руки на руле. Даже поза была моей. Только лица не было. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была гладкая кожа. Не маска и не тень. Просто лицо без единой черты. Я не мог отвести взгляд. Тот, другой, несколько секунд смотрел прямо перед собой, а потом медленно повернул голову ко мне. И я понял, что он смотрит на меня. Хотя смотреть ему было нечем.

В этот момент камаз резко ушёл в сторону. Я увидел, как он пересекает полосу, а прямо перед ним появляется чёрная легковушка. Я не видел её секунду назад. Столкновение произошло почти мгновенно. Раздался удар, от которого я вздрогнул. Камаз развернуло, прицеп пошёл боком, легковушку отбросило к обочине. Посыпались искры, что-то блеснуло в свете фар, и всё это произошло настолько быстро, что я не успел даже понять, как именно. Я смотрел на аварию, не веря своим глазам. Потом резко перевёл взгляд обратно на дорогу. И увидел её. Ту же самую легковушку. Она стояла прямо передо мной, буквально в нескольких метрах. Чёрная, без фар и габаритов, поперёк моей полосы. На секунду мне показалось, что за стеклом кто-то есть. Я успел увидеть силуэт на водительском месте, но лица разглядеть не смог. Руки сами рванули руль вправо. Я вывернул его до упора. Камаз сорвало на обочину. Колёса провалились в снег, прицеп понесло, кабину резко качнуло в сторону. Я попытался выровнять машину, но было уже поздно. Всё вокруг перевернулось. Я услышал хруст металла, ударился головой, потом на несколько секунд потерял ощущение, где верх, а где низ. Последнее, что помню, — запах топлива и холодный воздух, который почему-то оказался прямо у лица. Потом ничего.

Очнулся я в больнице. Сначала увидел потолок. Потом лампу. Потом капельницу рядом с кроватью. Левая рука была в гипсе, голова перебинтована. Я попытался пошевелиться и сразу пожалел об этом. Через несколько минут пришла медсестра.

— Очнулись? Хорошо. Как себя чувствуете?

Я хотел ответить нормально, но голос оказался хриплым.

— Что произошло? — Вы попали в аварию. Камаз перевернулся. Вас нашли утром. Она поправила капельницу. — Были без сознания почти сутки.

Я несколько секунд смотрел на неё, потом спросил:

— Где?

— В больнице.

— Нет. На трассе. Где именно?

Она заглянула в бумаги.

— Сто семнадцатый километр.

Я закрыл глаза. Я помнил это место.

— А другая машина?

Медсестра посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Какая?

— Чёрная легковушка. Передо мной была.

Она ничего не ответила сразу.

— Вам лучше поговорить с врачом.

Врач пришёл вечером. Мужчина лет пятидесяти, уставший, с папкой под мышкой. Он сел рядом и начал рассказывать о моих травмах: сотрясение, перелом руки, ушибы. Ничего смертельного, восстановлюсь. Я дождался, пока он закончит.

— Доктор, что было на дороге?

Он посмотрел на меня.

— В каком смысле?

— Другая машина. Передо мной.

Врач немного помолчал.

— По документам, непосредственно перед вашей аварией другой машины рядом не было.

Я смотрел на него.

— Но?

Он перелистнул несколько страниц.

— Но за два дня до вашей аварии на этом же участке произошло другое ДТП. Легковая машина. Водитель погиб. Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Кто?

— Пока не установили.

— Совсем?

— Документов при погибшем не нашли. Машина была сильно повреждена, самого водителя тоже...

Он замолчал, не договорив. Я понял.

— А свидетели?

— Были несколько человек, которые проезжали мимо после аварии. Говорили странные вещи. Кто-то утверждал, что видел в машине человека, который выглядел... необычно.

— Как?

Врач поморщился.

— Чёрный силуэт. Без лица. Я бы не стал придавать этому значение. Ночь, авария, люди на нервах. Всякое может показаться.

Я ничего не ответил. Он уже собирался убрать папку, когда вдруг остановился.

— Подождите.

Врач посмотрел на меня, будто пытался что-то вспомнить. — Вы мне кого-то напоминаете.

— Кого?

Он нахмурился.

— Не знаю. Лицо знакомое.

Он открыл папку и начал перебирать бумаги.

— У нас ещё вещи остались, которые нашли после той аварии. Я почему-то сразу не вспомнил.

Он достал прозрачный пакет. Внутри лежали какие-то мелкие вещи, ключи, документы. Потом врач достал бумажник. Старый, потёртый по краям.

— Может, узнаете? Он открыл его и вынул фотографию. Я увидел себя. И Сашку. Мы стояли возле его старой машины и улыбались в камеру. Наш первый совместный рейс. Фотографии было уже несколько лет. Я долго молчал. Врач посмотрел на меня.

— Знаком?

— Да.

Голос у меня сорвался.

— Это Сашка.

— Ваш родственник?

— Друг.

Я перевёл взгляд на фотографию.

— Он пропал.

Врач медленно кивнул.

— Тогда, похоже, мы нашли, кто был за рулём той машины.

Я ничего не сказал.

— Вы ведь из-за него и поехали в тот рейс?

Я кивнул. Теперь всё сходилось. Телефон, который перестал отвечать. База, на которую Сашка не приехал. Его отсутствие. Он не пропал. Он погиб за два дня до моего рейса. А я ехал по той же дороге, не зная, что произошло. Я посмотрел на фотографию ещё раз. И вспомнил камаз. Себя за рулём. Лицо без лица. Чёрную легковушку. И силуэт за её стеклом.

Из больницы меня выписали через неделю. Рука зажила. Голова тоже прошла. Физически я восстановился довольно быстро. А вот спать нормально я не мог ещё несколько месяцев. Стоило закрыть глаза, и я снова видел фары в зеркале. Иногда просыпался среди ночи, потому что мне казалось, что рядом работает двигатель. Я боялся дороги. Особенно ночью. Несколько раз даже думал, что больше вообще не сяду за руль, но в итоге вернулся. Просто стал относиться к этому иначе. Если перед рейсом не выспался — никуда не еду. Мне всё равно, сколько заплатят и кто будет недоволен. Перед каждой поездкой я молюсь. Раньше никогда этого не делал. Теперь делаю. Просто говорю несколько слов своими словами: «Доведи. Верни. Спасибо». Иногда этого хватает. Иногда нет. Потому что примерно раз в несколько месяцев я всё равно вижу в зеркале две точки далеко позади. Фары. Они не приближаются и не отстают. Просто держатся на одной дистанции. Я больше не проверяю, какая там машина. Не пытаюсь догнать. Не останавливаюсь. Просто продолжаю ехать и молиться. Потому что после той ночи я понял одну вещь: я до сих пор не знаю, что именно произошло на той дороге. Не знаю, кто сидел в чёрной легковушке. Не знаю, почему тот камаз был точной копией моего. Не знаю, почему за его рулём оказался я и почему существо повернуло ко мне голову. И больше всего я не знаю, что оно хотело показать мне той аварией. Может быть, это была смерть Сашки. Может быть, моя собственная. А может, оно вообще ничего не показывало. Может, просто хотело, чтобы я посмотрел. Иногда я думаю об этом, когда ночью вижу в зеркале те самые две фары. И тогда стараюсь не смотреть второй раз. Потому что где-то далеко за мной может ехать мой камаз. Тот же самый, до последней царапины. И за рулём снова могу оказаться я. Только на этот раз без лица. А если он однажды поравняется со мной, я уже знаю, что увижу. И, наверное, знаю, что услышу. Не голос снаружи. Не радио. Не рацию. Просто тихое слово, которое однажды уже прозвучало у меня в голове.

— Спи

Наш дом — **20-й**. Кирпичный, угловой, с девятью подъездами. Он стоял на пересечении двух улиц, и все, кто ехал в Шестой, видели его первым. Дом был особенным — в нём жило много молодёжи, и из других дворов сюда приходили гулять, потому что здесь всегда было шумно и весело.

Мы, пацаны с Шестого, знали каждый закоулок. В котельную лазили через дыру в заборе. На молокозавод — через пролом в стене. В грязелечебницу — через забор, который перелезали играючи. Там пахло серой и сырой землёй, и мы искали там всякий хлам: старые бутылки, медицинские банки, ржавые инструменты. Ещё мы любили драться на палках как на мечах — находили ровные ветки, обдирали кору и рубились до хрипоты, иногда до синяков.

Были и дачи. Старые, разваленные, заросшие малиной. Одна из них называлась Белая — дом из белого кирпича, без окон и дверей, с одной скамейкой внутри. Место удобное: кусты росли так, что ты видел, кто идёт к тебе, а тебя не замечали. Там мы жгли костры, слушали музыку с телефонов, болтали до утра. Остальные дачи были просто дачами — без названий, без особых примет. Мы их не считали, туда не совались: там могли быть бомжи или старшие пацаны.

Есть у меня друг Никита, мы с Никитой — не разлей вода. Он жил напротив, через лестничную площадку. Наши двери смотрели друг на друга — стоило выйти из одной, сразу упираешься в другую. Мы могли сутками гулять, сидеть у подъезда до шести утра, перетирать всё, что в голову взбредёт. Про школу, про девчонок, про то, что найдём в следующий раз на заброшке. Это было лучшее время. Мы не боялись ничего. Ни леса, ни озера, ни слухов про маньяков. Слухов было много: говорили, что в лесу прячутся бомжи, что на молокозаводе кто-то повесился, что в грязелечебнице водятся призраки, в общем как и в любом провинциальном городке. Мы смеялись и шли проверять. Никита был старше меня на год, и я всегда тянулся за ним. Он был умнее, осторожнее, но при этом — самым верным другом. Я звал его Некитом.

Опишу подвал. Подвал в нашем доме был как лабиринт. Вход находился не снаружи, а внутри подъезда. Заходишь в тёмный падик, слева, сразу— дверь. Старая, деревянная, обитая дерматином, который давно облез и висел клочьями. Петли проржавели, краска облупилась. Дверь всегда была открыта настежь. Закрыться ей мешал хлам соседа с четвёртого этажа — он любил тащить с мусорных баков старые оконные рамы. Клялся, что рамы нужны для дачи, но заносить их вглубь не хотел: «Оттуда я их всё равно не вытащу». По этому они годами стояли в проеме подвала, не давая его закрыть.

Зимой из подвала тянуло затхлым теплом. Летом — могильным холодом. Даже крысы там не жили. В других домах Шестого они водились, а в нашем — нет. Сосед говорил, что им не нравятся микроволновые волны от техники, мол из-за этого погибли все тараканы в 90-х они были повсеместно а сейчас нет. Мы кивали, но думали, что это бред, просто люди стали более чательно следить за своим бытом. Но про подвал все таки мысль возникала.

Если зайти внутрь, попадаешь в узкий коридор. Первые метров восемь можно разглядеть, особенно при открытой домофонной двери и при условии что на улице день, даже не спускаясь, или просто посветив фонарём: стены из белого кирпича, трубы, земляной пол. А дальше — темнота. Налево — секции с запертыми дверцами погребов. Направо — коридор в соседний подъезд. Прямо — ещё один коридор через весь дом прикрытый железной дверью без замка. Внизу, в сердце подвала, коридоры расходились так, что я терял ориентацию даже с фонариком. Повороты, тупики, перепады высоты. И тишина. Только вода капает где-то в глубине.

Дед Гена — мой дед, пузатый, усатый, невысокий мужик лет шестидесяти — спускался туда за банками и различным старым скрабом. Он был одним из немногих, кто пользовался подвалом регулярно. Наша каморка была недалеко от входа — три поворота, метров двадцать-тридцать. Но даже туда мы ходили только с фонарём. Там складировалось много старых советских игрушек моего отца, так же банки для закатки и старые книги.

Как-то я спросил:

— Дед, а почему подвал такой странный? Коридоры во все стороны, тупики. Мы до нашей секции три поворота делаем, а дальше — хоть заблудись.

Дед остановился, поставил фонарь на пол и закурил у входа, прислонившись к косяку. Выдохнул дым в сторону улицы:

— А чёрт его знает. Я по распределению из института сюда приехал с Оренбурга, стройка уже шла, мы как работники завода помогали при строительстве, первый этаж выложили и подвал уже был, тогда заметили его странную форму и расположение. Спрашивал у прораба — плечами пожимал: делали не первый год, кто ж его знает как выкладывали, хорошо проект есть. Но то что подвал проекту не соответствовал было видно не вооруженным глазом, проверили фундамент, метки несущих стен, и продолжили строительство. Не просто же так уже в нулевые годы угол дома расходится стал, стягивали железными сваями, строили быстрей-быстрей лишь бы в квартиру свою заехать. А на подвал и внимание никто не обращал.

Он помолчал, затянулся и добавил:

— Но я тебе одну историю расскажу. Только бабушке не говори.

Я кивнул. Дед притушил окурок и начал:

— Сидели мы как-то в подвале, посмотрели на мужиков из соседних дворов как они и зимой сидят в тепле, и решили почему бы наши не освоить. У Васька, коморка напротив нашей. Были: Я, Васька Сизов, дядя Коля и ещё один мужик, Серёга. Ну, выпивали, в карты играли. Он, Серёга этот, пошёл поссать. Вышел из коморки и пропал. Ждём, ждём. Полчаса, час. Забыли уже о нем, отдыхаем, уже расходится надумывали и заметили пропажу. Решили искать. Ну, подвал — лабиринт, я знаю. Но мы же не вглубь лезли. Он просто за угол завернул, чтоб не светить, и всё. Сгинул.

Дед перекрестился:

— Искали, кричали, по всей сетке облазили. Нигде нет. Уже к вечеру, когда с милицией хотели связываться, он сам вышел. Грязный, мокрый, лица на нём нет. Сказал: «Я за угол завернул, поссал, развернулся — а комнатки уже нет. Вместо неё — ещё один коридор. Пошёл по нему, думал, сейчас выйду хотя бы на улицу. А там повороты, двери — все заперты. Шёл, шёл, уже устал. Думал, часа три прошло как я ходил, не больше. А вы говорите — шестнадцать». Мы не поверили. Но он сказал, что из-за каждого угла чувствовал чей-то взгляд. Будто кто-то стоит в полутьме и смотрит. И не моргает.

— Пьяный был, — сказал я.

— Может, и пьяный, — усмехнулся дед. — Но с тех пор никто туда с выпивкой не ходит. И ночью не суются. Ты тоже не суйся.

Я не придал значения. Но мы с Никитой, всегда замечали, что проходя мимо открытой двери подвала, чувствуем на себе взгляд. Тяжёлый, липкий. Будто кто-то стоит в темноте и смотрит. Мы отмахивались, называли это страхами. Но внутри сжималось.

Тем летом нам было по четырнадцать. Мы уже баловались сигаретами — пробовали всё, что пробуют взрослые, разговоры до утра. В пятницу вечером Никита как обычно перед приездом позвонил:

— Слышь, я приехал! Тут такое... Я с пацанами из своего района гулял, они показали магазин, где малолеткам продают. Я купил! Два литра «Для друзей», «жёлтых полосатиков» и чипсы с крабом. Всё в рюкзаке привез!

— Ты серьёзно? — я чуть не выронил телефон.

— Да! Говорят, в субботу вечером в грязелечебнице дискотека, старшие там будут. Так что на Белой даче никого нет. Посидим, выпьем как взрослые. Только надо спрятать до завтра.

Я оделся, выбежал к остановке. Солнце садилось, воздух был тёплым. Из-за поворота появился Никита — пухлый паренёк с огромным рюкзаком, из которого торчала горлышко бутылки. Выглядел комично.

— Здарова, Некит!

— Привет! — ухмыльнулся он и похлопал по рюкзаку. — Ну, где прятать будем?

Я думал с минуту. Белая дача — если притащим туда сейчас, кто-нибудь заметит, заберет, там таких ухарей много. Лес — не вариант, там бомжи. Садик — с балконов видно, у бабушки увидят. Двор — глаз много, утром уборщики. И тут я сказал:

— Есть место. Подвал.

Никита помрачнел:

— Ты серьёзно? Тот самый?? Да там волки как говорится , сидеть боятся!

— Мы не пойдём глубоко. Я занесу пакет, закидаю мусором под лестницей, а завтра вечером заберём и на Белую. Никто туда не сунется. Даже крысы там не живут.

— А если там кто-то есть?

— Кто? Крысы? Я с дедом спускался, ничего не видел. Просто темно и сыро.

Никита помялся.

— Ладно, — сказал он. — Только быстро. Я на палеве. И если что — свисти.

Мы зашли в подъезд. Темно, пахло сыростью и сигаретами. Слева — чёрный зев подвала. Дверь распахнута настежь. Я зажёг фонарь на телефоне.

— Смотри в оба, — сказал я. — Если кто идёт — свистни.

Никита остался у входа. Я шагнул внутрь. Сразу стало холодно — могильный холод, который я помнил с детства. Спустился по лестнице из сваренных прутьев на два с половиной метра вниз. Белый кирпич, сырая земля. Заглянул в коридор — метров на восемь видно стены, трубы, поворот. А дальше — чернота.

Под лестницей было углубление, заваленное обломками штукатурки, битым кирпичом, осколками стекла. Я засунул пакет туда, прикрыл мусором. Даже если смотреть туда специально, не найдешь.

И в этот момент я почувствовал его. Тот самый взгляд — холодный, липкий, будто кто-то стоял в дальнем конце и не моргал. Я резко обернулся. Никого. Только темнота и тишина. Я выскочил наверх пулей.

— Всё, спрятал.

— Ты чего такой бледный? — спросил Никита.

— Нормально. Просто померещилось. Холодно и темно. Пошли отсюда.

Никита поёжился:

— Да пошли, погуляем лучше.

Мы вышли из подъезда и пошли гулять, предвкушая завтрашний день.

***

На следующий день я проснулся уже ближе к обеду. Мы с Никитой тогда засиделись до утра с нашей компанией. Мы разошлись только когда небо начало светлеть. Домой я зашёл уже на рассвете, бабушка встретила меня на пороге. Она покачала головой, но без злости — скорее с усталой привычкой:

— Опять гуляешь до утра. Когда ты уже начнёшь по-человечески жить? Дед твой, всё в окно выглядывал — не идёшь ли.

— Ба, ну лето же, — буркнул я, стягивая кроссовки и проходя в комнату. — Каникулы, какие «по-человечески»?

— Лето летом, а ты не железный. Глаза красные, сам на себя не похож. Хотя бы поешь перед сном, я тебе ягоды с молоком оставила.

— Не хочу, спать охота.

— Хочешь не хочешь, а есть надо.

— Ба, я устал, можно я просто посплю?

— Устал он, — вздохнула бабушка, но голос смягчился. — Ладно, спи. Но вечером чтобы поел нормально, а не этими чипсами с колой.

— Договорились, — ответил я и рухнул на кровать.

— И не забудь Никите передать, что я пирогов напекла, пусть заходит, — донеслось уже из кухни.

Я что-то промычал в подушку и мгновенно провалился в сон.

Проснулся я около двух часов дня. Солнце уже пекло вовсю, в комнате было душно. Я сел, потёр лицо, попытался сообразить, какой сегодня день. Суббота. Никита наверное уже ждет звонка. Я набрал его номер.

— Некит, здарова, ты где?

— Дома. Встал часа два назад, ты че как?

— Более-менее. Бабушка уже пироги напекла, говорит, заходи.

— О, это я люблю. Тогда точно вылезу.

— Давай, встречаемся у садика в три.

— Договорились.

Я оделся, вышел на кухню. Бабушка сидела за столом, перебирала крупу. Увидела меня, подняла брови:

— Ну что, живой? Есть будешь?

— Да, ба, сейчас перекушу.

— Вот и хорошо. Дед на огороде. А ты не забудь Никиту позвать, я ему пирогов завернула.

— Спасибо, ба, с собой ему возьму.

Перекусил и вышел. Солнце висело ещё высоко, но уже чувствовалось, что день клонится к вечеру. Августовское солнце уже не такое злое, как в июле, но воздух всё ещё был тёплым, с запахом пыли и сухой травы.

Никита уже стоял у садика, курил, щурился на солнце. Увидел меня, усмехнулся:

— А я думал, ты до вечера проспишь.

— Я вообще-то уже не спал, — сказал я, подходя. — Дай затянуться.

Он протянул сигарету, я в ответ пироги. Мы постояли молча, попыхивая. Вокруг было тихо — суббота, день, большинство людей в деревнях. Только старухи на лавочках у подъезда переговаривались о чём-то своём.

— Ну что, — спросил Никита, выпуская дым. — Во сколько пойдём?

— Давай в пять-шесть, — сказал я. — Сейчас ещё слишком светло, народ шастает.

— Не поздно? — он посмотрел на небо. — Август уже, темнеет рано. В пять ещё нормально, а если задержимся...

— В самый раз. Успеем до сумерек.

Он кивнул, но я видел, что он тоже не горит желанием лезть туда. Мы оба знали, что в подвал лучше не соваться, когда солнце уже клонится к закату. Но другого выхода уже не оставалось.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём, прогуляемся, пока время есть.

Мы вышли за пределы двора, прошли мимо котельной, заглянули к молокозаводу. Мы постояли, посмотрели на старые развалины, потом пошли дальше, по дорожке вдоль лесополосы. Говорили о всякой ерунде — о том, что вчера на Белой даче было классно, о девчонках, о том, кто куда поступит через год. Никита снова начал про свою бабушку, которая достаёт его с учёбой.

— Она думает, что если я не поступлю, то всё пропало, — сказал он, пиная камень. — А я даже не знаю, хочу ли я куда-то поступать.

— А что хочешь?

— Не знаю. Может, в армию.

— Ты? В армию? — я усмехнулся.

— А чё такого? У меня дед офицером был.

Мы разговаривали до тех пор, пока не наткнулись на компанию наших общих знакомых — человек пять пацанов и девчонок, которые тоже гуляли неподалёку. Мы задержались с ними. Кто-то принёс старый плеер, заиграла музыка. Мы курили, смеялись, травили истории, обсуждали, кто с кем встречается. Кто-то начал рассказывать страшилку про грязелечебницу, но мы с Никитой переглянулись — про подвал никто не знал, и мы хотели чтоб так и оставалось.

— Слышь, — сказал я Никите, когда мы отошли на пару шагов от компании. — Нам же ещё в подвал надо. Через час уже темнеть начнёт.

— Да, да, я помню, — кивнул он. — Давай ещё полчаса и двинем.

Мы ещё постояли, посмеялись, но я уже краем глаза следил за солнцем. Оно уходило всё ниже, тени становились длиннее. Когда часы показали почти пять, я тронул Никиту за плечо.

— Пошли. Пока светло.

— Давай, — он кивнул пацанам на прощание, и мы пошли в сторону дома. По дороге зашли в ларек за сигаретами. Продавщица, полная тётка с красным лицом, глянула на нас подозрительно:

— Вам-то зачем столько?

— Для взрослых, — ухмыльнулся Никита. — Мы за компанию.

Она цокнула, но продала. Мы вышли, я сунул пачку в карман.

— Домашним что скажем? — спросил я.

— Да что скажем? Скажем, что на дискотеку в грязелечебницу пошли, — пожал плечами Никита. — Они всё равно не проверят.

— А если спросят, как прошло?

— Придумаем что-нибудь.

Мы подошли к дому. Солнце уже садилось за крыши, и двор был залит золотистым светом. Мы зашли в подъезд.

— Ну что, пошли за пакетом? — спросил Никита, и голос его прозвучал тише, чем обычно.

— Да, — сказал я. — Пока сумерки не начались.

Он снял с плеча свой рюкзак и протянул мне:

— Держи. Я на стреме.

— Опять? — я взял рюкзак.

— Ну а ты же быстрее, чем я. И лучше там ориентируешься.

Я кивнул и шагнул к чёрному зеву. Подвал, как всегда, дышал холодом. Я остановился на верхней ступеньке, вглядываясь в темноту. Как и вчера — земляной пол, трубы, белый кирпич. Но на этот раз я заметил кое-что новое. У самого поворота, на краю стены, что-то блеснуло. Красное. Как фольга или обрывок обёртки. Я прищурился, но с такого расстояния было не разобрать.

Я сделал вдох, чтобы шагнуть вниз, и тут Никита зашипел мне в спину:

— Тихо! Быстро, баба Маша идёт!

Я рванул вниз, спрыгнул на земляной пол, чуть не подвернув ногу, и присел на корточки у лестницы. Сердце колотилось. Я начал шарить рукой в том месте, куда вчера клал пакет. Под лестницей было темно, и я нащупывал рукой битую штукатурку, осколки стекла, старую труху. Но пакета не было. Я пошарил ещё раз — пусто.

Наверху послышался звук — открылась дверь домофона. Я замер, перестал дышать.

— Здравствуйте, баб Маш! — бодро сказал Никита.

— Ой! — раздался удивлённый старческий голос. — Никита, ты меня напугал! Ты чего в подъезде стоишь?

— Да выхожу я, — ответил Никита. — И вы как раз навстречу.

— Ой, хорошо-то как! — сказала баба Маша. — А то я пакет на скамейке у подъезда оставила. Там в пакете молоко, хлеб, творог. Сын у меня плохо ходит, сам не поднимется, а я уже намаялась. Не донесёшь мне до четвёртого, милый? А то для него это целое мероприятие, я не хочу его лишний раз гонять.

Никита секунду помолчал, видно, соображал, как бы не спалить меня, потом громко сказал:

— Конечно, баб Маш, я сейчас!

Я услышал, как хлопнула входная дверь, и они вышли. Их голоса удалились, смешиваясь с шумом улицы. Потом хлопнула дверь подъезда — они зашли обратно, чтобы подняться к ней на четвёртый этаж. И снова тишина.

Я сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и старался не дышать. Я слышал только, как колотится моё сердце. Если бы баба Маша увидела меня в подвале, она бы точно подумала, что мы прячем там сигареты. А уж если бы рассказала моей бабушке — лучше бы я сам полез обратно в подвал, чем выслушивать её лекцию. Это было даже страшнее монстров и маньяков.

Я подождал, пока голоса стихли, и снова принялся шарить рукой. Пакета не было. Я обшарил всё углубление — раздвинул мусор, провёл руками по всему пространству — ничего. Чисто.

— Бля, — прошептал я. — Куда он делся?

Я подумал, может, я вчера не туда положил? Может, он съехал под штукатурку? Я заглянул под лестницу, попытался рассмотреть в темноте — ничего. Пустота.

В голову полезли мысли, одна тревожнее другой. Жёлтые полосатики, чипсы, пиво — всё это было в пакете. И больше всего было обидно за пиво. Никита же специально его купил, специально вёз.

И в тот же момент за моей спиной раздался звук. Тихий, шуршащий. Звук сминаемой фольги.

У меня кровь застыла в жилах. Я сидел спиной к тёмному коридору, где коридоры расходились в разные стороны, уходили вглубь, в ту самую темноту, в которую мы с дедом никогда не заходили. И оттуда, из этой темноты, доносился звук.

Я медленно, стараясь не скрипеть ногами по штукатурке, повернул голову. Вгляделся в полумрак. Сначала я ничего не разглядел — только стены из белого кирпича, трубы, паутина. Но потом, когда глаза привыкли, я заметил, что у самого поворота, на полу, что-то лежит. Красная фольга от чипсов. Она тускло блестела в последних лучах света, пробивавшихся из приоткрытой двери. Но рядом с ней, в полутьме, я увидел ещё что-то. Тёмный, неровный силуэт, который я сначала принял за трубу или ящик. А потом он шевельнулся.

Я сглотнул. Там, в глубине, кто-то стоял. Или что-то. Я не мог разглядеть лица, только тень, которая будто ждала, что я её замечу. И в то же мгновение я услышал шаги на лестнице — это Никита уже спускался обратно.

— Эй, ты где? — шепнул он. — Всё нормально?

Я не мог ответить. Я смотрел в темноту и видел, как силуэт медленно, очень медленно, отступает назад, в глубину коридора. И красная фольга осталась лежать на полу, как приманка.

Как только я осознал, что увидел, я задом вылетел из этого подвала по арматурной лестнице, где каждая ступень — это одна железная палка, как я не переломал там ноги я не знаю, боясь отвести взгляд от того угла, где я только что увидел это. Мой мозг начал паниковать ещё сильнее, когда я осознал, что это мне не мерещится, а реальное движение. Вылетев из подъезда Никита выбежал за мной в еще открытую дверь.

Мы стояли у двери подъезда. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я чувствовал, как дрожат руки. Никита смотрел на меня, не отрываясь, и я видел, что он сам напуган, но старается держаться.

— Что случилось? — повторил он, и голос его прозвучал уже настойчивее. — Где пакет? Ты его забрал?

— Нет пакета, — сказал я, и голос мой сел, как будто я пробежал километр. — Пропал он. Всё обыскал под лестницей — пусто.

Никита посмотрел на меня молча, вдумчиво. Он никогда не смотрел так — обычно он всегда торопился, перебивал, смеялся. Сейчас он стоял неподвижно и смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты чёт не всё говоришь, — сказал он медленно. — Я тебя знаю. Ты бледный, как мел, и руки трясутся. Ты что-то видел там. Говори, что произошло.

Я сглотнул. Во рту пересохло, и я не мог выдавить из себя ни слова. Потом я посмотрел на Никиту и выдавил:

— Ты не поверишь, братан. Я похоже видел кого-то в подвале. И пачку наших чипсов — в конце коридора. Фольга лежала прямо на полу, в свете фонаря блестела.

Никита нахмурился, потом посмотрел на дверь подъезда, которую я только что захлопнул за собой.

— То есть ты утверждаешь, что наш пакет пропал и его унёс тот, кого ты увидел в подвале? — переспросил он. — Может, бомж какой? — рассуждал он, но голос его звучал неуверенно. — Говоришь, пачку чипсов нашу видел? Может, унёс кто вглубь подвала да схарчил наше? Но из падика никто не выходил, значит, он ещё там.

Я покачал головой и заговорил быстрее, чтобы он понял, что это не шутка:

— Никит, на бомжа похоже не было, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Тень была ровная, как у человека, но ростом оно было чуть ниже нас. И глаза… Можешь верить или нет — красно-оранжевые. Как угли в костре. Я поэтому и вылетел, как пробка. Я не мог там больше оставаться.

Никита посмотрел на меня несколько секунд. Я думал, он засмеётся, скажет, что я перетрухал или привиделось. Но он молчал, а потом сказал:

— Да верю я тебе, брат. — Он вздохнул и посмотрел в сторону подъезда. — Но моё пиво не один демон не заберёт. Я на него две недели деньги с обедов откладывал, каждый день по десять рублей откладывал, чтобы купить. Пошли вместе, будет не так страшно.

Я хотел возразить. Но я посмотрел на него и увидел в его глазах ту же решимость, которую он всегда показывал, когда мы лазили в заброшки. Это был не просто страх — это был вызов.

— Ладно, — сказал я. — Идём вместе. Только не выпускай меня из виду.

— Договорились, — сказал он, и мы развернулись к подъезду.

Мы подошли к двери. Я взялся за ручку — она была холодной, влажной, как будто кто-то только что сжимал её мокрой рукой. Я дёрнул её на себя. Дверь открылась, и изнутри пахнуло тем самым холодом, который я помнил с детства. Но на этот раз он был другим — он не просто поднимался из подвала, он будто вытекал наружу, стелился по полу, обволакивая наши ноги.

— Никит, — сказал я, не оборачиваясь, — ты чувствуешь?

— Что? — спросил он. — Холод?

— Нет, — ответил я. — Тяжесть. Как будто там кто-то стоит и давит воздух.

Мы шагнули внутрь. Только тусклый свет уличного фонаря пробивался через мутное стекло в двери, но его было слишком мало, чтобы осветить подъезд.

И тогда я понял, что стало значительно темнее. Не просто темнее — вязко, плотно, будто свет умирал на глазах. Мы стояли в полумраке, и я слышал, как колотится моё сердце.

— Включи фонарь, — прошептал Никита.

Я дрожащими руками достал телефон, нажал на кнопку. Свет выхватил из темноты дверь подвала.

Она была открыта, как всегда. Но в этот раз я заметил, что на нижней ступеньке лежит что-то красное. Фольга от наших чипсов.

— Никит, — сказал я, показав рукой на ступеньку. — Она там.

Никита подошёл ближе, заглянул через моё плечо и прищурился.

— Это наши чипсы? — спросил он

— Похоже что да

Но фольга на нижней ступеньке — это приглашение.

— Приглашение куда?

— Вниз, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Оно хочет, чтобы мы зашли.

Мы стояли, глядя на эту красную фольгу, и я чувствовал, как холод поднимается снизу, обжигает лодыжки. Я сжал телефон в руке, перевёл свет на лестницу. Арматурные прутья блестели от влаги, и я видел, как пар от нашего дыхания смешивается с холодом.

— Ну что, — сказал я, — идём?

— Идём, — ответил Никита.

Мы шагнули вниз. Я — первым, как всегда. Никита — за мной, дышал в затылок, ворчал под нос:

— Ну и вонь. Как будто тут кто-то сдох.

— Не сдох, а пахнет сыростью. Обычный подвал.

— Обычный, да. Ты в обычных подвалах часто бываешь?

— Я тут с дедом сто раз был.

— С дедом. Дед твой — мужик. Ему хоть черти, хоть демоны — всё по барабану. А мы с тобой — два додика, которые за пивом пришли.

Я усмехнулся. Никита всегда так: когда боится, начинает шутить. Острый на язык, зараза. В школе его за это не любили учителя, а пацаны уважали. Он мог любого на место поставить одним словом. Но сейчас его шутки меня не успокаивали. Я чувствовал холод. Не такой, как на улице. Другой. Он шёл снизу. Как будто из-под земли.

— Слышь, — сказал Никита. — А если оно там? Ну, то, что ты видел в прошлый раз.

— Не знаю. Может, показалось.

— Показалось. Ты сказал — глаза как угли. Такое не покажется.

— Может, у меня зрение плохое.

— У тебя зрение как у орла. Ты вон на спор с тридцати метров в банку из-под пива попадал.

— Это было один раз.

— Один раз. Ага. И глаза у тебя тогда были как у орла. Так что не втирай мне про плохое зрение.

Я не ответил. Мы дошли до первого поворота. Налево. Я посветил фонарём. Белый кирпич. Трубы. Земляной пол. Пусто. Только капли воды.

— Идём,

— Идём, идём. Куда мы идём, я тебя спрашиваю?

— К нашей секции. Три поворота.

— Три поворота. Ты уверен?

— Уверен. Я тут с дедом…

— С дедом, да. Я помню. Ты уже говорил. С дедом. Сто раз. Я понял. Но если ты сейчас нас заведёшь в какую-нибудь жопу, я тебя там и оставлю.

— Договорились.

Второй поворот. Направо. Снова пусто. Я чувствовал, как холод поднимается по ногам. Он был живым. Как будто кто-то дышал на меня снизу. Я старался не думать об этом. Просто шёл.

— Никит, — сказал я.

— Чё?

— Ты когда-нибудь задумывался, почему в нашем подвале крысы не живут?

— Сосед говорил — микроволновки.

— Микроволновки в подвале?

— Ну, от техники. Стены тонкие. Может, правда.

— Может. А может, их что-то жрёт.

— Что-то жрёт крыс? Типа кот?

— Типа кот. Только побольше. Тут и котов то не бывает.

— Ты сейчас меня накручиваешь?

— Нет. Просто думаю.

— Не думай. Думать — вредно. Особенно в подвале. Особенно ночью. Особенно когда мы за пивом пришли.

Мы дошли до третьего поворота. Я повернул. И остановился. Передо мной была стена. Не дверца секции. Не проход. Стена. Из белого кирпича. Ровная. Глухая.

— Ты чё встал? — спросил Никита.

— Смотри.

Он посветил. Увидел. Замолчал. Потом сказал:

— Это не наша секция.

— Я вижу.

— Ты не туда свернул.

— Я считал. Три поворота.

— Плохо считал.

— Никит, я тут с дедом…

— Да знаю я, что ты с дедом! — перебил он. — Ты уже раз пять сказал. С дедом. Сто раз. Три поворота. Но мы упёрлись в стену. Так что либо ты сбился, либо дед твой тебя неправильно учил.

— Дед меня правильно учил.

— Ну, значит, ты сбился.

Он подошёл к стене. Постучал костяшками. Глухо. Как будто за кирпичом — земля. Потрогал кладку. Потом посмотрел на меня.

— Пошли обратно, — сказал он.

— Давай.

Мы развернулись. Пошли. Я считал повороты. Один. Второй. Третий. И снова стена. Та же самая. Белый кирпич. Трубы. Глухо.

— Мы ходим по кругу, — сказал я.

— Я вижу.

— Как так? Тут всегда был проход.

— Может, обвалилось.

— Обвалилось так, что мы не слышали? Мы же только что тут шли.

— Может, оно обвалилось тихо. Я откуда знаю? Я не строитель.

— Никит, это не смешно.

— А я и не смеюсь. Я вообще не смеюсь. Посмотри на меня. Я похож на человека, которому смешно?

--- Ты вообще на человека не всегда похож, с улыбкой сказал я.

Он был бледный. Как мел. Губы дрожали. Но он держался. Из последних сил. И шутил. Потому что не знал, что ещё делать.

— У меня телефон сел, — сказал он.

Я посмотрел на свой. Батарея — сорок процентов. Мы спустились пять минут назад.

— Покажи, — сказал я.

Он протянул. Телефон холодный. Как из морозилки. Я нажал кнопку. Экран загорелся. На нём — фото. Наша секция. Белый кирпич. Пакет стоит на полу. Рядом — красная фольга. Но на фото было ещё кое-что. Тень. За пакетом. Высокая. Узкая.

— Я не делал этот снимок, — сказал он.

— Я тоже.

— Тогда откуда он?

— Не знаю.

Мы стояли. Смотрели на телефон. И тут я услышал звук. Не шаги. Не скрёб. Чавканье. Мокрое. Как будто кто-то жевал с открытым ртом. Я медленно поднял голову.

В конце коридора стояло оно.

Ростом ниже меня. Метр пятьдесят, может. Всё в шерсти. Тёмной, свалявшейся, как у старого пса. Руки — как у человека. Только длиннее. И с когтями. Длинными, загнутыми. Рожа — серая, без эмоций. Глаза — маленькие, красные. Рот открыт. Из него текли слюни. Густые, тягучие. Они капали на пол. И оно чавкало. Как будто жевало что-то, чего не было.

— Никит, — прошептал я.

— Вижу.

— Это оно.

— Вижу блять

— Что делать?

— Ты у меня спрашиваешь? Это же самый натуральный черт!

Ты всегда знаешь, что делать.

— Ну да. Обычно. Но не сейчас. Сейчас я знаю только одно: надо валить.

Оно сделало шаг. Медленно. Чавканье стало громче. Оно наклонило голову. Слюни потянулись за ней. Как нитка. Оно смотрело на нас. Не мигало. И жевало.

— Бежим, — сказал Никита.

И мы побежали.

Я не помню, куда мы свернули. Я просто бежал. Ноги несли меня сами. Я слышал за спиной чавканье. Оно не отставало. Но и не догоняло. Как будто играло. Я обернулся. Оно было ближе. Метрах в десяти. Я видел его морду. Серую. Без эмоций. Слюни текли. Оно чавкало.

— Оно ближе! — заорал я.

— Не оборачивайся! — крикнул Никита. — Беги!

Я побежал быстрее. Но ноги уже не слушались. Я устал. Я задыхался. Я не знал, куда бегу. Я просто бежал. И тут я споткнулся. Нога попала во что-то. Мягкое. Я упал. Больно ударился коленом. Никита налетел на меня сверху. Мы повалились на пол.

— Ты чё, совсем?! — заорал он. — Вставай!

— Я не могу!

— Сможешь! Вставай, я сказал!

Я попытался встать. И тут почувствовал, как что-то коснулось моей ноги. Я посмотрел вниз. Из темноты, из-за угла, выползла рука. Тонкая. Серая. В шерсти. С длинными пальцами. С когтями. Она схватила меня за лодыжку. Я дёрнул ногу. Пальцы сжались сильнее. Я почувствовал, как что-то острое царапнуло кожу. Потом ещё раз. Глубже. И тут — боль. Как от прокола. Резкая. Острая. Я заорал. Что есть мочи.

— Ааааа! Ааааааааааааааааааааааааааааааааааа

Никита обернулся. Глаза у него были круглые. Он рванул ко мне. Зажал мне рот рукой. Больно. Я почувствовал его ладонь. Потную. Грязную. Он зашипел:

— Тихо! Тихо, я сказал! Заткнись!

Я замычал. Но он держал крепко. Второй рукой он показывал за угол. Я посмотрел. Там был свет. Слабый. Жёлтый. Из-за поворота.

— Туда, — прошептал он. — Быстро.

Он отпустил мне рот. Схватил за руку. Дёрнул. Я встал. Нога болела. Но я встал. Я посмотрел вниз. И увидел, обо что мы споткнулись. Наш пакет. Он лежал на полу. Целый. Пиво, чипсы, полосатики. Всё на месте.

— Пакет, — сказал я.

— К чёрту пакет! — заорал Никита, но сам поднял его.

Мы побежали. К свету. К выходу. Я оглянулся. Оно стояло на том же месте. Не двигалось. Смотрело. Чавкало. Слюни текли. Но за нами не шло. Как будто не могло. Или не хотело. Мы вылетели из подвала. Как пробка от шампанского. Дверь захлопнулась. Мы оказались в подъезде. Свет. Лампочка. Обычная. Родная. Я прислонился к стене. Сполз на пол. Дышал. Как собака.

— Ты как? — спросил Никита.

— Нога.

Он посмотрел. Штанина порвана. Кровь. Три длинных пореза. Как от когтей.

— Надо валить отсюда, — сказал он.

— Куда?

— За мной.

Он помог мне встать. Мы вышли на улицу. Ночь. Фонари. Асфальт холодный. Никита посмотрел на меня. Глаза серьёзные.

— Быстрее за мной, — сказал он.

Мы побежали. Через арку. Через дорогу. На дачи. К Белой. Там нас никто не найдёт. Мы забежали в неё. Сели на пол. Прислонились к стене. Дышали. Молчали. Долго.

Потом Никита открыл пакет. Всё на месте. Пиво. Чипсы. Полосатики. Он достал одну бутылку. Открыл. Протянул мне.

— Пей.

Я взял. Сделал глоток. Тёплое. Противное. Но я выпил. Никита тоже. Мы сидели и пили. Молчали.

— Что это было? — спросил он наконец.

— Не знаю.

— Это не человек.

— Я тоже так думаю.

— И не зверь. Звери так не стоят. Они двигаются. Дышат. А это… — он замолчал, подбирая слово. — Оно как будто ждало.

Я кивнул. Именно так. Оно не гналось за нами. Оно просто шло. Медленно. Спокойно. Как будто знало, что мы никуда не денемся.

— Надо кому-то рассказать, — сказал он.

— Кому? Родителям? Они не поверят.

— Ментам?

— И что мы скажем? «В подвале чёрт живёт»? Нас в дурку сдадут.

— Значит, никому?

— Пока никому. Пока сами не разберёмся.

Он кивнул. Мы допили пиво. Съели чипсы. Молча. Потом пошли домой. Я хромал. Он держал меня. Мы шли по пустой улице. Молчали. Только наши шаги. И ветер.

Дома бабушка ахнула. Заохала. Забегала. Промыла рану. Залила перекисью. Забинтовала. Никита стоял рядом и врал. Про гвоздь. Про доску. Про то, что я не смотрел под ноги. Бабушка верила. Или делала вид.

На следующее утро мы встали рано. Никита пришёл ко мне. Мы спустились в подъезд. Открыли домофон. Подперли его кирпичом. Потом пошли к рамам. Тому самому хламу соседа с четвёртого. Мы вынесли всё на улицу. К подъезду. Рамы. Доски. Какие-то ящики.

Сосед вышел. Увидел. Начал ныть:

— Вы чё делаете? Это моё! Я для дачи!

— Дядь Вить, — сказал я. — Мы серьёзно. Или мы занесём это в глубь подвала. Или ты сам разберёшься.

— В смысле в глубь? Там же…

— Вот именно. Там. Все люди жалуются. Мы тоже. Или ты забираешь, или мы заносим.

Он посмотрел на нас. Потом на рамы. Потом снова на нас. Он понял. Не знаю, что он понял, но он понял. Побледнел. И сказал:

— Бог с вами. Забирайте. Я найду место.

И ушёл. Мы стояли. Смотрели друг на друга. Потом я пошёл к деду. Взял у него большой амбарный замок. Мы вернулись к подвалу. Дверь была открыта. Как всегда. Я посмотрел в темноту. Там было тихо. Я захлопнул дверь. Повесил замок. Запер. Ключ отдал деду. Потом мы написали на доске объявлений: «Подвал закрыт. Ключ в квартире № 39. Если нужно — зайдите».

Прошло больше десяти лет. Я вырос. Уехал. Но иногда приезжаю. Подвал так же закрыт. Замок тот же. Только двери в подъезде новые. Коляски. Электросамокаты. Всё стоит. У той самой двери. Но никто не открывает. Никто не берёт ключ. Никто не хочет. Я смотрю на эту дверь. Старую. Деревянную. Обитую дерматином. И вспоминаю. Шрам на ноге, когда холодно он ноет. Три полосы, как от когтей.

Оказывается, когда Лена подала на развод, сбежав вместе со своим новым ухажёром после двенадцати лет нашего брака – это было не так уж и тяжело, как мне казалось, тем более что дочка осталась со мной. Развод прошёл относительно мягко и Лена стала «мамой на выходные» – это устроило всех.

Оказывается, проглядеть саркому Юинга, образовавшуюся под коленкой у девочки-подростка – проще простого. Течение незаметное и в тоже время крайне агрессивное, а лечению поддаётся с большим трудом.

Оказывается, вокруг полно неравнодушных людей. Я постоянно мотался по больницам, что заметно сказывалось на бюджете из-за постоянного отпусков за свой счёт. Работал я тогда в одной достаточно крупной фирме, где по сарафанному радио быстро передали вести о моей беде. Почти вся компания за неделю собрала на лечение какие-то космические деньги, а коллеги из ближайших отделов договорились скидываться из своей зарплаты каждый месяц на проживание нам с Катей.

Оказывается, дети способны не просто пережить то, что не могут пережить взрослые, а иногда живут как настоящие стоики. Они умеют относиться к трудностям с большей степенью смирения, чем те, кому уже сильно за тридцать. Удивительное дело – Катя сама часто приободряла меня, а не я её.

– Пап, ну чего ты так переживаешь? – она смотрела на моё бледное лицо с глубокими синими мешками под глазами, – как-то же лечат людей. И я вылечусь.

Что ещё удивительнее – я ей поверил. Даже врачи говорили, что шансов мало, но Катя продолжала твердить – она выздоровеет.

Произошло невероятное – саркома замедлилась и в конце концов отступила. Лечащий врач признался, что видит такое впервые и это станет уникальным случаем в его практике. Говорил, что уже собирается писать докторскую диссертацию.

Но ещё оказывается, что иногда чуйка может подвести. Рецидив через полгода. Сразу поставили четвёртую стадию.

Тот же лечащий врач сказал мне:

– Метастазы в лёгких. Три-четыре месяца. Не больше.

Катя – сильная девочка. А сильные девочки всегда заслуживают знать правду.

– А что поделать, папа? – грустно выдохнула она, когда я озвучил ей прогноз, – по крайней мере, у меня ничего не будет болеть.

Она не изменила своего мнения даже тогда, когда подъём на третий этаж больницы занимал у нас по десять-пятнадцать минут из-за одышки. Да и опиоидные обезболивающие мало полезны для детского организма – Катя нередко бредила и, что самое страшное, периодически напрямую требовала укол.

Оказывается, при самых неблагоприятных прогнозах можно назло болячке прожить куда больше, чем тебе прочили. Катя продержалась год и два месяца – настоящий рекорд для такого состояния.

После Катиной ремиссии я вновь вышел на работу. Когда болезнь вернулась, на этот раз не стал уходить на бессрочный больничный, чтобы хоть как-то отвлечься и не сойти с ума. Тем не менее, с Катей я проводил всё свободное время – вечером в будни, выходные, один раз даже смог выкроить отпуск раньше положенного через два месяца.

Дома царил бардак. Не запущенный, но заметный. В квартире я только спал – всё остальное время проводил на работе или в больнице рядом с дочерью. Последний раз мы виделись с ней за несколько часов до её смерти. Катя к тому моменту уже совсем ослабла, но продолжала улыбаться и успокаивала меня.

– Вот, возьми, – она дала мне маленький листочек, – это моё сердечко, чтобы, когда меня не станет, я всегда оставалась с тобой.

На листочке – немного криво нарисованное сердце, которое улыбалось и тянуло свои тоненькие ручки ко мне в объятия.

Уехал я в восемь часов вечера. Как только вышел из её палаты – зарыдал не переставая. От всего сразу: из-за болезни, из-за своей усталости, из-за того, что она нарисовала мне своё сердечко.

В восемь утра позвонили и сообщили, что Катя умерла в час ночи. Хорошо, что мы успели встретиться. За это я очень благодарен мирозданию.

Оказывается, детский гроб смотрится совершенно неправильно. Взрослый – большой, обитый бархатом или лакированный, в котором лежит солидный человек, окончивший свой земной путь. Детский же – в разы меньше, какая-то ужасающая угловатая насмешка над реальностью. То, чего в природе быть не должно, но по каким-то неведомым причинам оно будто бы вылезло из мира кошмаров и осталось здесь, от чего выглядит совершенно неестественно.

Дома после похорон меня поприветствовала ужасающая тишина. Я просто уселся на Катину кровать и слушал, как тикают часы в другом конце квартиры, глядя в стену перед собой.

Бывшая жена спустя пару месяцев после смерти Кати приехала ко мне в гости. Не пьяная, но явно подшофе.

– В этом виноват ты! – кричала Лена прямо с порога, – ты не следил за ней, ты не смотрел за её здоровьем! Ты наплевал на неё, слышишь?!

У меня дёрнулась челюсть – горящую напалмом ненависть нужно было удерживать в себе, чтобы не наломать дров.

– Надо было забрать её с собой, – причитала она, – надо было забрать Катю к себе, тогда бы этого ничего не случилось…

– И почему ты её не забрала?

– Потому что я боялась к тебе приехать! Ты же психопат! От тебя можно было ожидать чего угодно!

Стоит ли говорить, что на Лену за время нашего брака голос на неё я поднимал от силы десяток раз за все эти годы?

– Ты же мог прийти и избить нас! – продолжала кричать она, – или ещё чего похуже!

У меня дёрнулась щека. Даже для Лены – редкой степени ахинея.

– Катенька, бедная моя дочка, – Лена залилась слезами, – как же так получилось…

– Ты не пришла на похороны собственной дочери, – ледяным тоном процедил я.

– Что?

– Ты не пришла на похороны собственной дочери, – повторил я чуть громче, отчётливо выделяя каждое слово тем же холодным голосом.

Лена тут же умолкла. Нет, я буду говорить честно – заткнулась. Пыталась хоть что-то сказать, но лишь судорожно хватала воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Слёзы продолжали стекать по её щекам. Я схватил её за рубашку и подтянул к себе вплотную.

– Плевать ты на неё хотела, Лена. Пока я бегал с Катей по больницам, ты ездила на Гоа со своими хахалем. Сколько раз ты приезжала к ней? Два, три раза? А Катя очень скучала по тебе, спрашивала, когда же приедет мама? А мама жила в своё удовольствие, наплевав на дочку. Всё делал папа, как и всегда, пока мы были вместе. Да, Лена?

Казалось, что сейчас она задохнётся.

– Пошла вон отсюда, мразь. И даже не думай здесь появляться.

Лена в истерике стала орать на меня, но я даже не стал вслушиваться в её слова и просто грубо выволок её за дверь. Она со всей силы пнула дверь на прощание и крикнула мне самое искреннее и доброе пожелание в качестве бывшей супруги:

- Чтоб ты сдох, урод!

С того момента мы больше не виделись.

Оказывается, самое страшное можно пережить ещё до смерти того, чью кончину, как ты думал, не переживёшь никогда и иногда смерть – логичное завершение этого ужаса, которое позволяет наконец-то ужиться с тем, что нельзя исправить.

Первый месяц после похорон прошёл в тумане – для здоровой психики это норма. Ужасающая пустота. Скорбел. Скучал, плакал, горевал, хотел отдать всё, чтобы вернуть дочку. Несколько раз от отчаяния выл как раненый зверь на всю квартиру. Спустя ещё месяц стали вырисовываться первые контуры обычной жизни, к которой мне предстояло вернуться. Какое-то время заметно больше пил, но до запоев дело не доходило и пьяным на работе меня не видели. Коллеги и близкие искренне интересовались моим самочувствием всё это время. Было очень приятно.

Удивительно, но несмотря на горе и состояние шока первое время, я не замкнулся в себе после смерти Кати. Записался в тренажёрный зал, стал посещать разные мероприятия, где занимались рукоделием. Очень понравилась гончарная мастерская – наделал целую кучу плошек и чашек, которые теперь стоят у меня дома. Раскрашенные в цвета флагов разных стран тарелки, слепленная из глины белочка с орешком в руках, маленький дуб, выкрашенный в яркие цвета – всё это заняло своё место на отдельной полке.

Отвлекался ли я таким образом от произошедшего или просто убеждал себя в этом? Да, удавалось. Не мусолил в голове одно и то же, не перегружал себя бесконечной и бесполезной рефлексией – всё случилось так, как случилось, пусть от этого очень больно. Более того – а ведь могло быть и хуже, что кажется невероятным. Поверьте – в жизни часто оказывается так, что вроде бы хуже быть уже не может и падать ещё ниже совсем некуда, позже выясняется, что могло.

Комната Кати осталась нетронутой. Вообще, меня очень спасали две вещи – её фотографии и рисунок сердечка, которое тянуло ко мне ручки. Через полгода я уже мало напоминал убитого горем отца. Иногда позволял себе с друзьями сходить в караоке, а когда потеплело – мы отправились вместе в поход на несколько дней на север области, где расположилась настоящая тайга. Костёр, байки у костра, дружеская атмосфера – очень тёплые воспоминания.

Кому-то может показаться, что всё это было неправильно и что на самом деле я не горевал. Поверьте: погрузить себя в траур, замкнувшись в себе с концами – это прямой путь к уже собственной смерти. На некоторое время жизнь действительно останавливается, но всегда нужно стараться начать жить заново, даже если не представляешь, как это можно сделать.

Из заметных последствий – я стал хуже спать. Нет, мне не снились кошмары, какие обычно снятся в таких случаях. Точнее, мне снились не кошмары.

Снились мутные, непонятные сны с таким же непонятным содержанием. Всё вокруг было страшно размытым, и я даже не понимал, где нахожусь. В каких-то из них мне казалось, что я у себя на кухне, в других – во дворе дома, в-третьих – в абсолютно незнакомых местах.

Изредка снилась Катя. Помнится, приснилась мне на сороковой день после смерти. Стояла на лужайке вдалеке и махала ладошкой. Проснулся тогда весь в слезах – от счастья, что мы снова увиделись. Каждый раз, когда она снилась мне, хотелось ещё больше таких встреч. Видеться во снах каждую ночь, раз мы больше не можем увидеться в этой жизни. Обнять её, прижать к себе, услышать её смех, попросить рассказать как дела у её любимого плюшевого зайца Бонифация с большими ушами, висящими до спины, и морковкой в руках.

Один сон сильно выбился из общей картины. Было это, кажется, ближе к концу января. Некоторое время я будто бы находился в коробке из оргстекла метр на метр, которая постепенно расширялся и переставала быть матовой. Пространство увеличивалось в размерах, туман быстро рассеивался. В один момент сон стал окончательно чётким и ясным. Настолько реалистичным, что я никак не мог отличить его от действительности.

Моя собственная кухня – ровно такая же, как и вчера. Даже мой кухонный ножик лежал там же на столе, где я и оставил его после вчерашней готовки.

Напротив меня стоял очень полный бородатый мужчина с убранными в хвост длинными волосами. Светло-серый пиджак, однотонная футболка, голубые джинсы, белые кроссовки – неожиданно неформальный прикид для такого здоровяка.

– Привет, Володя, – довольно произнёс он и расселся как настоящий барин, облокотившись на спинку стула, – вот мы наконец и встретились.

– А ты кто?

– Я тот, кто желает тебе помочь в твоей беде, – мужчина достал из кармана пачку сигарет, – не против?

– Если мы сейчас в моём сне, а не настоящей кухне – кури, сколько влезет.

Здоровяк усмехнулся.

– Ну, тогда с вашего разрешения…

Мужчина достал из другого кармана дешёвую пластиковую зажигалку синего цвета и поджёг сигарету.

– Так вот, Володя, Володя…очень соболезную твоей утрате, – он выпустил дым изо рта после продолжительной затяжки, – это ведь такая потеря…

– Спасибо, – ответил я ради приличия.

– И, как я и говорил ранее, хочу предложить тебе помощь.

– Пока сам справляюсь.

– Нет-нет, Володя, ты неправильно понял, – он стряхнул сигаретный пепел в пустую банку из-под кофе, которую поставил рядом, – это помощь совершенно другого порядка. Я предлагаю тебе вернуть твою дочь.

Внутри всё сжалось.

– Мужик, за такие шутки тебе бы в табло прямо сейчас прописать. Уматывай отсюда.

– Стой, подожди, подожди, – он тут же потушил сигарету и закинул её в банку, – хорошо, давай ещё раз.

Он поправил волосы, перетянув резинку, после чего достал из-под стола небольшую сумочку для документов, вытащил оттуда папку и раскрыл, повернув ко мне.

– Всё серьёзно, Володя. Вот, держи.

– Что это?

– Договор. Самый обычный договор на оказание услуг по возвращению тебе дочери.

Я ущипнул себя за руку и тут же проснулся. Это даже близко не походило на какой-то жуткий кошмар, но внутри осталось неприятное смятение. Сходил в ванную, умылся и пошёл на кухню готовить завтрак. Налил воды в чайник и поставил его на плиту. На соседнюю конфорку поставил сковородку и налил немного растительного масла, чтобы приготовить яичницу. Пока возился, решил протереть стол.

На столе лежала синяя зажигалка и банка из-под кофе с сигаретным пеплом. На дне –недокуренная сигарета.

Секунд двадцать простоял в ступоре, а потом выкинул всё это прямо в окно.

Теперь мне стало страшно по-настоящему.

Было бы здорово списать всё это на недосып и растерянность, но я отродясь не курил и взяться сигарете на кухне было неоткуда. Друзья заходили ко мне не так часто и все прекрасно знали, что курить можно только у подъезда.

Оказывается, наши желания, горести и мысли знаем не только мы.

Следующая наша встреча состоялась вновь в моём сне и на моей же кухне. Мужчина довольно доедал стейк и запивал его красным вином, налитым в красивый хрустальный бокал.

– О, Володя, привет ещё раз, – он отложил вилку и ножик, вытерев рот салфеткой, – а у меня сегодня мраморная говядина. Хочешь попробовать? На этот раз решил сделать медиум велл – мне кажется, не прогадал.

– Кто ты? И что тебе от меня нужно?

– Я же говорил тебе – я тот, кто хочет помочь тебе вернуть твою прекрасную дочурку.

– И как ты это сделаешь? Её уже нет больше полугода.

– Ловкость рук и никакого мошенничества, – засмеялся здоровяк, – и всё-таки – что насчёт стейка?

– Я же сплю. Или нет?

– Будем считать, что спишь, – хитро улыбнулся он.

Размяв шею, мужчина отодвинул от себя тарелку и бокал, положив сцепленные руки на стол.

– Ладно, давай сначала. Итак, Володя, что я тебе предлагаю. Специально для тебя есть контракт с определёнными условиями. Исполнитель в моём лице возвращает тебе твою дочь. Заказчик – выполняет условия исполнителя.

– И что ты от меня хочешь?

– Пока ещё ничего, – улыбнулся он, – я дам тебе почитать контракт, и ты сам всё узнаешь.

– Помимо того, что там очевидный подвох, условия наверняка тоже не лучше. А самое главное – как я тебе поверю?

– Тебе невероятно повезло, Володя, – ответил он мягким спокойным голосом, – у меня очень щедрый аванс, чтобы ты наконец-то мне доверился.

– И что же?

Мужчина задумался.

– Что насчёт…да, пожалуй, по классике. Завтра в магазине, который около метро, купи лотерейный билет.

– Они разве там продаются?

– Конечно. Рядом с кассой, разве ты не видел?

– Ни разу.

– Ты просто не обращал внимания. Завтра купишь, а через пару дней проверишь в интернете. Допустим, это будет пять твоих зарплат. Нет, давай семь. Точно. Семь твоих зарплат. Сойдёт?

– Ну, давай попробуем.

– Отлично! – он протянул мне ладонь, и мы пожали друг другу руки, – такой настрой мне нравится.

Проснулся страшно помятым и не выспавшимся.

По его совету после работы сходил и купил лотерейный билет, торчавший в железной подставке рядом с открытками. Взял первый попавшийся, стёр защитный слой и через некоторое время сверил номера со списком победителей. Теперь к выплате на мою банковскую карту меня ожидала очень приличная сумма. Я был в замешательстве, ведь ночной визитёр теперь точно не просто плод моего воображения – теперь меня это пугало по-настоящему.

Но эти деньги я тратить не стал. Мне почему-то казалось, что если я потрачу хотя бы рубль из них, то произойдёт что-то непоправимое. Пусть пока полежат. Хлеба не просят, верно?

Ближайшей ночью гость вновь был на моей кухне – сегодня он ел обжаренное дорадо.

– Ну, как тебе мой презент? – спросил визитёр, доставая рыбу из гриля.

– Впечатляет, – ответил я.

– Теперь мы можем обсудить контракт? – он поднял с пола кейс.

– У меня два вопроса.

– Слушаю, друг, – он зацепил вилкой ещё один кусочек.

– Почему в моих снах ты всё время ешь?

Мужчина засмеялся.

– Ты первый, кто спросил! А что, по мне не видно? Люблю вкусно покушать, – он похлопал себя по животу, – а ты разве не любишь поесть?

– Я непривередливый.

– Тоже хороший подход, – мой гость уселся за стол, положив рядом с собой вилку и ножик, – кстати, не желаешь ли угоститься? Может, стейк из вагю с запеченным картофелем? Или тебе больше рыба нравится? Володя, ты даже представить себе не можешь, какое мясо получается из…

– Не голоден, спасибо.

– Ты ещё хотел что-то спросить?

– Как тебя зовут?

Он довольно ухмыльнулся.

– Хочешь добавим интриги и устроим небольшую викторину?

– Давай попробуем, – вздохнул я.

– Отлично! Итак. Моё…эм…как это правильно сказать? Имя…нет, не имя. Да, воплощение! Моё воплощение можно встретить в зоопарке – не во всех, но зачастую оно там присутствует. А ещё был такой известный…литературный персонаж у одного очень известного писателя. Далеко не самый главный, но очень и очень узнаваемый. Его фразы в своё время даже на цитаты разобрали. Тоже животное, кстати. Есть догадки?

– Зоопарк…персонаж…а учитывая твои габариты…

Мой гость с интригой смотрел на меня, слегка приподняв бровь.

– Бегемот?

– В точку! – он зааплодировал мне, – как же приятно сидеть с таким умным человеком, а!

Бегемот протянулся ко мне и похлопал меня по плечу, после чего достал из кейса толстенную папку, положил её на стол и принялся перелистывать.

– Вот контракт. Здесь всё, как и в любом договоре – есть Исполнитель, есть Заказчик. Предмет договора, сроки, права и обязанности сторон, прописка о форс-мажорных обстоятельствах, срок действия…

– Я смогу прочитать его целиком?

– Конечно! Мы работаем исключительно честно и прозрачно, чтобы каждый из наших клиентов был не просто доволен, а рекомендовал нас другим!

«Клиентов»

– Учитывая, что ты в прошлый раз оставил сигарету у меня на столе, думаю, ты вполне можешь оставить контракт здесь, чтобы я неспеша его прочитал.

– Разве я не прибрался? – виноватым тоном спросил Бегемот, – друг мой, друг мой! Воистину моя вина. Сколько тебе времени нужно на чтение договора?

– Я думаю, учитывая его объём, дня три, а то и больше. Но я задам несколько вопросов заранее.

– Слушаю внимательнейшим образом.

– Какая тебе от этого выгода?

Бегемот подозрительно посмотрел на меня.

– Скажем так…моя выгода состоит в выполнении условий с твоей стороны.

– Мне это мало о чём говорит. В таком случае – что за условия?

Он слегка наклонил голову и хищно улыбнулся.

– Условия, Володенька, в договоре. А выгода…Ты всё равно не поймёшь. Хотя я как-нибудь тебе объясню. Главное – вот он, контракт. Ну, Владимир? Давай?

Бегемот протянул мне свою крупную ладонь в знак рукопожатия.

– Договор, а?

– Я же ещё не читал.

– Конечно, конечно, – он понимающе кивнул и показал ладонью, чтобы я не торопился, – желание клиента для нас всегда закон.

Мой собеседник достал откуда-то небольшой кусочек торта.

– Будешь? Это «Красный бархат». Вроде бы твой любимый, да, Володя?

– Правда, любимый. Но «Прага» в последнее время нравится больше.

– Разве? Ну, ладно. В следующий раз тогда принесу именно его. Так и запишем.

Бегемот приятно улыбнулся мне.

– Ну, я пошёл? Или у тебя остались вопросы? – здоровяк начал собирать свои вещи в кейс, оставив договор на моём столе.

– Пока нужно прочитать договор.

– Замётано, сир! Ждите меня после его прочтения.

Я проснулся. Стоит ли говорить, что на кухонном столе после этого сна появилась толстенная папка с договором внутри, на первой странице которого большими буквами значилось слово «КОНТРАКТ»?

Постаравшись не упасть в обморок от сюрреализма происходящего, я уселся его читать. Ну, если честно, то Бегемот не врал – в графе «Исполнитель» был прописан он сам, а в графе Заказчик – моё полное ФИО. Благо, без паспортных данных.

Обычно договоры я подписывал не глядя, если, например, ходил к врачу за свой счёт и не покупал ничего дорогостоящего, но такие вещи нужно читать до конца. У меня почему-то с самого начала возникло ощущение, что ничем хорошим это не закончится, но раз уж я надумал прочитать, то надо было это сделать.

Сам текст контракта довольно пространный. Предмет договора – возвращение дочери, обязанности Исполнителя, права и обязанности Заказчика…Что значит «выполнить указания Исполнителя»? При этом даже цены договора нет. То есть, Исполнитель что-то делает для меня, а я для него без какой-то конкретики? Ладно, допустим, можно спросить у исполнителя, что входит в стоимость. Но сам факт…

В конце – Исполнитель и Заказчик с местами для подписи. Бегемот, к слову, со своей стороны уже подписал – обычная и совершенно стандартная закорючка для самого обычного…человека? Будем надеяться, что он просто какой-то экстрасенс.

Ждать долго моего гостя не пришлось – он явился через неделю, выждав, когда я прочитаю договор полностью. Сегодня Бегемот пил красное вино и заедал сыром с плесенью.

– Привет, Володя! – он помахал мне рукой, когда я заходил на кухню и усаживался напротив него, – ну, я так полагаю, ты прочитал контракт?

– Ага, – нехотя ответил я.

– Ну, Володя, как тебе контракт?

– Интересный. Заставляет призадуматься.

Бегемот заметно оживился после этих слов.

– Слушай, давай так. Вот, знаешь, Володя, чисто от души. Мой, так сказать, бонус для тебя. Дополнительно к возвращению дочери десять твоих годовых зарплат. И женщина. Хочешь себе красивую даму сердца?

– Не отказался бы. Но меня больше волнует другое.

– Что, Володенька?

– Кто ты?

– В каком смысле? – удивился он.

– Бегемот ведь это один из верховных демонов ада. Разве нет?

– Ну, - он немного засмущался, – есть немного такого.

– То есть, подписывая этот контракт, я заключаю сделку с дьяволом?

Бегемот недовольно вздохнул будто подросток, которого отчитывает мать за позднее возвращение домой.

– Давно ли ты на литургии был, а, Володенька? – он перешёл в контрнаступление, – может, хотя бы свечки ради приличия около икон ставил?

– Ни разу, – честно ответил я.

– Так если ты в Него, – он потыкал пальцем наверх, – не веришь, то почему ты вдруг решил, что я представитель небесной оппозиции, а?

– Но ведь твоё имя…

– Володя, Володя, – он зацокал языком, – двадцать первый век на дворе, а все эти твои религиозные предрассудки…ладно, специально для тебя, Володенька, только для тебя – устрою ликбез.

Бегемот допил бокал вина и уселся рядом со мной на мой кухонный диванчик и серьёзно посмотрел на меня.

– Моё имя, Володя, не значит совершенно ничего. Может, я его вообще сам себе придумал? Ну, может, оно звучит прикольно? Понимаешь, твоя проблема в том, что ты не избавился от этой дихотомии между всякими богами и дьяволами, между всеми этими религиозными предрассудками и прочим, а думаешь и живёшь как пещерный человек. Метафизика, Володя, реальна, абсолютно реальна, да только вот мало кто может вместить её, понимаешь? Ты сейчас столкнулся с ней напрямую и твой заряженный религиозной пропагандой мозг пытается найти подвох в том, где с человеком поступают честно и абсолютно непредвзято, желая ему только лучшего и имея возможность это осуществить. Так вот, Володя, может, ты хотя бы мог предположить, что за пределами всех этих представлений человека о религии может быть совершенно другая сила?

– И что это за сила?

– Истинные боги, Володя, – он приблизился ко мне вплотную и его голос стал заметно тише и заметно пронзительнее, – самые настоящие. Те, кто создал этот мир. Те, кто правят им. Мы – Володя, только мы, – можем миловать и карать, спасать и обрекать на гибель, помогать или не помогать, понимаешь? Люди нашли возможность связаться с нами, и мы отвечаем им тем же. Они тянутся к нам – а мы даём им всё, о чём они попросят. Хочешь денег? Возьми. У нас их как у дурака фантиков. Здоровье? Семья? Карьера? Известность? Держи. Держи всё. Забирай всё и неси столько, сколько унесёшь.

– Но зачем тебе это?

Бегемот улыбнулся.

– Зачем, зачем…Володя, ну что за вопрос? Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я тебе хочу только хорошего, понимаешь? Мы все хотим тебе только хорошего. Человек заслуживает всего самого наилучшего, всего того, чего он хочет. Просто есть те, кто не хочет тебе этого давать. Мы ж тебя любим, обалдуй, – он потрепал мои волосы.

– Ты так и не ответил на вопрос – какая тебе от этого выгода? В прошлый раз ты ничего толком не сказал. Ушёл от ответа.

– Вот тебе и вся выгода – твоё счастье. Я просто буду смотреть, как ты снова радуешься этой жизни и радоваться вместе с тобой. Пойми – у нас есть не то, что всё, а гораздо, гораздо больше. Тебя смущает моё имя? Так его придумали люди. Просто мне приходится с ним жить. Я что, и правда похож на всепожирающий озлобленный дух?

– Ну, будем честны – ты просто толстый.

– Уж чего не отнять, – засмеялся Бегемот, – того точно не отнять. А ведь меня таким и представляют верующие, понимаешь? Мол, он старается вас погубить, пытается вас соблазнить, обмануть…вот ведь, да? Кстати, я принёс тебе «Прагу».

Около меня тут же оказался целый шоколадный торт.

– Чайку поставишь, Володь? – Бегемот принялся его нарезать крупными кусочками.

Я не шелохнулся.

– Кусочек с логотипом и шоколадной бабочкой я оставлю тебе…

– Тогда почему во всех религиях сделка с дьяволом всегда так страшна?

Бегемот на секунду остановился и слегка удивлённо взглянул на меня.

– А, так это и так понятно. Боятся конкуренции с настоящими первородными существами.

– То есть, вы даёте всё, а Он, – я показал глазами наверх, – ничего?

– Именно, Володя, именно! – Бегемот закончил нарезать торт на восемь равных кусков и слизал крем с пальцев и ножа, – тем более, захотел бы ты верить в…

Лицо Бегемота на секунду задёргалось одновременно в презрении и ужасе.

– …в некоего кого-то, кто позволил умереть твоей дочери? А знаешь, что тебе церковники скажут? Воля! Всякая воля, кроме твоей. А ты же волевой человек, Володя. Твоя воля в том, что ты сам хочешь быть счастливым, разве нет?

– Хочу, – грустно заметил я, – очень хочу.

И он был прав, если честно. Всё, что я хотел – быть счастливым, а по-настоящему счастливым я могу быть только вместе с дочкой.

Бегемот глубоко вздохнул, вновь откинулся на спинку стула и довольно взглянул на меня.

– Ну так…как насчёт нашего договорчика?

– Я ведь прочитал его.

– Так? – интригующим тоном спросил он.

– Главное условие – Заказчик выполняет указание Исполнителя.

– Всё верно!

– И какое будет твоё указание?

– Жизнь в обмен на жизнь.

Внутри меня всё похолодело.

– То есть…как это?

– Ну, Володь, в прямом смысле. Возвращение твоей дочери в обмен на смерть другого человека. Всё честно.

– Я…я не понимаю. Как? Почему?

– Таково будет указание Исполнителя. В договоре же всё прописано, разве нет? – удивился Бегемот.

Я никак не мог поверить в услышанное.

– Убить…ну даже…да чёрт с тобой. Ладно, допустим. Но тебе не кажется это жестоким?

– С волками жить – по-волчьи жить, Володя! Жизнь вообще штука жестокая…

– Но ведь ты сам говорил, что твоя цель – сделать людей счастливыми.

– Правда. Это правда. Просто есть недостойные люди, а есть – достойные. И ты один из них.

– Вот как. И чью жизнь мне придётся забрать в таком случае?

– Вообще, конечно, желательно того, кто нагадил тебе, Володя. Как по мне – высшая форма справедливости. А так, конечно, кого только душа пожелает. Но только представь, как же будет здорово восстановить справедливость, а?

– Звучит интересно. Но я же правильно понимаю, что за этим будут определённые юридические последствия?

– О них не беспокойся, – уверенно ответил он, – мы с радостью всё замнём. Самое главное – это твоя подпись.

Бегемот довольно посмотрел на дверной проём.

– И ведь у тебя есть подходящая кандидатура на эту роль, да, Володя? Та, которая предала тебя, растёрла тебя в порошок. Тут и думать не надо, не так ли? О, а это к нам.

На мою кухню зашла невероятной красоты девушка с длинными пышными рыжими волосами в роскошном красном платье.

– А это – мой подгон специально для тебя, Володя, – девушка в этот момент уселась рядом со мной, смотрела мне в глаза и наматывала волосы на палец, не переставая улыбаться, – вы встретитесь через две недели, а? А знаешь, как готовит? Да, Алиса?

– Очень вкусно, – ответила она и широко улыбнулась.

Я почувствовал, как сердце в груди забилось значительно чаще. Лена, если честно, даже и близко не стояла рядом с ней…

– Так что, Володя? – девушка облокотилась на меня, от чего моё дыхание стало дрожать от волнения, ведь я обожал, когда женщины так делали, – всего лишь твоя подпись…

Бегемот четыре раза постучал по месту для моей подписи рядом с моими инициалами.

– Просто согласись, Володя. И Катенька будет вновь здесь. С тобой, рядом. Вы будете счастливы. Ну?

В его взгляде появился ужасающий холод. Меня пробрало до костей.

– Папочка, ты ведь согласишься?

От неожиданности я подпрыгнул на месте. Слева от меня стояла моя доченька. Катя была одета в своё любимое синее платье с одуванчиками. А в руках – рисунок с тем самым сердечком.

– Я скучала, папа, – её нижняя губа задрожала и она начала плакать.

Внутри меня бушевал ужасающий по масштабам ураган чувств – мне страшно, больно, горько, боязно, и одновременно с этим тепло, светло от присутствия дочки. Всё внутри меня сжималось, разжималось, разлеталось на части. Даже будучи во сне я понимал, что всё это абсолютно нереально. Будто бы сон внутри сна. Алиса встала, погладила её по голове и поцеловала в лоб.

– Она будет прекрасной мамой для Катеньки, Володя, – Бегемот, казалось, вот-вот пустит слезу умиления.

Катя. Так близко. Просто дотронься до неё. Просто обними её и успокой. Пригрей её. Возьми её на руки, как ты всегда делал. Ведь всегда, когда Катя плакала, я бросал всё и бежал её обнимать.

Но не в этот раз. Я лишь молча смотрел на неё.

– Присаживайся, Катенька, – Бегемот усадил её рядом с собой, – тортик будешь?

– Буду.

Бегемот поставил перед ней тарелку с «Прагой» и дал маленькую ложку. Катя потихоньку стала есть торт.

– Ты же хочешь быть с папой, да, Катя?

– Очень хочу, – она шмыгала носом, – больше всего на свете. Я его очень-очень-очень сильно, больше всех на свете люблю.

В этот момент словно какая-то сирена заорала внутри меня – НЕ СМЕЙ. НЕ ПОДХОДИ. НЕ СОГЛАШАЙСЯ.

– А что ты хочешь сделать вместе с папой в первую очередь?

– Я хотела бы…

– …сходить в парк, чтобы покататься с ним на картинге, – закончил я, – ведь Катя очень любит картинг.

– Да-да! – Катя в тот же момент засияла, – картинг!

При жизни Катя очень любила традиционно мальчишеские занятия и картинг оказался для неё лучшим, что она успела освоить за свою жизнь. Со временем она стала ездить так хорошо, что нередко обгоняла меня, хотя я не поддавался.

– А потом мы бы сходили на озеро кормить уточек! – Катя затрясла кулачками от восторга.

Я засмеялся во весь голос. Бегемот, Алиса и Катя рассмеялись вместе со мной. А я поглядывал в его глаза – он уже видел меня, как я иду в какой-нибудь подворотне за своей жертвой с ножом в руках. Я даже отсюда чувствовал, что ему не терпится получить эту дозу кайфа от того, как я убью кого-нибудь.

Слишком большая замануха, Бегемот. Слишком очевидная. Когда условия слишком хорошие, продажник слишком вежливый, а сулят тебе слишком многое – это всегда чересчур подозрительно. Многие, конечно, поддаются именно по той причине, что не видят подвоха – Бегемот умеет к себе расположить и заболтать тебя насмерть. Ты даже сам не поймёшь, как умудрился согласиться на его предложение, а он уже использовал тебя.

Ну, честно, допустим даже убийство – это ведь страшно, но если не будет последствий, то многие ведь всерьёз об этом задумаются. Какие только страшные вещи не делали ради семьи, да?

А Бегемот…он слишком хитрый. Слишком хороший продажник. Умён, эрудирован, отличные ораторские способности, невероятно харизматичен. Браво, Бегемот. Я ведь мог бы согласиться после появления Кати, хотя сильно сомневался. В один момент рука чуть было не дёрнулась в сторону ручки и договора – Бегемот чуть ли не облизнулся в тот момент, когда моя ладонь оказался рядом с местом для подписи.

Слишком жадный взгляд для обычного Исполнителя. Тебе же нужно не то, чтобы я стал счастлив, а кровь – это то, чем ты питаешься на самом деле, а не вся эта жратва, которую ты тащишь во сне. Ты очень уверенно скрываешь это, но по тебе и так всё понятно, жирная гнида.

Есть ли Бог? Я не знаю. Но дьявол точно есть.

А заключать сделки с ним – куда хуже смерти.

Когда я перестал смеяться, снова посмотрел на Катеньку. Та не переставала улыбаться.

– Ну, ты готова, доченька?

– Конечно, папуля!

Я взял в руки папку, закрыл её и подвинул обратно Бегемоту.

– Вот, держи.

– Ты же забыл расписаться, – Бегемот протянул мне свою позолоченную ручку, – всего маленькая формальность.

– Я не забыл. Я не буду подписывать договор.

Алиса настороженно посмотрела на меня:

– Ты что?

Катя заревела во весь голос.

– Папа! Папочка! Я хочу к тебе, папочка! Ты меня не любишь?

Он так и застыл со своей ручкой в руке. Было видно, что он шокирован – такого поворота событий он явно не ожидал. Бегемот растерянно смотрел мне в глаза и никак не мог подобрать нужных слов.

– Папа… – Катя громко хныкала, – папа меня не любит…

Косяк, Бегемот, очень большой косяк. Настоящая Катя не стала бы ныть – слишком уж она была волевая.

– Володя… – Бегемот вновь растерянно взглянул на меня.

– Я не буду подписывать контракт. Забирай. Я передумал.

– А как же…

– Да. Именно так. Я всё решил.

Ручка так и оставалась протянутой в мою сторону. На мгновенье мне даже показалось, что ему страшно – он ведь явно не думал, что я откажусь за секунду до подписания.

– Но как же так, Володя? Ведь я так старался, чтобы…

– Это ведь дело добровольное, да, Бегемот? Я добровольно отказываюсь. Передумал. Решил не быть счастливым.

Я внимательно смотрел ему в глаза. Сказать, что там кипела и бушевала ненависть – это не сказать ничего. На его спокойном лице не дрогнул и мускул, но взгляд выдавал его. Такого количества ненависти я не видел за всю свою жизнь от всех тех вместе взятых, кому я даже причинял боль и неудобства. Это было сосредоточение всей ненависти всего живого и мёртвого в одном человеке.

– Ну, что ж… – Бегемот спокойно достал кейс и положил туда папку, – ты прав. Любой договор стороны могут подписывать лишь добровольно. А то, знаешь, принуждение к заключения договора, а в суде это оспаривается, а мы следим за нашей репутацией…

Бегемот встал и Алиса, не переставая смотреть на меня как на какое-то аномальное явление, взяла его под руку, а ревущую Катю, которая не переставала говорить о том, что я её не люблю, он взял за её маленькую ладошку.

– Володь, – он с грустью посмотрел на меня, – ну ладно я расстроился. Ты ребёнка-то за что так, а, Володь? Дочка к тебе хотела, а ты…

– Так будет лучше. Я уверен, – ответил я.

– Ладно, ладно. Как скажешь. Учти только одно – второй раз тебе такое никто и никогда не предложит.

Бегемот проводил Алису и Катю, которая так и не переставала плакать, к лифту. Когда я закрывал за ними дверь, Бегемот повернулся и сказал мне:

– А ведь очень мало достойных, Володя. Очень мало. Прощай.

Дверь захлопнулась, но перед этим я увидел, как глаза его стали цвета яркого пламени.

Впервые после разговора с Бегемотом я проснулся отдохнувшим и выспавшимся. Больше мой ночной гость меня не посещал, за что я очень ему благодарен.

Договор со стола исчез. Не было ни грязной посуды, ни окурков. Никого и ничего.

А жизнь шла своим чередом. Через месяц я получил повышение на работе с приятной прибавкой к зарплате. Через два – познакомился на рукодельном мероприятии с очаровательной Наташей, с которой ещё через месяц у меня начался самый настоящий роман. Тоже в разводе и тоже измена – вот мы и нашли друг друга, два искалеченных жизнью инвалида.

Мы прогуливались по набережной и ели мороженое. Она мило тыкнула мне пломбиром в нос и тут же меня поцеловала.

– Слушай, Володь, – она рассматривала красоту нашей Волги, – а у тебя в жизни были какие-то вещи…ну…

– Какие?

– Странные, скажем так.

– Мой развод, например. Как можно было уйти от такого мужика, как я…

– Да нет, я не про это, – она хихикнула, – а реально странные? Необъяснимые?

Я прокрутил недавние события с Бегемотом – думаю, о таком пока стоит умолчать. Как-нибудь в другой раз, когда будем больше доверять друг другу.

– Да нет, не особо. А у тебя?

– Если честно, то тоже нет. Думала, что я одна такая…скучная…

На секунду по её тону мне показалось, что Бегемот к ней тоже заходил, но она боится рассказать об этом. Да и не надо.

Я проводил Наташу домой и, окрыленный новой любовью в своей жизни, зашагал к дому. Интересно, сложится ли? Надёжная ли она? Время покажет, а загадывать я ничего не буду.

Вскоре я вернулся домой. Переоделся, умылся и думал, что уже совсем скоро улягусь спать – у нас была довольно длительная прогулка. Когда я собирался включить запланированное на сегодняшний вечер кино, то в коридоре раздался звонок в дверь. Подошёл, посмотрел в глазок – тьма тьмущая. Кто-то опять лампочку на этаже выкрутил. Сволочи.

– Кто? – спросил я.

– Вов, это я.

Меня покоробило – это была Лена. Я задумался – а может, не впускать? Судя по всему, думал я достаточно долго.

– Вов. Можно я зайду?

– Ну, чёрт с тобой, – тихо выдохнул я.

На пороге стояла моя бывшая супруга. В тонкой кофте, немного растрёпанная.

– Эм…привет? – я заметно растерялся.

– Привет, Вов. Можно я войду?

– А ты, собственно…

– Надо поговорить.

– Ну, хорошо.

Мы вошли в коридор когда-то нашей общей квартиры. Одним движением Лена выхватила кухонный нож из сумки и нацелилась на меня, но не решалась ударить.

– Ты чего творишь?! – заорал я, отпрыгивая на кухню, – Лена!

Когда я отпрыгнул, то оступился и упал. Лена догнала меня и пока я не успел собраться, чтобы встать, со всей силы ударила меня ножом в живот. Боль невообразимая – резь в кишках даже близко не стояла рядом. Она замахнулась для ещё одного удара, но тут я уже смог сгруппироваться и врезался в неё со всей силы, пнув нож в другой конец коридора. Стоит отметить, что на этом мои силы и исчерпались – кровь пошла моментально и я стал ослабевать. Пришлось опереться о стену напротив, после чего я сполз по ней и уставился на Лену.

– То есть, мало тебе было мне просто сломать жизнь, так ты ещё и убить меня решила, Лена? Вызывай врачей. Я скажу, что я сам виноват.

– Нет, – Лена старалась оставаться хладнокровной, но у неё не получалось.

Её губы задрожали, а по щекам покатились слёзы.

– В смысле нет? Я тебе, дура набитая, предлагаю не сесть за убийство, а ты…

– Это…это…

Она не могла вымолвить ни слова, но я уже знал, что она сейчас скажет.

– Дура, ты мне хоть «скорую» вызовешь или что?

– Но ведь…я ездила к Кате на кладбище…

– Ты вовремя решила мне об этом сообщить. А ты, случаем, не пробовала навещать Катю, пока она была жива? – я держался за рану в животе.

– Прекрати!

– Я поняла, что сильно скучаю по ней. А потом…потом….мне приснился сон.

– А там толстенный мужик предложил тебе договор, да?

Глаза Лены округлились и она потеряла дар речи.

Силы продолжали меня покидать.

– Лена, а ты… – дыхание перехватывало от боли, – читала хоть контракт?

– Он сказал мне, что просто жизнь за жизнь…

– То есть, ты договор не читала?

– Нет…

Лена лишь виновато опустила глаза. Я рассмеялся.

– Ты не просто дура, Лена. Ты законченная идиотка. Когда ты успела так отупеть, а?

– Тебе не понять, что я тогда испытала! – Лена зарыдала, – ведь Катя стояла рядом со мной во сне! Он говорил, чтобы я скорее подписала договор, а Катя сидела со мной и рисовала котика…

– Со мной тоже, Лена. Тоже Катя стояла и говорила, что раз папа не хочет подписывать договор, значит, папа её не любит.

– Не может…

– Ещё как может. А жизнь за жизнь – почему мою? Ты решила меня убить, допустим. Что ты хотела? Восстановить справедливость, да? Хочешь сказать, что я тебе жизнь сломал? Он мне ведь всё тоже самое предлагал и очень толсто намекал на тебя. А знаешь, что я сделал? Я его послал. Потому, что это была не Катя – это был её мираж. Если бы ты по-настоящему её любила, ты бы знала, что это даже близко не Катя. Она была совершенно другой – сильная, жизнерадостная, никогда не канючила. А ты купилась на пустышку.

– Хватит! Хватит! Хватит! Я тебя ненавижу!

Лена дёрнулась в сторону ножа и вновь взяла его в руки, с ненавистью глядя на меня.

– Решила закончить начатое? Или же ты сейчас уже осознаёшь, что натворила и обратного пути нет, но не хочешь это признавать?

– Я сделала всё, что смогла! И ради Кати даже пошла на сделку!

Голова страшно кружилась.

– Мы оба не юристы, Лена, но я думал, что ты хотя бы ради приличия прочитаешь договор.

– Он сказал мне, что он стандартный! Там ничего такого! Он мне вкратце рассказал, что нужно сделать…

– И ты согласилась на убийство? Ещё и моё? Лена…

– Я не могла! Катя сидела рядом со мной и брала меня за руку! Говорила, что любит меня, что хочет, чтобы мы снова были вместе!

Как она завыла в этот момент – мне аж самому страшно стало. Окровавленный кухонный нож вновь упал на пол и теперь валялся у её ног.

– И ты, естественно, поверила…Лен, ты знаешь, как в литературе называют дьявола? Отец лжи.

– Но он не наврал! Он предложил мне…

– …выиграть в лотерее буквально на следующий день, а ты выиграла солидную сумму, да?

Бывшая супруга опешила.

– Откуда? Мне нужны были деньги!

– На что? Очередной отпуск на Бали или Мальдивах? Или твой новый благоверный обложился долгами?

– Неважно…

Но она не ответила мне. Ну, ничего удивительного.

– Он предлагал мне тоже самое, Лена. Я даже выиграл, но не потратил ни копейки. Ты хоть спросила, как его зовут?

– Нет. Я просто…

– Бегемот. Его зовут Бегемот. Это имя демона. Оно даже было в договоре, а ты проглядела Ты подписала контракт с адом, понимаешь?

Лена тут же побледнела.

– Главное условие, Лена, это не жизнь за жизнь. Главное условие – что Катя вернётся.

Я чувствовал, как жизнь постепенно покидает меня.

– И что я сделала не так?

– Лена, ещё раз: в договоре написано, что Катя ВЁРНЕТСЯ, а не воскреснет. Ты понимаешь разницу?

– Я…я…я не…

В тамбуре щёлкнул замок входной двери. Я медленно сполз по стене и почти полностью упал на пол. Краем глаза видел, как в квартиру зашёл Исполнитель.

– О, Володька, привет, – Бегемот присел на корточки и внимательно рассматривал меня, – сам понимаешь, ничего личного. Просто бизнес.

– Конечно, – ухмыльнулся я, – толстая мразота.

– Жалко ты не подписал контракт. Я бы за эти слова потом с тобой разобрался как следует. А так…

Он ухмыльнулся.

– Что ты там говорил про отца лжи? А я ведь свою часть договора выполнил. Разве нет?

Бегемот принюхался и довольно облизнулся – моя кровь явно была в его вкусе.

Он подошёл к Лене и похлопал её по плечу.

– Спасибо, Елена, за хорошую работу! Ну, а теперь, друзья, настоящее чудо – воссоединение всей семьи! – торжественно объявил Бегемот, – не буду мешаться на столь чудесном празднике!

Бегемот ушёл обратно на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

Свет во всём доме заморгал. Лена не переставала с ужасом смотреть то на меня, то на мигающие лампы.

Но мне уже было всё равно. Теперь разбираться с проблемами будет она сама без моего участия.

Последнее, что я увидел – это испуганные глаза бывшей супруги, которая смотрела на вновь открывающуюся входную дверь. В нос ударил запах гнили и сырой земли. Прежде, чем я окончательно погрузился во тьму, я увидел, как на коврике у двери оказались маленькие босоножки, измазанные землёй.

А рядом с ними из разжатой детской ладони землистого цвета упал рисунок с чёрным сердечком с жутким оскалом, которое тянуло свои руки ко мне. Слава Богу, что я не видел ничего выше этой ладони – иначе бы я сошёл с ума перед самой кончиной.

Все звуки вокруг постепенно стихали и становились более глухими, далёкими. Кроме ужасающего крика моей бывшей жены, от которого в других обстоятельствах я бы оглох.

Слава Богу, что я не видел ничего выше этой ладони. Ведь тогда бы я увидел то, что никак не может умереть, а такое видеть нельзя ни при каких обстоятельствах.

Первый шаг – к Лене. Оглушительный треск костей. Сиплое дыхание чудовища, которого не принимает смерть. Лена с совершенно обезумевшим взглядом, пытающаяся уползти подальше от подделки собственной дочери.

Слава Богу, что я не видел ничего выше той самой ладони, с которой падали комья земли.

– Встречай дочурку, Лена, – прохрипел я из последних сил.

Фарш никогда нельзя провернуть назад, моя ненаглядная.

Эта история будет происходить не в России, а в Америке, в настоящем и прошлом времени, но от этого страшнее быть не перестанет.

Старый дом на окраине Нового Орлеана плавился от тяжелой вечерней духоты. За окнами гудел влажный, напитанный болотами воздух Луизианы, а в комнатах висела та особая, застоявшаяся тишина, которая поселилась здесь год назад, когда не стало Элизабет. Единственной нитью, удерживавшей Питера Макфола в этом мире, оставался сын. Ронни как раз сдавал последние выпускные экзамены в колледже, и Питер ждал этих дней с надеждой: парень вот-вот получит диплом, и впереди его ждет спокойная, мирная жизнь.
Но в тот вечер Ронни вернулся поздно. Он выглядел уставшим после затянувшихся тестов, но в его глазах горел странный, нездоровый азарт.
— Как экзамены, сынок? Что нового? — спросил Питер, тяжелым шагом подходивший к кухонному столу.
Ронни бросил портфель на стул и нетерпеливо подался вперед.
— Экзамены ерунда, пап, почти всё сдал. Но сегодня к нам на кампус приходили агитаторы из армии. Набирают добровольцев во Вьетнам! Сержант сказал, что парням с дипломом сразу светит офицерское училище. Ты защищал страну, прошел Вторую мировую и вернулся героем... Я не хочу отсиживаться в тихом офисе, когда там решается всё. Я хочу воевать, как ты.
Питер замер. В груди всё сжалось от ледяного, давнего страха. Он посмотрел на длинные, чистые пальцы сына, не знавшие грязи тропиков, и медленно качнул головой.
— И зачем тебе туда? — тихо, с тяжелой давкой в голосе спросил Питер. — Я родину защищал, Ронни. На нас напали, наш дом был в опасности. А ты кого защищать в чужой стране будешь?
— Мы идем останавливать коммунистов! — горячо возразил Ронни. — Раздавим их там и вернемся дома победителями!
— А победите вы этих гуков, точно уверен, что победите окончательно? — Питер горько усмехнулся и медленно достал из пачки сигарету. — Я бы так не сказал... Ты понятия не имеешь, Ронни, что такое азиатские джунгли и что они способны сделать с людьми.
В кухне повисла пауза, нарушаемая лишь мерным гудением потолочного вентилятора. Питер чиркнул спичкой. То, что он собирался сделать прямо сейчас, нарушало подписку о неразглашении, которую он давал под прицелом офицеров военной контрразведки. События 1947 года на Филиппинах были погребены под строжайшим грифом государственной тайны. Армия США сделала всё, чтобы об этом инциденте никто и никогда не узнал, а выжившим пригрозили трибуналом за единое сказанное слово.
Почти двадцать лет Питер держал этот ужас в себе, не обмолвившись даже с покойной женой. Но сейчас он понимал: если не сломать эту хрупкую иллюзию армейской романтики прямо сейчас, его сын уедет за океан и сгорит там заживо.
— Садись, Ронни, — проговорил Питер, и в его голосе прорезался сухой, стальной гул ветерана. — Забудь про агитационные плакаты. Я расскажу тебе кое-что. В сорок седьмом, когда официальная война уже два года как закончилась, наш отряд удерживал базу на Филиппинах. То, что там произошло... это государственная тайна. Если кто-то узнает, что я тебе это открыл, меня сгноят в тюрьме. Но ты выслушаешь всю правду от начала и до конца.
Питер затянулся так, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, выдохнул густой дым в кухонную духоту и посмотрел сыну прямо в глаза.
— База наша называлась «Форт-Сан-Педро», хотя фортом там и не пахло, — голос ветерана звучал глухо, с хрипотцой человека, который долго молчал. — Так, пара хлипких бараков, два бетонных дзота да выжженная в джунглях полоса из утоптанной грязи. Конец сорок седьмого. Война официально кончилась два года назад, а нас туда заперли — охранять списанный хлам и жрать тушенку, пока бумажные крысы из Вашингтона оформят демобилизацию. Вокруг — зелёная стена, мошкара, дикая влажность и океан. Ни дорог, ни поселков. Раз в пару недель прилетала старая «Дакота», сбрасывала цинки, почту да провизию и улетала обратно. Всё. Полная изоляция.
Командовал нами капитан Паркер. Мужик суровый, фанат устава, но справедливый. У него служба шла как часы. И вот в один из дней на взлетку садится транспортник. Для нас — настоящий праздник! Привезли новую форму, медикаменты, а главное — впервые за три месяца свежие овощи и мясо.
Кухней у нас заправлял Коннор. На самом деле у этого индейца было длиннющее имя из тридцати букв, хрен выговоришь, так что все звали его просто Коннором. Вечно бурчал, ругал паршивые жаровни, но поваром был от бога — мог из сухого пайка и болотной травы сообразить ужин не хуже, чем в ресторане. В тот день Коннор лично встретил самолет. Встал с планшетом, принялся сверять ящики: «Так, свинина — есть, картошка — есть, капуста — есть». Сверил всё до последнего гвоздя, расписался и пошел на кухню колдовать над ужином.
А ближе к вечеру Коннор буквально влетел к Паркеру с красным от злости лицом.
Пропали два тяжелых деревянных ящика. Один с капустой, другой с картошкой. Представляешь? Наглухо закрытая база, вокруг колючая проволока, часовые. И кто-то умудряется умыкнуть сырую картошку и кочаны. Это же не хот-доги, Ронни! Не сигареты и не виски, чтобы рисковать трибуналом. Кому сдалась капуста? А главное — как? Склад заперт, замки целы, сетка по периметру не тронута, а на влажной земле вокруг барака — ни единого следа.
Паркер сначала решил, что это шутка. Перерыли всю кухню, обшарили бараки — пусто. Виновных нет. Ну, капитан ругнулся и махнул рукой: мол, тыловые писари в Маниле напутали в накладных, просто забыли погрузить.
А через час к Паркеру приходит наш медик. У него ровно та же история: из закрытой палатки исчезли два ящика. С бинтами и медицинским спиртом. И снова — ни порванного тента, ни единого звука, ни следов на грязи. Медик тоже почесал затылок и решил, что это обычная путаница при погрузке.
Мы тогда посмеялись, Ронни. Решили, что штабные в Маниле опять напились и сбились со счета. Нам и в голову не могло прийти, что ни тыловики, ни снабженцы тут ни при чем. Что эти овощи и бинты... были только первым шагом.
— Первые пару дней мы спихивали всё на дурацкую путаницу в накладных и жару, — Питер глубоко затянулся, и дым медленно поплыл над столом. — А потом джунгли начали скрестись в наши двери.
Две ночи подряд те из нас, кто не мог спать из-за удавки липкого тропического зноя, слышали шорох под сваями. Казармы-то наши стояли на полутораметровых деревянных столбах, чтобы пол не гнил от болотной сырости. И вот ты лежишь в темноте, а прямо под твоими нарами кто-то медленно, шаг за шагом, переминается с ноги на ногу. Выбегаешь с фонарем и кольтами наголо, светишь под барак — никого. Только сухая грязь и паутина.
На третий день Миллер тихо подошел к капитану. Миллер был тертым калачом, прошел всю войну от первой высадки до кровавой мясорубки на Иводзиме. И вот этот парень, сжимая дрожащие пальцы, признается, что ночью сквозь щели в полу слышал шепот. Тихую, размеренную японскую речь. Он бы её ни с чем не спутал — слишком много слушал её в окопах. Но Миллер сам себе не поверил. Подумал, что мозги окончательно поплыли от тропической лихорадки и старой контузии. Решил, что это ПТСР догнало его спустя два года. Паркер посмотрел на него с жалостью и отправил в медпункт на диспансеризацию — отлежаться да попить успокоительное.
А на четвертый день хваленая дисциплина Паркера треснула по швам.
Утром при проверке оружейки выяснилось, что из пирамид пропало несколько винтовок M1 Garand и ровно два «Томпсона» с дисковыми магазинами. И сделано это было ювелирно, Ронни. Ни один замок не взломан, двери заперты изнутри на щеколду, петли не тронуты. Оружие просто испарилось. Паркер рвал и метал так, что у него жилы на шее чуть не лопнули. Часовые, дежурившие в ту ночь у оружейки, клялись, что ничего не видели, но под тяжелым взглядом капитана признались: под утро каждый вздремнул буквально минут на десять. Наряд провинившимся впаяли такой суровый, что парни в кровь сбили руки, драив плац и туалеты. Но стволы так и не нашли.
На пятый день стало окончательно ясно: кто-то методично и безжалостно нам вредит.
У нас на базе было три армейских джипа. Утром две машины отправились на плановый объезд периметра вдоль границы джунглей. На обратном пути, на спуске у старого оврага, у обоих джипов одновременно выбило коробки передач и отказали тормоза. Позже выяснится, что кто-то ночью залез под днище и ювелирно подпилил тормозные шланги. Машины на полной скорости вылетели с грунтовки и впечатались в пальмы. Чудо, что парни остались живы, но их изуродовало знатно: открытые переломы, выбитые зубы, глубокие рваные раны от разлетевшихся стекол.
Их на руках притащили в тот же медпункт, где лежал Миллер. Врач едва успевал накладывать швы. И вот тогда по базе впервые пополз настоящий, липкий страх. Люди начали оглядываться на стены джунглей и задавать себе вопрос: с кем или с чем мы вообще воюем?
— А на шестую ночь, Ронни, начался настоящий ад, — Питер тяжело опустил ладонь на стол, и чашка с застывшим кофе звякнула. — Всё, что было до этого, оказалось лишь увертюрой.
Около трех часов ночи базу сотряс такой удар, что у нас в бараке вылетели редкие стеклянные рамки. Грохот стоял такой, будто прямо на нас упал авиационный снаряд. Все подорвались с нар, кто в чем был — в нижнем белье, с винтовками наперевес, выскочили на улицу.
Над дальним краем лагеря поднимался столб огня и густого черного дыма. Они взорвали нашу вышку связи.
Причем сработали на редкость профессионально: взрывчатку заложили ровно под несущие опоры и в будочку с генератором. Радиостанцию разнесло в щепки, куски изуродованного металла летели через всю взлетку. За одну секунду нас полностью отрезали от внешнего мира. Ни вызвать транспортник, ни запросить помощь из Манилы, ни дать сигнал штабу. Мы оказались в абсолютной изоляции посреди бесконечных тропиков.
Но самое страшное ждало нас через двадцать минут, когда Паркер начал проводить экстренное построение.
На вышке у восточного периметра не досчитались Маккормика. Парня с Огайо, совсем еще мальчишки. Мы побежали к его посту с фонарями. Он сидел в углу будки, прислонившись спиной к мешкам с песком. Со стороны казалось, что он просто уснул на дежурстве. Но когда Паркер посветил ему в лицо, мы увидели, что вся его штормовка на груди промокла от черной, загустевшей крови.
Ему перерезали горло. Одним точным, глубоким движением от уха до уха.
Маккормик даже руками не дернул — винтовка так и осталась лежать у него на коленях, снятая с предохранителя. Он даже не понял, что произошло. Враг подошел к нему в темноте бесшумно, как бестелесная тень, сделал свое дело и растворился в джунглях. Ни хруста ветки, ни всплеска грязи, ни крика.
Вот тогда парней охватила настоящая паника. Паркер тут же удвоил часовых, приказал ходить только парами и не выключать прожекторы ни на секунду. Но толку от этих приказов было мало. Офицеры отдавали команды дрожащими голосами, а солдаты смотрели в непроглядную тьму за колючей проволокой и понимали: мы заперты на этой базе с чем-то, что может убивать нас когда захочет, и помощи ждать просто неделями не от кого.

Утром Паркер самолично поднял всю базу еще до рассвета. Он ввалился в наш барак вместе с офицерами, взмыленный, с побелевшими губами, и уставился на нас, как на заклятых врагов. Начался тотальный шмон. Перерыли все матрасы, сундуки, даже личные письма. Паркер искал предателя. Он был свято уверен, что среди нас завелась крыса — какой-то свихнувшийся ублюдок, который устроил саботаж, взорвал вышку и резанул Маккормика.
Капитан ходил перед строем, брызгал слюной и орал прямо в наши невыспавшиеся лица:
— Какому сукиному сыну это понадобилось?! Назовите мне имя этой твари! Среди нас крыса, и я вычислю её, если придется потрошить каждого из вас по очереди!
Все молчали. И тут из второго ряда подал голос рядовой Донован.
Парень он был чертовски умный, с мозгами — ему бы минимум штабным офицером ходить. Но из-за своей выскочливости и привычки спорить с начальством он так и застрял в рядовых.
— Сэр, разрешите выдвинуть гипотезу? — спокойно спросил Донован.
Паркер едва не задохнулся от такой наглости:
— Сверни свою гипотезу в трубочку и заткнись, Донован! Неси чушь в другом месте!
Но тут за парня неожиданно вступился лейтенант Робинсон.
— Подождите, капитан, — тихо сказал Робинсон, положив руку на планшет. — Дайте ему сказать. Донован парень толковый, он может быть прав.
Паркер желчно сплюнул на полусгнившие доски пола, но кивнул.
— Капитан, — Донован выпрямился. — Что, если на базе нет никакого предателя? Что, если это делают японцы?
— Ты совсем идиотом стал от жары?! — рявкнул Паркер. — Капитуляцию подписали два года назад! Япония разгромлена, война кончена, это знает любой дурак!
— В Токио — кончена, — отрезал Донован. — Но эти джунгли — не Токио. Сюда связи нет. Здесь могут скрываться отряды, которые банально не знают, что война закончилась. Или знают, но считают приказы о сдаче вражеской дезинформацией и продолжают воевать за Императора. Вспомните, с чего всё началось: сырая картошка и капуста — им банально нечего есть. Бинты и спирт — лечить раненых. Винтовки и «Томпсоны» — чтобы было чем воевать. Выбитые коробки передач у джипов — чтобы лишить нас мобильности. А теперь и вышка связи... Они лишили нас возможности позвать на помощь и теперь методично зачищают базу.
В бараке повисла мертвая тишина. Было слышно только, как снаружи в джунглях орут цикады.
Я смотрел на Паркера. На его лице желваки ходили ходуном. В его глазах ярость медленно сменялась осознанием: сложить эти детали в единую картину не удавалось никому, а у Донована всё сходилось идеально. Никакой «крысы» среди своих не было.
Паркер молчал целую минуту. Затем тяжело вздохнул, потёр переносицу и тихо произнес:
— Черт меня дери... А ведь этот выскочка может быть прав.
И поверь мне, Ронни, от этой мысли нам стало в сто раз страшнее. Подозрение в предательстве — это мерзко, но с этим понимаешь, как бороться. А тут до нас дошло: прямо за колючей проволокой, в двух шагах от наших бараков, два года живут и выживают дикие, фанатичные тени. Люди, которые забыли, что такое мир, научились двигаться в ночи без единого звука и считают нас смертельными врагами.
Паркер мгновенно сменил тактику. Он отменил поиск внутренних врагов и приказал сформировать три поисковых патруля, чтобы прочесывать джунгли в поисках их подземных нор. Но когда парни заряжали винтовки и выходили за ворота, у каждого дрожали колени. Идти в этот зеленый ад, зная, что за каждым листом тебя ждет фанатик, которому нечего терять, было равносильно смертному приговору.
— Поисковые группы сформировали быстро — три отряда по пять человек, — продолжил Питер, затянувшись так глубоко, что на щеках обозначились резкие тени. — Мы пошли в джунгли с расчетом прочесать квадрат за квадратом. Но эта зеленка, Ронни... она ест тебя живьем. Влажность такая, что дышать нечем, под ногами грязь по колено, а листва сверху сплетается так густо, что день превращается в сумерки.
Первая и вторая группы вернулись ближе к вечеру. Без толку. Ни следов, ни лазов, ни единого звука — только ноги в кровь сбили да вымокли до нитки. А вот третья группа... третья группа не вернулась вовсе.
За ними отправили поисковый отряд из бывалых мужиков, которые прошли всю тихоокеанскую кампанию, видели разорванные артиллерией тела и сожженные дотла бункеры. Их сложно было чем-то удивить. Но когда они вернулись назад, этих парней колотило как в лихорадке. Выживших из третьей группы они нашли на поляне всего в миле от периметра.
С ними расправились с какой-то извращенной, нечеловеческой жестокостью. Это не была обычная засада. Солдаты были изуродованы, с них буквально содрали всё человеческое и выставили напоказ. Гребаные садисты... Паркеровцы сразу поняли: это сделано не ради убийства, а ради послания. Нам четко дали понять, что эти джунгли принадлежат им, и каждый, кто шагнет за колючую проволоку, умрет в мучениях.
В тот же вечер Паркер отдал жесткий приказ: база переходит на режим полной осады. Гарнизон разделили строго пятьдесят на пятьдесят. Половина взвода пытается спать прямо в форме и со снятыми с предохранителя винтовками, вторая половина — на постах. Прожекторы жгли небо всю ночь, часовые стояли спина к спине, палец на спусковом крючке, глаза лопаются от напряжения. Казалось, за мышь не проскочит через этот адский контроль.
А утром Паркер просто не вышел на развод.
Он всегда вставал первым, ровно в шесть утра. Когда в шесть пятнадцать кабинет капитана всё еще был заперт, лейтенант Робинсон сам пошел его разбудить. Дверь штаба была заперта изнутри на щеколду, окно закрыто железной ставней. Но изнутри никто не откликался.
Мы выбили дверь припадком плеч. И то, что мы увидели, Ронни, сломало нас окончательно.
Паркер сидел в своем кресле за рабочим столом. Ему перерезали горло точно так же, как Маккормику — от уха до уха. Но на этом они не остановились. Лицо капитана было изуродовано до безобразия, изрезано мелкими, глубокими крестами, а на самом столе среди аккуратно сложенных армейских рапортов стояла лужа запекшейся крови.
Человек, который вчера отдавал приказы и казался нам единственной опорой, превратился в мертвый, изувеченный кусок мяса. И сделано это было прямо в центре укрепленной базы, за закрытыми дверями, пока половина взвода не смыкала глаз на дежурстве. В тот момент мы поняли: для этих тварей нет никаких стен, дверей и замков. Они могут достать любого из нас. В любой момент.
— После гибели Паркера командование принял капитан Мартин О’Нил, — Питер стряхнул пепел с сигареты прямо в старую жестянку из-под консервов. — Мужик он был хладнокровный, но и у него глаза бегали. На базе началась сухая, животная паника. Мы уже не думали о службе — мы просто ждали, к кому из нас ночью придет очередь умирать.
И тут вмешалась чистая случайность.
На следующий день я стоял в дневном дозоре у крайнего склада. Напряжен был так, что от любого шороха пальцы сводило на спуске. Я шагал вдоль стены барака, где доски пола от вечной сырости совсем сгнили. Наступил на край — и пол подо мной просто рухнул. Я провалился вниз, в темноту под сваями, больно ободрав обоими коленями гнилые доски.
Я упал в сухую грязь под бараком, ругаясь сквозь зубы и отряхивая пыль. И когда поднял глаза... меня будто льдом облили.
Прямо у дальней сваи, заваленный старыми ящиками и маскировочной сеткой, чернел аккуратный круглый Вход. Конкретный такой, глубокий лаз, уходящий под углом прямо под периметр базы. Я подполз ближе и почувствовал, как оттуда тянет сырым, затхлым холодом подземелья. Они прорыли целый туннель из джунглей прямо нам под ноги, Ронни! Вот как они проникали на закрытую базу, как забирали картошку, как резали часовых и как зашли в запертый кабинет Паркера — они просто вылезали из-под пола!
У меня был с собой кольт и фонарь. Первое сумасшедшее побуждение было посветить внутрь или залезть туда. Но если бы я сделал хоть шаг в эту тьму один, Ронни, тебя бы сейчас не было на свете. Меня бы там просто придушили и выбросили крысам.
Я сдержал дыхание, тихо выкарабкался из-под сваи, вылез наружу и аккуратно прикрыл дыру сломанными досками, чтобы снаружи ничего не бросалось в глаза. Если они поймут, что их норy раскрыли, они просто уйдут в джунгли или ударят всеми силами сразу.
Я почти побежал к штабу и потребовал срочной аудиенции у О’Нила. Ворвался к нему, закрыл дверь на засов и выложил всё как есть: «Сэр, я нашел место, откуда эта дрянь приходит к нам в дом».
О’Нил изменился в лице за секунду. Он не стал орать и поднял штаб без лишнего шума. Собрал офицеров и старшин на закрытую планерку и отдал единственный разумный приказ: никакого шума, никаких поисковых отрядов в джунглях. Мы не будем взрывать этот лаз и не подадим виду, что знаем о нем.
Ночью мы устроим им засаду. Мы дадим им вылезти наружу — и встретим так, чтобы ни одна тварь не ушла обратно под землю.
— И что бы ты думал, Ронни? Они пришли той же ночью. Эти ублюдки были уверенны в своей безнаказанности на все сто. Но они не знали, что мы их ждем.
Меня тоже поставили в группу засады. Мы залегли в самых темных углах барака, сжимая «томпсоны» и «гаранды» до посинения в пальцах. Вокруг — хоть глаз выколи, душно, пот застилает глаза, а ты даже вздохнуть боишься, чтобы не сорвать операцию. Час сидим, два... Вены на висках стучат как бешеные.
И вдруг — слышим.
Тихий, сухой хруст под досками. Шуршание грязи, сопение. Из того самого лаза под сваями медленно, один за другим, начинают вылезать силуэты. Мы замерли, едва не перестав дышать. Смотрим, как они выбираются на свет слабых лунных лучей из щелей.
И тут до нас доходит. Никакая это не чертовщина, Ронни. Внатуре — люди.
На них были истрепанные, превратившиеся в лохмотья формы Императорской армии. На головах — полевые кепки с выцветшими тканевыми кокардами и императорской печатью. Они вылезли, пригнулись и тихонько так между собой перешептываются на своем языке, высматривая, куда ударить на этот раз. Абсолютно не подозревая, что дула десятка винтовок смотрят им прямо в затылки.
И тут мы вываливаемся из засады.
Вспыхивают тяжелые армейские фонари, щелкают затворы — звук такой, что у них земля из-под ног ушла. Мы направили на них всё, что у нас было. О’Нил шагнул вперед и на чистейшем, жестком японском — он воевал на Тихоокеанском и знал язык — рявкнул приказ бросить оружие и сдаться.
Они замерли как вкопанные. В свете фонарей мы увидели их лица — худые, обтянутые желтоватой кожей, дикие глаза, в которых смешались шок и ярость. Главный из них — высохший, как мумия, офицер с огрызком катаны на поясе — медленно оглядел наши стволы, понял, что шансов нет, тяжело вздохнул и медленно поднял руки вверх. А затем отрывисто скомандовал своим сделать то же самое.
Они сложили на пол свои уворованные у нас «томпсоны» и ножи. О’Нил приказал немедленно вязать их, пленить и тащить в штаб. Мы собирались допросить их и наконец узнать, какого дьявола здесь происходило последние две недели.
— Мне повезло попасть в конвой — если вообще можно назвать везением право стоять рядом с этими тварями, — голос Питера был глухим, а руки стиснули край стола так, что ногти побелели. — О’Нил взял меня и еще троих парней охранять допрос в штабе. Их завели четверых: сам главарь и трое подчиненных — Маэда, Нишикино и Танака. Они выглядели как обтянутые кожей скелеты, но смотрели на нас с дикой, звериной ненавистью.
У нас кровь закипала, Ронни. Каждому из нас хотелось не просто пустить им пулю в лоб, а вытащить во двор и забить камнями прямо в грязи — за Паркера, за Маккормика, за изувеченных парней из третьей группы. Но О’Нил держал себя в руках, да и закон есть закон.
О’Нил сел за стол, оглядел их холодно и задал первый вопрос:
— Сколько вас скрывается в джунглях?
— Еще двадцать человек, — без единой эмоции ответил Накамура на чистом, ровном английском.
Двадцать голодных, загнанных в угол фанатиков. У нас внутри всё похолодело.
Тогда О’Нил наклонился вперед и спросил:
— Вы хоть знаете, что война окончена?
Накамура впервые ухмыльнулся, и эта ухмылка была похожа на шрам:
— Как окончена? А вы что здесь делаете? Если война кончилась, почему ваши солдаты всё еще на нашей земле?
О’Нил молча достал из планшета и бросил на стол пожелтевшую газету с фотографией линкора «Миссури» и агитационную листовку о капитуляции Империи.
— Война закончилась два года назад. Ваша страна сдалась.
Я смотрел на Накамуру в этот момент, Ронни. Это надо было видеть. С него мгновенно слетела вся его самурайская спесь. Он впился глазами в иероглифы и английские заголовки, его зрачки сузились, а губы задрожали. Это был не просто шок — на наших глазах рушился весь его мир. Человек осознал, что два года они жрали червей, гнили в подземных норах и резали людей абсолютно впустую!
— Это... это дезинформация, — прошептал Накамура, и в его голосе прорезалась дикая боль. — Вражеская пропаганда! У нас нет связи с центром с сорок пятого года. Последним приказом нашего командования было держать этот сектор и сопротивляться любому врагу. Мы знали, что вы на Иводзиме, и верили, что Империя отстоит свои земли!
О’Нил жестко перебил его:
— Никто за вами не придет, Накамура. Вы воюете с призраками. И делаете это как трусливые крысы. Замки целы, периметр под прожекторами, никаких следов... И где ваша хваленая честь самураев — резать спящих людей, исподтишка ломать машины и таскать картошку по ночам?
— Честь? — тихо, с леденящей яростью выплюнул Накамура. — О какой чести ты говоришь, капитан? Когда мои люди умирают от гангрены и жрут сырых сороконожек, честь — это роскошь для мертвецов! В джунглях нет чести, есть только те, кто выжил, и те, кто сгнил. Нам нужна была еда, ваши бинты и оружие, чтобы продолжить борьбу.
О’Нил уперся руками в стол и въелся в него взглядом:
— Не заговаривай мне зубы, Накамура. Проникновение без единого следа, ни одной задетой растяжки, замки не тронуты, вышка связи подорвана с филигранной точностью... Это не почерк обычных пехотинцев Императорской армии. Кто вы вообще такие? Откуда у вас такие методы?
И вот тут Накамура выпрямился, насколько позволяли веревки, и в его глазах вспыхнул темный, почти безумный огонь.
— А мы и не обычный отряд, капитан, — хрипло произнес он. — В сорок четвертом году, когда даже до верховного штаба в Токио начало доходить, что дела Империи дрянь, тактику идейных идиотов-камикадзе наконец признали бессмысленной тратой человеческого мяса. Лететь на смерть — глупо. Нужно было научиться заставлять умирать врага. И руководство вспомнило про другие традиции. Так был создан наш эксперимент — триста сорок третий особый диверсионный отряд.
Накамура подался вперед, и его голос перешел на зловещий шепот:
— Нас отбирали по всем фронтам — только тех, кто умел выживать вопреки всему и у кого не было жалости. Нас не учили красивым дуэлям на катанах. Нас обучали техникам синоби. Ниндзя, капитан! Нас готовили к самой грязной, самой нечеловеческой войне. Учили жить в болотах месяцами, питаться росой и кореньями, вскрывать любые замки самодельными отмычками, пролезать в любые щели, делать оружие из подручного хлама и резать горла без единого звука.
Он тяжело вздохнул, окинув комнату цепким взглядом:
— О вашей базе «Форт-Сан-Педро» мы знали еще с сорок пятого года. Мы наблюдали за вами месяцами. Мы знали ваше расписание, сколько у вас цинков с патронами, когда у повара пересменка и кто из часовых любит подремать на вышке. Мы составили план еще до того, как вы начали замечать пропажи.
— И в чем заключался ваш план? — тихо спросил О’Нил.
— Психологический измор, — с жестокой ухмылкой ответил Накамура. — Сначала забрать еду и медикаменты, заставив вас думать на ошибки в накладных. Потом лишить техники. Затем резать часовых так, чтобы вы не находили следов и начинали искать предателей среди своих. Довести гарнизон до сумасшествия, до паники, когда солдаты начнут стрелять по собственным теням от ужаса. Лишить вас связи с внешним миром, убить командиров... А когда вы окончательно сломаетесь изнутри и выгорите от страха — выйти из подземелий всем отрядом и вырезать базу до последнего человека.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице капает вода с крыши барака. У меня по спине побежали ледяные мурашки, Ронни. Мы поняли, с чем столкнулись. Это была не просто группа дикарей в джунглях. Против нас стояла машина смерти, для которой мы все эти две недели были лишь мишенями в их тихой, кошмарной игре.
— О’Нил слушал это, и я видел, как у него на виске вздулась и запульсировала синяя жила, — Питер стиснул зубы, а его голос стал совсем низким, почти шепотом. — Капитан подался вперед, уперся локтями в стол и въелся взглядом в Накамуру:
— Ладно, пролезть под пол... Допустим! Но замки, Накамура! Склады и оружейка были заперты изнутри! Вокруг бараков — ни единого следа на грязи, ни единой перерезанной проволоки! Как, мать вашу?! И откуда вы взяли столько профессиональной взрывчатки, чтобы разом снести несущие сваи и бетонное основание вышки связи?!
Накамура даже не моргнул. В его глухом голосе проскользнула гордость — так мастер рассказывает о своей лучшей работе:
— Взрывчатка? Ваши инженерные службы паршиво считают цинки, капитан. Еще три недели назад мои люди вытащили из вашего дальнего инженерного сарая два ящика тротиловых шашек и гибкий детонационный шнур. Вы даже шум поднимать не стали — снова решили, что тыловики в Маниле недогрузили. Что касается замков... — Накамура слегка качнул связанными руками. — Нас обучали вскрывать любые армейские замки США еще в лагере под Киото. А следы... Синоби не ходят по открытой земле, когда есть другие пути. Мы передвигались по несущим балкам под настилами ваших бараков. Обматывали ступни промасленной ветошью и пальмовым волокном, чтобы не было ни звука. Вы искали следы сапог на грязи вокруг, пока мы сутками висели у вас прямо под ногами — под теми самыми досками, на которых вы спали. Мы выпилили скрытые люки в подполье еще месяц назад.
О’Нил замер. Я смотрел на капитана и видел, как у него буквально начал дергаться правый глаз. На лбу О’Нила выступила крупная, липкая капля пота.
До него — да и до всех нас в той душной комнате — только сейчас в полной мере дошел весь масштаб этого кошмара. Они месяц жили под нами. Они вылезали в наши спальни по ночам, слушали, как мы дышим, стояли над нами с обнаженными ножами... и просто ждали.
О’Нил тяжелым, рваным движением сглотнул слюну и с трудом выдавил из себя:
— А что... что вы собирались делать сейчас? Каков ваш следующий шаг?
Накамура посмотрел на него прямо. В его выцветших, сухих глазах не было ни капли страха. Только холодная, законченная математика войны.
— Финальную стадию, — спокойно, без единой эмоции ответил японский лейтенант. — Полный захват базы. Сегодня ночью мы должны были перерезать дежурную смену, забрать оставшееся тяжелое оружие и полностью уничтожить ваш гарнизон.
Он сделал небольшую паузу, кинул короткий взгляд на настенные часы в штабе, которые отсчитывали минуты, и тихо добавил:
— И да, капитан... Мои люди в джунглях не знают о нашей беседе. Они не знают про капитуляцию и листовки. Если мы четверо не вернемся в туннели в течении часа, они начнут штурм автоматически. Без нас.
— И тут Накамура даже не успел договорить, — голос Питера сорвался, он судорожно глотнул воздух. — В ту же секунду штаб погрузился в непроглядную, липкую тьму. Вырубился генератор. А через щели в ставнях мы увидели, как на улице вспыхнул кроваво-красный сигнальный дым.
Часы япошек спешили. Или их заместителю в туннелях просто надоело ждать. Они начали самодеятельность раньше времени, Ронни. И это был конец.
Все, кто в ту минуту оказался снаружи бараков — часовые, патрульные, отдыхающие смены — попали в настоящую мясорубку. Выходить из штаба в эту проклятую тьму было равносильно самоубийству. О’Нил забаррикадировал дверь. Целый час — ты слышишь, Ронни, целый гребаный час! — мы сидели в кромешной темноте штаба, сжимая «томпсоны» и слушая, как снаружи режут наших ребят. За стенами стоял ад: глухие удары, крики о помощи, одиночные беспорядочные выстрелы в никуда и сухой, частый хруст. Парни умирали один за другим, даже не понимая, откуда пришел удар.
Спустя этот бесконечный час О’Нил понял: если мы просидим здесь до рассвета, выходить будет просто некому. Он принял безумное, отчаянное решение.
Мы выбили заднюю дверь штаба и вышли наружу вопреки всему. О’Нил, я, пара парней из конвоя и Накамура с подельниками. В руках у О’Нила был тяжелый армейский громкоговоритель. Он ткнул им в грудь Накамуры и хрипло выдохнул: «Останови своих псов. Или я застрелю тебя прямо здесь».
И Накамура заговорил.
Его голос, усилитель которого хрипел и фонил, разнесся над залитой кровью базой, перекрывая стоны умирающих. Он зачитывал на японском приказ о капитуляции Империи, о сдаче оружия, о том, что война окончена и Император сложил полномочия. Он кричал им, что они воюют с призраками, а резка была в самом разгаре.
И эта бойня, гремевшая по всей базе, начала затихать. Из покрова ночи, из-под сваек бараков, из крон пальм один за другим начали выходить эти двадцать истощенных, похожих на демонов теней. Они бросали свои клинки и уворованные винтовки прямо в грязь.
А когда взошло солнце и мы смогли оценить масштабы этого кошмара, у бывалых солдат подкосились ноги.
За одну эту ночь на базе осталось лежать пятьдесят американских трупов. Пятьдесят крепких, молодых парней с перерезанными горлами и пробитыми головами. А с их стороны... с их стороны мы нашли всего двоих убитых. И то — их застрелили случайными рикошетами в первой панике.
Питер замолчал, медленно поднял глаза на сына и в упор посмотрел на Ронни.
— Вот что такое настоящая война, сынок. Это не красивый парад, не флаги и не медали, которые тебе обещают в вербовочном пункте. Это когда двадцать диких, обманутых фанатиков уничтожают целый гарнизон просто потому, что им никто вовремя не принес бумажку о мире. Ты всё еще хочешь ехать во Вьетнам, Ронни? Хочешь гнить в этих же самых джунглях за чужие ошибки?
Ронни сидел на против Питера, бледный как полотно, и вылупил глаза, будто увидел мертвеца. Он застыл с открытым ртом, а потом с трудом вытолкнул из себя:
— Пап... А что с ними стало? С этими японцами? И вообще... чем всё закончилось?
Питер тяжело вздохнул и погасил оструганную сигарету в жестянке.
— Запомни, Ронни: убить их тогда хотелось каждому из нас. До единого. Руки чесались разрядить в них весь боезапас, забить прикладами в грязи за каждого из наших пятидесяти парней. Но О’Нил встал перед нами стеной. «Закон есть закон, — рявкнул он. — Они сдались, они были обмануты своим командованием. Кто тронет хоть одного — сам пойдет под трибунал». Нам пришлось сжать зубы.
А потом мы спустились вниз, прочесывать их туннели... И вот тогда у бывалых мужиков окончательно сердце в пятки ушло.
Это была не просто нора, а целый подземный город. И их арсенал... боги, он был кустарным, но сделан с такой дьявольской мастерством, что уму непостижимо. Накамура сам потом спокойно пояснял на допросах: у них были запасы особого порошка — мэцубуси, смесь из сажи, перца и толченого стекла, чтобы слепить часовых. Были самодельные зажигательные смеси, дымовые шашки из пальмовых смол и промасленной ветоши... И там же, в сухих нишах, стояли те самые наши пропавшие ящики с консервами и картошкой. Они даже доесть их не успели.
Кое-как, через резервный передатчик, О’Нил наладил связь с Манилой и Вашингтоном. Оттуда приказ пришел мгновенно: полную секретность! На базу тут же прилетела специальная комиссия ФБР вместе с представителями нового, уже оккупированного правительства Японии, чтобы тихо забрать этих диверсантов.
Агенты ФБР дни и ночи проводили у нас в штабе. Допрашивали каждого выжившего до седьмого пота, и меня в том числе. И предупредили четко, от офицеров до последнего рядового: если хоть одно слово про эту бойню всплывет за пределами базы — отправят на электрический стул без суда и следствия. Официально пятидесяти парней просто «не стало в ходе несчастного случая на складе боеприпасов».
Что происходило в высших кабинетах, нам потом рассказал сам О’Нил. Он, в отличие от Паркера, устав не так уж и свято чтил и решил, что мы имеем право знать. ФБР призналось ему, что триста сорок третий отряд был печально известен разведке союзников еще с сорок второго года. То есть Накамура соврал, они существовали гораздо дольше. За ними охотились всю войну. Эти призраки успели пролить море крови в Полинезии, вырезали наши посты в Бирме и даже отметились в Китае и Монголии, где всухую партизанили против красных. А Токио после войны просто развел руками — мол, в хаосе капитуляции про отдельный секретный отряд банально «забыли».
Накамуру и его оставшихся отморозков под конвоем увезли на родину. А всю нашу базу расформировали, а нас комиссовали по домам под жесткую подписку о неразглашении.
Питер помолчал, нахмурился и тихо добавил, глядя сыну прямо в глаза:
— А самое страшное, Ронни... они ведь были не одни такие. По всем Тихоокеанским джунглям рассеялись сотни этих подземных нор. Их и сейчас, в шестидесятых, всё еще находят на безымянных островах — фанатиков, которые до сих пор думают, что Император воюет. Так что подумай еще раз, сынок, перед тем как идти в вербовочный пункт. Джунгли не прощают ошибок. И героев там нет.
На кухне повисла тяжелая, трезвая тишина. Ронни долго сидел неподвижно, уставившись на скатерть, пока напряжение в его плечах не сменилось глубоким осознанием. Он перевел взгляд на яркий рекламный буклет вербовочного пункта, протянул руку, решительно сгреб бумагу и сжал её в плотный комок.
— Ты прав, пап, — тихо сказал Ронни, бледнея. — К черту этот Вьетнам. Учеба в колледже и спокойная работа менеджером в фирме дяди Дональда уже не кажутся такой тоской. Спасибо, что рассказал.
Он поднялся, тяжело похлопал отца по плечу и вышел, мягко притворив за собой дверь.
Питер остался один в полутьме, окруженный запахом сгоревшего табака и застывшего кофе. В груди впервые за весь вечер появилась тихая облегченная радость — он сделал всё, что мог, и уберег своего парня от ада.
И тут резкая, оглушительная трель телефонного звонка разорвала тишину коридора. Питер поднялся, подошел к стене и снял тяжелую черную трубку.
— Алло?
— Пит? Это Сэм Миллер, — раздался в динамике знакомый, но нервный голос. — Помнишь сорок седьмой год? Филиппины? Тот случай с 343-м отрядом, про который нас под страхом электрического стула молчать заставили?
Питер горько ухмыльнулся, перекладывая трубку к другому уху:
— Такое разве забудешь, Сэм? Я только что сыну всю эту чертовщину выложил, чтобы выбить из него дурь с армией. А что вдруг?
— Мой Джимми сейчас во Вьетнаме, — отрывисто выдохнул Миллер. — Прислал письмо в обход цензуры. Парни в джунглях взяли в плен одного из диверсантов Вьетконга, который резал их часовых. Втащили в штаб, отмыли от грязи и туши — а перед ними глубокий старик. Японский старик с татуировкой 343-го диверсионного!
— Что?! — Питер почувствовал, как пальцы на трубке немеют.
— Накамура и его отморозки все-таки нашли способ продолжить свою войну и отомстить нам! — зачастил Миллер. — Воюют на стороне Севера по той же самой схеме. Наши сразу связались с японским посольством — те вообще ни сном ни духом про эту самодеятельность своего бывшего отряда! А когда наши офицеры в шоке спросили, как деды под шестьдесят вообще способны вытворять такой ад в джунглях, им только невзначай ответили: «Не недооценивайте японское долголетие и упрямство».
— Боже мой... — выдохнул Питер. — И ты своему Джимми всё выложил про нас?
— А как иначе?! — выкрикнул Миллер. — По федеральным правилам у гостайны срок давности всё равно уже истек, а он мой сын. Я должен был предупредить его, с какими призраками они там столкнулись!
Миллер замолчал, а в трубке установилась тяжелая тишина, перебиваемая лишь сухим треском проводов.
Питер медленно опустил взгляд на свои дрожащие пальцы. Он вытащил своего сына из этой мясорубки... но Накамура и его тени всё еще были там — в зеленых адовых джунглях, продолжая свою бесконечную, кровавую войну.

Я сижу в тюрьме общего режима уже полтора года. Осталось ровно столько же.

Когда меня только привезли, я думал, что худшее — это потеря свободы. Я ошибался.

Настоящий ужас не в том, что тебя могут ударить ножом в столовой. Настоящий ужас в том, что ты начинаешь чувствовать что-то, чего не должно быть. Что-то, что живёт здесь, между стен. Что-то, что дышит вместе с тобой и ждёт.

Раз в день нас выводят на прогулку. Полчаса. Общий двор, бетонные плиты, колючая проволока. Небо видно только узкой полосой, и оно всегда серое.

На прогулке собираются все. Но даже здесь, среди убийц и насильников, есть тот, кого боятся все.

Его зовут Седой. За полтора года он убил четырёх человек. В тюрьме, где за каждым шагом следят камеры. Он убивал так, будто стены для него не существуют.

Первый труп нашли в его камере. Сокамерник. Без ногтей. Без зубов. Все кости переломаны. Глаза открыты, и в них застыло нечто такое, что патологоанатом отказался работать после вскрытия.

Седой не отрицал. «Это я», — сказал он. И всё.

Его хотели перевести в одиночку. Но не перевели. Кто-то сверху дал команду оставить его здесь. Почему? Никто не знает.

Никто не смел с ним заговорить. На прогулке вокруг него образовывалась пустота — метр, два, три. Живое кольцо страха.

Я тоже боялся. Но во мне было что-то ещё. Любопытство. Я хотел понять, почему он это делает. Ради забавы? От скуки? Или есть что-то ещё?

Однажды на прогулке я решил понаблюдать за ним. Сначала ничего. Он сидел на лавочке, смотрел в землю. Но потом я заметил: его руки дрожали. Мелкая, почти незаметная дрожь. Будто от холода. Но было плюс пятнадцать.

Потом я посмотрел на его лицо. И замер.

В его глазах был страх. Настоящий, животный страх. Тот самый, который я видел у людей, когда они смотрели на него. Но теперь он был в его глазах.

Он начал шептать. Я подкрался ближе, спрятался за лавочку. Разобрал только одну фразу:

— Я не смогу убить. Я больше не могу. Пожалуйста.

Прогулка закончилась. Я лежал на шконке и думал. Что это значит? Он убивал. Четыре раза. Сам признался. Почему теперь говорит, что не может?

Может, сходит с ума? Может, совесть проснулась?

Прошло две недели. Я начал забывать. Думал, показалось.

И тут это повторилось. Опять страх в глазах. Опять дрожь. Опять шёпот.

Я решился на безумный шаг. Подошёл к охраннику. Сказал, что хочу перевестись в камеру к Седому. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Я упомянул брата. Бизнес. Деньги. Жадность победила.

Через день меня перевели.

Я зашёл в камеру. Седой сидел на койке и смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Только усталость. Безграничная, древняя усталость.

— Ты не тот, кто мне нужен, — сказал он тихо. — Уходи. Твоя смерть настанет позже.

Я не ушёл.

В ту ночь я узнал правду.

Он пришёл около трёх. Сначала холод. Ледяной, пронизывающий. Потом воздух стал тяжёлым, будто налился свинцом. Потом шёпот. Множество голосов. Они говорили обо мне. О моей крови. О моей плоти.

Тень отделилась от стены. Высокая, угловатая. Руки — длинные, тонкие, с пальцами, заканчивающимися лезвиями. Глаза — два багровых огня.

Седой сидел на койке и плакал. Этот монстр, которого боялась вся зона, всхлипывал, как ребёнок.

— Пожалуйста, — шептал он. — Не сегодня. Я не могу. Я устал.

Существо заговорило. Голос низкий, вибрирующий, будто из-под земли:

— Ты обещал. Ты сказал, что будешь моими руками. Но ты слабеешь. Значит, я найду другого.

Оно повернулось ко мне.

Я хотел бежать. Тело не слушалось. Оно наклонилось надо мной. Дыхание — холодное, зловонное, будто из могилы.

— Ты будешь моими новыми руками.

Что-то вошло в меня. Холодное. Пустое. Будто в грудь вставили кусок льда. И голос в голове:

«Теперь ты. Ты будешь делать то, что я скажу. Иначе я заберу тебя целиком».

Утром я очнулся на полу. Седой сидел на койке, обхватив колени. В его глазах была жалость.

— Ты понял теперь? — прошептал он. — Я не убивал. Никогда. Это он. Всегда он. Я просто говорил всем, что это я. Чтобы меня боялись. Чтобы никто не подходил. Но он требует больше. И теперь он выбрал тебя.

Прошло три дня. Меня вернули в свою камеру. Я перестал спать. Перестал есть. Только сидел и слушал голоса. Они говорили, что скоро мы пойдём на охоту.

Вчера на прогулке я увидел Седого. Он стоял у стены, и по его щекам текли слёзы. Он смотрел на меня и беззвучно шептал:

— Прости.

Я улыбнулся. Но улыбка была не моя.

Демон нашёл новые руки.

Но это было только начало.

На следующую ночь я не спал. Сидел на шконке, обхватив голову. Голос внутри молчал. Но я чувствовал его. Он был там, свернувшись клубком, как змея. Ждал.

Утром меня разбудил крик. Не человеческий. Что-то среднее между воем и хрипом.

В коридоре была кровь. Много крови. Охранники бегали, что-то кричали. Я слышал слова: «третий», «зубы», «ногти».

Третий труп за неделю.

Я отшатнулся от двери. Я знал, что это не Седой. Он сидел в своей камере. Я знал, что это не я. Я не выходил.

Но тогда кто?

Голос в голове засмеялся. Тихий, довольный.

«Ты думал, я выбрал только тебя? Наивный. Я выбрал многих. Я всегда выбираю многих. Просто не все выживают достаточно долго, чтобы понять».

Я упал на колени. Меня вырвало.

«Ты не первый. И не последний. Я живу здесь давно. Очень давно. Я был здесь до того, как построили эту тюрьму. Я был здесь, когда на этом месте было поле. Я был здесь, когда здесь была тайга. Я всегда был здесь».

Я зажал уши. Но голос звучал прямо в голове.

«Седой был хорошим инструментом. Три года. Он убивал для меня. Приносил жертвы. Делал всё, что я говорил. Но потом сломался. Они все ломаются. Рано или поздно. И тогда я нахожу нового».

— Ты хочешь, чтобы я убивал, — прошептал я.

«Я хочу, чтобы ты кормил меня. Мне нужна не смерть. Мне нужна боль. Мне нужен страх. Мне нужна агония. Когда ты чувствуешь, как жизнь уходит сквозь твои пальцы, когда слышишь последний вздох — это питает меня. Делает сильнее. Позволяет оставаться здесь».

— А если откажусь?

«Тогда я заберу тебя. Целиком. Ты перестанешь существовать. Твоё тело будет ходить, говорить, есть. Но тебя в нём не будет. Ты будешь пустой оболочкой. Мёртвой. И я буду делать с твоим телом всё, что захочу. Вечно».

Я заплакал. Впервые за много лет. Свернувшись на полу холодной камеры.

— Почему я?

«Потому что ты сам пришёл ко мне. Ты сам захотел узнать. Ты думал, что ты охотник. Но ты — добыча. И всегда был ею. С самого начала».

Я лежал на полу и смотрел в потолок. В голове было пусто. Только голос. Только холод.

И тогда я принял решение. Я не буду убивать. Я буду сопротивляться. Пока хватит сил. А когда кончатся — покончу с собой.

Но он услышал.

«Ты думаешь, смерть спасёт тебя? Глупец. Ты уже мой. Твоя душа — моя. Твоё тело — моё. Ты можешь убить себя. Но я возьму то, что останется. Я буду ходить в твоём теле. Говорить твоим голосом. Смотреть твоими глазами. И никто не заметит разницы. Потому что я умею ждать. Я делал это тысячи раз. И буду делать ещё тысячи. Ты — всего лишь очередная игрушка».

Я закричал. Бил кулаками в стены, в пол, в дверь. Хотел умереть. Но он не дал.

А потом он показал мне.

Я увидел Седого. Молодого, испуганного. В камере, где он только оказался. Рядом стоял демон. И говорил:

— Ты будешь моими руками. Или я заберу тебя.

И Седой согласился. Потому что боялся. Потому что хотел жить. Потому что был слаб.

Я увидел, как он убивал. Первого. Второго. Третьего. Четвёртого. Как вырывал ногти, выбивал зубы, ломал кости. Его лицо было пустым. Мёртвым. Он не наслаждался. Он просто делал то, что говорили. Потому что не мог остановиться.

А потом я увидел, как он сломался. Как сидел на полу и плакал, умоляя отпустить. Но демон не отпустил. Демон никогда не отпускает.

И тогда я понял, что меня ждёт то же самое.

Прошло два месяца.

Я больше не Андрей. Я не знаю, кто я. Я — оболочка. Пустая. Мёртвая. Я хожу, говорю, ем. Но меня здесь нет. Я где-то далеко. Внутри. Заперт в клетке собственного тела.

Он делает то, что хочет. Он убивает. Он кормит себя. Я просто смотрю.

Вчера он убил сокамерника. Прямо в камере. Ночью. Я проснулся от того, что мои руки тянулись к его горлу. Я пытался остановиться. Пытался закричать. Но не мог. Мои руки сжали его шею. Мои руки вырвали ему ногти. Мои руки выбили ему зубы.

А потом я услышал голос:

«Хорошо. Ты делаешь успехи».

Я смотрел на то, что осталось от человека. На кровь, заливающую пол. На его открытые глаза.

И я ничего не чувствовал.

Потому что меня больше нет.

А на следующее утро я вышел на прогулку. И увидел Седого. Он стоял у стены, и по его щекам текли слёзы. Он смотрел на меня. И в его глазах я увидел не жалость. Не страх. А облегчение.

Потому что он больше не один. Потому что теперь есть я. Потому что теперь я — тот, кто будет делать это. А он — свободен.

Он подошёл ко мне. Близко. Ближе, чем кто-либо подходил к нему за всё время. И прошептал:

— Теперь ты. Теперь твоя очередь. Прости.

Я хотел ответить. Но голос в голове заговорил первым:

«Не вини его. Он такой же, как ты. Я выбираю только тех, кто уже сломлен. Ты был сломлен задолго до того, как попал сюда. Тюрьма — это просто место. А ты принёс свою тьму с собой».

Я посмотрел на Седого. Он улыбнулся. Впервые за всё время. И отошёл. Смешался с толпой. Стал одним из них.

Никто больше не будет его бояться. Потому что теперь боятся меня.

Я — новый монстр. Новая марионетка. Новые руки демона.

И самое страшное — я знаю, что однажды передам его кому-то другому. Так же, как Седой передал мне.

Цикл никогда не закончится.

Но вчера случилось то, чего я не ожидал.

Я сидел в камере. Смотрел в стену. И вдруг услышал голос. Не его. Другой. Женский. Тихий, но отчётливый.

— Андрей.

Я вздрогнул. Обернулся. В камере никого не было.

— Андрей, — повторил голос. — Ты ещё там? Ты ещё жив?

Я хотел ответить. Но горло сжалось. Я не мог говорить. Демон не давал.

— Слушай меня, — сказал голос. — Я знаю, что он с тобой сделал. Я знаю, что он делает со всеми. Но есть способ. Есть выход.

Демон внутри меня зашевелился. Я почувствовал его страх. Впервые. Он боялся.

— Кто ты? — прошептал я. С трудом. Через силу.

— Я была здесь до тебя, — сказала она. — Я была здесь до Седого. Я была здесь до многих. Я — та, кто не сломался. Я — та, кто нашёл способ.

— Какой?

— Он боится одного, — сказала она. — Он боится, когда его называют по имени. Настоящему имени. Не демон. Не тьма. Не существо. У него есть имя. И если ты произнесёшь его — он потеряет власть. На время. Но этого хватит, чтобы ты успел.

— Какое имя?

— Я не могу сказать, — ответила она. — Он услышит. Ты должен найти сам. Вспомни. Ты видел его. В ту ночь. Ты видел его настоящим. Вспомни, что ты почувствовал. Что ты услышал. Что ты понял.

Я закрыл глаза. Вспомнил ту ночь. Холод. Шёпот. Тень. И... что-то ещё. Что-то, что я упустил. Слово. Одно слово. Оно было в шёпоте. Оно повторялось. Снова и снова.

Я открыл глаза.

— Я знаю, — прошептал я.

Демон внутри меня закричал. Забился. Захотел остановить меня. Но я был быстрее.

Я произнёс имя.

И мир вокруг меня взорвался.

Я очнулся на полу камеры. Голова раскалывалась. Во рту был вкус крови. Но что-то изменилось. Что-то было по-другому.

Тишина.

Впервые за два месяца — тишина. Ни голосов. Ни шёпота. Ни смеха.

Я сел. Прислушался. Ничего.

Демон ушёл.

Я заплакал. На этот раз от облегчения. Я свободен. Я снова я.

Но потом я посмотрел на свои руки. И замер.

На пальцах была кровь. Свежая. Ещё тёплая.

Я обернулся. На полу камеры лежал охранник. Без ногтей. Без зубов. Все кости переломаны. Глаза открыты.

И в его глазах застыло то самое выражение. То, которое я видел у жертв Седого.

Я не помнил, как это сделал. Я не помнил ничего.

Голос в голове молчал. Но я знал. Он не ушёл. Он просто спрятался. Затаился. Ждёт.

И самое страшное — я понял, что имя не помогло. Оно только дало мне иллюзию свободы. На несколько секунд. На мгновение.

А потом всё вернулось.

Я посмотрел в окно. Серое небо. Колючая проволока. Бетонные стены.

Я понял, что никогда не выйду отсюда. Никогда не буду свободен. Никогда не умру.

Я — его руки. Я — его глаза. Я — его голос.

И однажды — может быть, через год, может быть, через десять лет — я передам его кому-то другому.

А пока...

Пока я буду делать то, что он говорит.

Потому что выбора нет.

Никогда не было.

Я сижу на шконке. За окном — серое небо. Внутри — тишина.

Нет, не тишина.

Он смеётся.

Он всегда смеётся.

И самое страшное — я начинаю смеяться вместе с ним.

«Иногда жизнь не дает тебе выбирать битвы. Только попутчиков.» — Фредрик Бакман

Пробираясь через горы трупов таинственных адептов не менее таинственного культа, я всё же смог добраться до люка, ведущего в подвал. Голова уже начинала кружиться от всеобъемлющего дыма, благо ручка этого старого люка поддалась легко, и я с первой попытки её отворил. Перед моим взором появилась очень длинная лестница. Ощущение было такое, что это не спуск в церковный подвал, а спуск в полноценный бункер. Сзади потолок храма уже провалился, и я услышал, как он обрушился на пол, тем самым перекрыв мне выход из церкви. Назад дороги не было, и я быстро начал спускаться по лестнице, не забыв опустить за собой крышку люка.

Кромешная тьма , которую я ожидал не наступила, и после спуска по лестнице я увидел длинный коридор. Он был освещён, правда лампы мерцали без остановки. Дышать стало намного легче, и я двинулся вперёд, прислушиваясь, откуда доносится женский крик. Благо это место не было лабиринтом, и впереди виднелась одна дверь. Именно из-под неё доносился крик о помощи. Удивительно, как, находясь на таком расстоянии, я ещё снаружи его услышал.

Подойдя к двери, я резко дёрнул ручку, одновременно молясь, что она не заперта. К моему счастью, дверь легко поддалась, и я распахнул её, ворвавшись в помещение. Мои догадки оправдались: это действительно было похоже на комнату бункера на случай ядерной катастрофы. Кругом лежали спальные мешки, а все стены почти были заставлены стеллажами с горой консервов, супа и бутылок воды. В самом углу комнаты сидела девушка, связанная стяжками по рукам и ногам. В её глазах было что-то между отчаянием и надеждой на спасение, и, благо, моё появление перевесило чашу весов в нужное русло.

Я подбежал к ней и, разглядев её лицо, поймал дежавю. Это же та самая девчонка из ресепшена в отеле, на которую я наткнулся сутки назад. Что она здесь делает, подумал я, но времени размышлять не было – нужно было чем-то перекусить стяжки. Не знаю, узнала ли она меня, но, подняв глаза, она лаконично и тихо произнесла: «Помоги мне, ножницы лежат в том ящике». Я рванул к зелёному ящику рядом со стеллажами, открыл его. Это была аптечка. Порывшись в ней, я наткнулся на медицинские ножницы. Перекусив стяжки, я начал спрашивать её, как нам отсюда выбраться. Девушка была слабая, со стороны казалось, что её накачали какими-то препаратами. Она уже не могла толком говорить, но указала пальцем на один из стеллажей, а после потеряла сознание. Видно, бедняга потратила всю энергию на зовы о помощи, или наркотик, который, возможно, вкололи ей эти безумцы, ещё не выветрился из организма. Я ринулся к стеллажу, отодвинул его и увидел сливающуюся с обоями дверь. Я вернулся к девушке, взял её на руки и выдвинулся к возможному выходу. Удивительно, но и в этот момент старушка удача не покинула меня, и дверь тоже была не заперта. Я вынес девушку и оказался в очередном длинном,узком и еле освещённом, казавшемся бесконечным коридоре. Я пошёл вперёд, так как другого выхода не было, да и запах гари, кажется, уже начал добираться и до этого подвала-бункера.

Пройдя по нему , где-то шагов тридцать-сорок, я увидел лестницу, которая заливалась световыми бликами. Солнце пропускало лучи через доски и освещало лестницу – это точно был выход. Подбежав к нему, я временно усадил всё так же находящуюся без сознания девушку на пол, а сам полез открывать очередную крышку люка. И вот тут мне уже не повезло: она была закрыта на замок. Но терять надежды я не стал. Видно, доски были старые, полу-гнилые, и я начал долбить по ним изо всех сил. Вначале шло туго, но потом всё-таки две доски поддались и треснули под моим натиском. Желание жить и спасти человека придавало сил. Ещё несколько минут – и я как заведённый пробивал выход наружу, и с каждой секундой у меня это получалось всё легче и легче. Вот и всё, победа: люк сломан, меня ослепил яркий луч солнца, и дышать сразу стало легче. Свежий воздух казался наркотиком после задымлённой церкви и не менее душного подвала. Но некогда было расслабляться. Я спустился назад, импровизированно закинул девушку себе на плечи и снова стал взбираться по лестнице к выходу. Благо, лезть было не высоко, и мы выбрались наружу.

Первым делом я проверил пульс незнакомки: он всё ещё бился, она была жива. Я взял её и, как только мог, переходя с шага на бег, ринулся к машине. Кадиллак стоял в ожидании меня. Добравшись до машины, я снова вспомнил правила из бардачка: «Всегда будь в машине один». А мой лучший друг Наварро пропал всего лишь через две минуты после того, как посидел на переднем сиденье, и бесследно исчез на следующее утро. Но, с другой стороны, что мне было делать? Мы были в пустыне, рядом ни домов, ни заправок, ни машин. И тут уставший и на стрессе я бросил на кадиллак грозный взгляд и громко и бесстрашно произнёс: «Знаешь что, тупая машина, мне плевать на твои правила. Хуже уже всё равно не будет. Я не боюсь этого дерьма, и Наварро я тоже найду. И ты мне, кусок металла, не помешаешь». Я усадил девушку на переднее сиденье, пристегнул её ремнём безопасности и, подняв глаза, смотрел, как догорает небольшая церквушка. Она была уже не белой, а чёрной, колокольня тоже провалилась, а пламени становилось всё больше. Я сел за руль, повернул ключ зажигания, и восьмицилиндровый двигатель снова завыл, как в тот раз в гараже при первом запуске машины. Я ехал и прикидывал, сколько ещё до города. Да, я знаю, старик по телефону сказал мне держаться подальше от больших городов и двигаться к нему как можно быстрее. Но моя пассажирка была, возможно, отравлена. Я не мог допустить её смерти. Я резко притормозил, раскрыл карту и стал искать город. Мне нужно было найти место с больницей, отвезти туда девушку и передать её врачам, а уже после двигаться к своей цели. Проложив маршрут по мятой бумажной карте до ближайшего города, я снова в топил, и эта красная громадина на удивление слушалась меня как обычная машина, не пыталась перехватить управление, как это было в тоннеле. Меня чертовски устраивал такой расклад, ведь одной большой проблемой меньше. Ехать до города оставалось ещё двадцать две мили. Я нёсся как можно быстрее, не отвлекаясь ни на что, как вдруг моя попутчица очнулась. Она закричала и набросилась на меня. Я чуть не потерял управление и не слетел в кювет. Я громко просил её успокоиться, но она бесилась целую минуту, потом перешла на разговор, не остановив свой напор: «Где это я, черт возьми? Кто ты? Отпусти меня! Я этого не хотела! Помогите!»

Поняв, что так мы врежемся в ближайший знак ограничения скорости, я резко дал по тормозам и остановился у обочины. Девушка не прекращала засыпать меня тонной вопросов и пытаться драться руками, хоть и была слаба, и её удары были несущественны. Я, перейдя на более громкий тон, сказал ей: «Успокойся, я спас тебя, вытащил из бункера. Я проезжал мимо церкви и услышал крики». Девушка перестала драться и стала меня рассматривать, после сказала: «Куда ты меня везёшь?» Я ответил: «В город, в больницу». И тут она снова закричала: «Нет, мне нельзя в город, нельзя в больницу, они найдут меня, мне нельзя!» «Так, хватит!» – воскликнул я. – «Слишком много вопросов. Давай ты ответишь на мои. Я нашёл тебя в подвале под церковью, которая была объята огнём, а внутри странные люди в мантиях, как сектанты какие-то, валялись трупами на полу. Может, ты мне объяснишь, что вообще происходит?»

Девушка замолчала, закрыла глаза и начала тереть виски. Кажется, она потихоньку успокаивалась и уже не вела себя агрессивно. Она перешла на более мягкий тон, возможно, силы её всё ещё не восстановились. Она сказала: «Прошу, высади меня на какой-нибудь заправке. Я давно не ела и не пила. Я расскажу всё, только мне нужно восстановить силы. Только прошу тебя, не вези меня в больницу». «Ладно», – лаконично произнёс я. – «Как раз через пять миль должна быть заправка, остановимся там». Мы двинулись в путь. За все пять миль девушка не обронила больше ни одного слова, а я всё ещё не отошёл от адреналина, вызванного пожаром и спасением этой странной девушки. Я ехал и думал: «Черт, Айзек, ну ты даёшь. В Орегоне боялся подойти познакомиться с девушками на кампусе и в кафе, а тут орёшь на первую попавшуюся. Ох уж эта блудливая Калифорния», – сказав про себя, я слегка улыбнулся. Не знаю, заметила ли это девушка, но мне в тот момент было плевать. Из-за выброса адреналина я был сам не свой, чувствовал себя супергероем или крутым парнем из старых фильмов, что мы вместе смотрели с отцом, когда он ещё был жив. И так, предаваясь ностальгии и наслаждаясь чувством уверенности в себе, вызванным сильным стрессом, пока мы ехали до заправки, я иногда поглядывал на девушку. Оставалось недолго, но, пока я не потерял свою пылкость, я решил задать ей хотя бы один вопрос. Я медленно повернулся к ней и спросил: «Как тебя зовут?» Она поправила волосы и, набравшись сил, вначале недовольно сказала: «Смотри на дорогу». Я повернулся и не стал на неё больше давить. И тут, только собравшись уйти в свои мысли, она лаконично произнесла: «Меня зовут Лейла». «А меня Айзек», – уже не отрываясь от лобового стекла, произнёс я.

Начинало темнеть. Благо, заправочная станция уже была на горизонте. «Закусочная Салли 24» – неоновыми трубками голубого цвета выделялась надпись на указателе. Я припарковал машину на стоянке. Моя попутчица уже засыпала. «Пошли, поедим», – произнёс я. Мы вышли из машины и направились в заведение. Открыв дверь, зазвенел колокольчик, оповещающий о нашем прибытии. Это было самое обычное кафе, прямо как у нас в Орегоне: старые потёртые сидушки со спинками и протёртые до дыр белые столики с тонной жвачки, прилепленной снизу. Да, заведение было так себе, но меня это не волновало. Мы сели за столик у окна. На улице было почти пусто, только какой-то дальнобойщик заправлял свою громадину с большим прицепом. В самом кафе было несколько человек, но большинство столиков были пустые. Меню уже лежали на столиках. Я тоже был жутко голодный, так как прошлую ночь почти не спал из-за кошмаров. Я решил, что съем обычный бургер и выпью немного кофе. Оторвавшись от меню, я взглянул на Лейлу. Она отстранённо смотрела в окно. «Что ты будешь заказывать?» – спросил я. Она дико посмотрела на меня и сказала: «У меня нет денег». «Да что за глупости, – ответил я. – Я заплачу за тебя». Тогда она молча уткнулась в окно . К нам подошла официантка, женщина на вид пятидесяти лет, очень улыбчивая. «Меня зовут миссис Дженсен, и я буду вас обслуживать сегодня вечером. Советую попробовать наш ананасовый пирог – лучше, чем в Джорджии», – так же с улыбкой, не моргая, произнесла женщина. «Хорошо, давайте два пирога, два бургера и две чашки кофе». Официантка всё записала и удалилась, чуть ли не перейдя на бег, несмотря на то, что была на каблуках.

Между мной и спутницей повисла тишина, и я решил её прервать, не дожидаясь, пока нам принесут заказ. «Послушай, Лейла, я понимаю, сегодня было какое-то безумие, и ты вряд ли хочешь это обсуждать, но всё же что это было такое сегодня? Эта церковь и эти трупы сектантов», – сказал я, слегка наклонившись в её сторону и перейдя почти на шёпот. Лейла молчала ещё почти минуту, не отрываясь от окна. Я подумал, у неё ещё шок, и пусть правда поест, а потом попробую спросить её снова. Только я перевёл взгляд на музыкальный автомат и пытался услышать, что за песня играет там сейчас, как девушка сама прервала тишину за нашим столом и начала свой рассказ.
– Я сектантка. Ну, была ею. Мои родители погибли в автокатастрофе, как мне говорили, но я считаю, они меня просто бросили. Я мыкалась по приёмным семьям всю жизнь, а потом познакомилась с одним парнем по имени Андре. Он казался мне милым и открытым , был правда старше меня лет на десять, но мы как-то быстро сблизились и сошлись. В общем, он был человеком, который понимал меня с первого слова. С ним я впервые почувствовала, что я не одна в этом мире и что могу наконец попробовать научиться быть собой, а не только копировать окружающих, чтобы кому-то понравиться. Всё равно эта моя маска рано или поздно ломается.

Как-то раз Андре познакомил меня со своей семьёй. Они показались мне милыми и безобидными людьми, особенно его отец – он часто шутил и создавал атмосферу полного благополучия. Они быстро приняли меня к себе, и моя жизнь изменилась к лучшему. Андре оказался верующим человеком, меня это не волновало. Однажды он предложил сходить вместе в их церковь на службу. Да, в ту самую церковь, от которой теперь остались только горелые чёрные доски.

Когда мы пришли туда, всё выглядело очень странным. Я, конечно, раньше редко бывала в церквях, пока жила у приёмных семей, но эта церковь была другой. Вместо девы Марии и крестов там был символ золотого скорпиона, а прихожане были облачены в красные мантии и покрывали свои головы масками с длинными колпаками, которые ты и видел. Похожие на клановцев с нашего юга. Их там было человек тридцать, и все они то ли пели, то ли причитали на каком-то странном языке. Я не разобрала его, но это точно был не английский и не испанский. Может, какой-то мёртвый язык, я еще не знала тогда.

Как только люди закончили своё песнопение, мы с Андре подошли к главному. На нём не было маски, он был довольно высокого роста, но с очень добрым лицом, как мне показалось. Он поведал мне историю – историю о ржавом боге. Сказал, что все остальные религии ошибаются, ни Адама, ни Евы не было, как и не было райского сада или ада с его котлами. Он сказал, что мы, люди, не были теми, кто появился на этой планете путём эволюции, что этот мир не наш дом, а лишь временное пристанище. Сказал, что нас создали первородные, что по преданию их пророк, именуемый Первым ядром , открыл портал и перевёл всех людей на эту планету, так как их цивилизация и мир погибала, а люди нужны были ему для строительства его проекта всей его вселенской жизни. Ржавый бог спас нас, чтобы мы продолжили развиваться, и когда мы достигнем того уровня, который будет нужен для следующего этапа, он вернётся к нам и мы начнём новое великое переселение, в иное измерение , когда портал снова будет открыт. Ведь этот мир не вечен и уже стремительно умирает, поэтому мы должны быть готовы к переходу.

Звучало всё это, конечно, странно для меня, но я тогда была ещё слишком мала и глупа, чтобы мыслить более критично. Они все вели себя со мной как семья. Каждый день мы завтракали, обедали и ужинали все вместе, смеялись и шутили. У церкви не было запретов, связанных с похотью или строгими обетами безбрачия, наоборот, столько всего было можно, и никто тебя не осуждал. Поначалу было странно и волнительно, но всё время, что я была с Андре, мы только и делали, что помогали людям. Он даже начал обучать меня программированию, говорил, это поможет тебе быстрее разобраться и подготовиться к приходу ржавого бога. И так неделя за неделей, месяц за месяцем проходили в дружной, семейной и спокойной обстановке. У меня ничего не отбирали, только давали, обучали всему и ничего не запрещали. Я по-настоящему была счастлива и не подозревала, что это секта безумцев. Да и вообще, я успокаивала себя тем, что у нас в стране множество сект , например мормонов, амешей и прочих религиозных ответвлений и общин, а эта была лишь одна очередная, которая по-своему трактовала историю создания человека и его предназначение. Тем более одна из моих приёмных семей была консервативно- религиозной , так что, пожив с ними и натерпевшись этого отрыва от мира, строгости, унижений и отсутствия возможности взаимодействовать с цивилизацией и пользоваться её благами, на фоне них церковь ржавого бога выглядела намного выигрышнее. Поэтому я осталась с ними. Так прошло два года.

Только через такое продолжительное время, по их мнению, я была готова пройти последний этап и стать частью их семьи и церкви навсегда. Они называли себя строителями, так как их ржавый бог создал их для строительства своих проектов в разных мирах. И это был день посвящения в так называемые «строители великих проектов». Они собирались крестить меня на своей собственной версии библии, они назвали её книгой «Утерянных технологий первородного ядра-ржавого бога спасителя-пилигрима ». Да, знаю, знаю, это всё звучит как полный бред и пахнет обычной сектой сумасшедшей группы людей. Я была глупой, а Андре, ну знаешь, у него была как будто какая-то власть над человеческими душами, а над такой простушкой, как я, и тем более.

– Звучит это, конечно, достаточно необычно, – промолвил я, – но, знаешь, моя история не лучше, тоже слегка безумна. Видишь мою машину? – указал я на кадиллак, припаркованный у закусочной. – Буквально пару дней назад кто-то пробрался в мой дом, причём сделал это профессионально, не оставив ни отпечатков, ни следов взлома, и оставил на кухне конверт с запиской от моего отца, который много лет назад погиб на работе. В записке упоминалась вещь, которая, с его слов, могу совладать только я сам, и ключи от этой машины. Мы поехали с моим другом по адресу забирать машину, быстро её нашли, смогли завести. Казалось бы, просто запоздалый подарок от отца, правда, с того света. Но это лишь начало странностей. В бардачке машины я нашёл список правил, абсолютно странных и нелогичных, как будто кто-то решил подурачиться. Их было десять, одно страннее другого. В общем, там было правило, оно звучало так: «Будь в машине один». Мой друг Наварро сказал, что это чушь, и уселся со мной на переднее пассажирское сиденье. А через пару минут ему позвонили, и он уехал быстро и взволнованно, а на следующий день просто исчез. У его дома была полиция, в кампусе его не было, понимаешь, он просто пропал. А что, если это не просто правила? Это ещё не всё. Машина порой не слушается меня, как будто берёт управление сама, словно в машине какой-то призрак. Я не верю в призраков, но пока я ехал сюда, несколько раз машина вела себя максимально странно, это не было похоже на обычную поломку.

– Знаешь, – перебила Лейла, – может, это просто совпадение? Может, твой друг просто решил сбежать?

– Нет, – твёрдо сказал я. – У него всё было в порядке: дом, любящая семья, все блага среднего класса, даже девушка в кампусе, ну вернее, та, которая ему нравилась, хоть она об этом не знала. Но и это не всё. Ещё иногда машина ловит какие-то странные частоты на радио. Она сама включила радио и настроилась на какую-то военную частоту. В общем, полный бред.

– Ну а если машина и правда призрак, то брось её где-нибудь и доберись на автобусе?

– Нет, не всё так просто, Лейла, – сказал я. – В листке с правилами ещё был номер телефона. Я позвонил по нему, и мне ответил странный старик. Я объяснил ему ситуацию с пропажей друга, он сказал приезжать, дал мне адрес, велел выбросить телефон и двигаться как можно скорее. Пока что это моя единственная зацепка. Машина как-то связана с исчезновением Наварро. Тот старик, кто бы он ни был, знает об этой машине куда больше, чем я. Я должен добраться до него, поэтому я не могу бросить эту машину.

– Понимаю, ты хочешь помочь другу, я это уважаю, и я верю тебе, но всё равно есть сомнение насчёт этого странного правила. Вот смотри, ты нарушил его, снова посадил меня в машину, и вот она я, здесь, жива, здорова, никуда не исчезла.

– Я не знаю, как это работает, – промолвил я, – но я очень рад, что в этот раз нарушение правила никак не повлияло на происходящее и на тебя. Так что-то я все о себе да и себе ,а в какой момент твоя так называемая "добрая" приемная семья обезумила и заперла тебя связанной по рукам и ногам, в подвале церкви ?

И тут официантка принесла нам наши заказы. Лейла набросилась на еду с бешеной скоростью , так и не ответив на мой вопрос , она точно не вела себя как леди, хотя её можно понять: девушка пережила такое. Удивительно, что она вообще идёт на контакт и вступает в диалог с незнакомцем. Ну и я перевёл взгляд на еду и принялся поедать свой бургер, стараясь не чавкать и вести себя прилично, хотя тоже был жутко голодный. Да и Лейла мне понравилась. Так мы сидели ещё минут десять . За окном становилось всё темнее и темнее, и вдруг ко мне подошла официантка. Я думал, просто спросить, понравилась ли нам еда, но она протянула мне свой кнопочный телефон и сказала: «Это тебя, молодой человек».

– Меня? – удивился и насторожился я. Неохотно, с опаской я взял телефон, поднёс его к уху и сказал: – Алло, я слушаю.
– Эй, ты, пацан! – прозвучал голос того самого старика. – Какого черта ты тратишь время на остановку, да ещё и не один? Чёрт, парень, я же сказал ехать ко мне как можно быстрее, не тратить время!
Старик не умолкал. Я растерялся, не мог проронить ни слова, только подумал, как он умудрился узнать, где я, как он меня отследил, я был почти в пустыне.
– Я я – пробормотал я.
– Так, пацан, – резко сказал он, не дав мне сказать ни слова. Слушай сюда. Они уже близко, скоро они будут. Три чёрных джипа, минут через десять они должны быть у закусочной. Бросай всё и сваливай к черту, езжай по адресу, что я тебе сказал ранее, и не трать больше время. И смотри не притащи их за собой на хвосте, черт возьми!
Старик бросил трубку. Лейла спросила:
Всё в порядке?
Я молчал, смотрел на неё и переваривал информацию. Она, не дождавшись ответа, сказала:
Слушай, всё было очень вкусно, спасибо тебе, что спас и накормил меня, но мне нужно двигать, как-то начинать новую жизнь. Не хочу, чтобы эти дурацкие сектанты нашли меня. Уеду на восток, покину этот штат как можно скорее.
И тут я пришёл в себя. Десяти минут не прошло, но я уже слышал, как мощные восьмицилиндровые моторы нескольких машин приближались и ревели.
Вот черт, сказал я вслух. Мало времени. Слушай, нам нужно убираться отсюда сейчас же.
Что? спросила Лейла. О чём ты? Кто тебе звонил?
Некогда это обсуждать , нужно валить отсюда срочно!
Я бросил наличку на стол вместе с чаевыми, схватил её за руку и потащил за собой. Она отдёрнула руку
Да что с тобой? Что ты делаешь? Почему нам нужно валить отсюда? Кто тебе звонил?
Уходим сейчас же, прошу, поверь мне!
Ладно, черт с тобой. Ты спас меня из подвала, вряд ли затем, чтобы затащить в свой, – и она протянула мне руку.
Я схватил её, и мы вышли из кафе, быстро сели в машину. По дороге уже светили фары. Я повернул ключ зажигания, но машина не завелась.
Черт возьми, ну очень вовремя! Ты что, прикалываешься? – крикнул я на кадиллак.
Повернув ключ ещё раз, мотор заревел. Я быстро сдал задним ходом на дорогу, развернулся и поехал что было мощи. Но джипы были уже совсем рядом. Черт, старик не соврал. Я старался ускориться как можно быстрее, вытащить из машины всю мощь, и вдруг машина снова взяла управление на себя.
О черт, руль заблокирован! – крикнул я.
Что? – говорю. – Руль заблокирован? Какого черта? закричала Лейла.
И вдруг машина резко сама повернула вправо, и мы слетели с дороги.
Что ты творишь? крикнула Лейла.
Это не я, говорю же, машина меня не слушается!
Мы летели по грунту на бешеной скорости. Джипы быстро отдалялись от нас. Впереди был заброшенный старый амбар с закрытыми воротами. Я хотел остановиться, пытался нажимать на тормоз и на сцепление, и тормоз резко одновременно, но машина не слушалась, а только сильнее разгонялась.
Вот черт! кричала Лейла. Что ты творишь? Зачем я, дура, села в машину? Ты нас убьёшь!
Да говорю же, это не я! переходя уже на крик, я пытался совладать с массивным рулём, будто старался крутить штурвал корабля в шторм.
И тут машина пробила ворота, въехала в заброшенный амбар и там же остановилась как вкопанная. Все огни и фары выключились синхронно, поднялся клубок пыли. Я оглянулся:
Лейла, ты в порядке?
В порядке, черт возьми! Что ты наделал? Зачем ты сюда заехал?
Говорю же, в последний раз это машина, а не я. Слушай, я поверил тебе, а ты теперь поверь мне.
Ты вообще-то видел собственными глазами безумных сектантов, что покончили с собой, это реально. А ты утверждаешь, что в машине типа призрак? Знаешь, в это сложнее поверить.
Знаешь ли, ладно, сказал я. Нужно просто успокоиться.
Я попытался завести двигатель снова, но он не поддавался.
Ах черт, сказал я. Лейла, сиди здесь, я выйду посмотрю, что там.
Я потянул за ручку, но и дверь не поддалась.
Да какого черта? Машина нарочно меня не выпускает!
И тут я услышал гул вертолётных лопастей. Над нами, освещая всё огромным прожектором, пролетел кажется военный вертолёт. Было темно, но он точно был не гражданский и, кажется, точно искал нас. Я перестал дёргать ручку и замер, и Лейла тоже замерла. Вертолёт покружил, и когда он скрылся далеко, исчез из зоны видимости, и даже свет прожектора пропал, дверь сама открылась. Фух. Я вышел, за мной последовала Лейла.
И тут я подумал может, машина пыталась нас спасти, скрыть? Кто были эти люди, почему они преследовали нас? Черт, у них даже вертолёт есть . Кто они – военные, правительство, бандиты? Одни вопросы и ни одного внятного ответа.
Кто это был? сказала Лейла.
Я не знаю, но я знаю одно нам нужно двигаться дальше.
И куда это дальше-то?
Я достал карту западного побережья, раскрыл её, уложив на массивный капот кадиллака, и указал точку
Вот сюда, прямо к старику на заброшенную военную спутниковую станцию . Он должен помочь. Ты со мной?
С тобой? Вообще-то не очень хочу. Ты, по-моему, магнит для дерьма. Может, вообще преступник, раз за тобой кто-то гонится, а я, знаешь, из одной клетки в другую прыгать не хочу. Но с другой стороны, ты помог мне, да и мы где-то в глуши, а отсюда очень много миль пешком до остановки или тем-более мотеля. Ладно, я с тобой.
Мы снова сели в каддилак, захлопнув массивные двери. Я повернул ключ, и машина сразу завелась, ещё раз подтвердив мою догадку, что, возможно, это не зло, а моё спасение.
Мы вернулись на дорогу и двинулись прямо по шоссе к нашей точке назначения. От наших преследователей уже не было и следа. Старик уже заждался. Вряд ли он конечно обрадуется моей спутнице, но я не могу её здесь просто так бросить. Надеюсь, скоро я получу хоть какие-то ответы на свои вопросы.

С Виталиком мы познакомились в заплеванном курительном дворике между корпусами. Я стоял там, уставившись в телефон и пытаясь откосить от тоскливой лекции, когда он подошел и совершенно буднично попросил зажигалку. Завязался разговор — сначала обо всем и ни о чем, но Виталик неожиданно легко подхватил мои рассуждения о мрачной литературе и старом кинематографе. Оказалось, он учился неподалеку, на филологии. Меня мгновенно зацепило то, насколько схожими были наши интересы, но при этом между нами пролегала пропасть в подаче. Виталик выглядел как моя улучшенная, прокачанная версия. При похожих чертах лица он был заметно более атлетичным, подсушенным, с безупречной осанкой и нагловатым взглядом. От него веяло той самой природной уверенностью, которую невозможно сыграть.
Мы быстро сдружились и стали проводить вместе кучу времени: дрейфовали по вечернему городу или часами зависали у меня на съемной хате. К себе он никогда не звал, отмахиваясь сухими «да там ремонт» или «родители донимают», и меня это вполне устраивало. Больше всего меня поражало, как в нем уживались наш общий гиковский бэкграунд и повадки уверенного альфа-самца. Когда я в очередной раз размазывал сопли по поводу своей неликвидности и спрашивал: «Виталь, ну вот почему у тебя всё получается с бабами, а у меня — ноль?», он лишь усмехался, стряхивая пепел.
— Да ты посмотри на меня, Жека, — говорил он, глядя мне прямо в глаза. — Сам же видишь, я тоже не гигачад какой-нибудь из мемов. Рост тот же, плечи те же. Проблема не во внешке, а в том, что ты сам себя списал в утиль. У тебя своя квартира есть — пусть съёмная, но ТВОЯ. Ты сам себе хозяин. А эти бабы сами до двадцати пяти лет живут с мамками, папками и дедками, просто ища лошка на всём готовеньком. Перестань кланяться каждому столбу.
Момент Икс настал на третий месяц нашей дружбы. Мы сидели на моей кухне, и я, сгорая от стыда, признался, что уже два года сохну по одногруппнице — Лере Егоровой. Симпатичная, эффектная девушка, на которую я даже посмотреть боком боялся. Весь мой контакт с ней сводился к тому, что полгода назад я скидывал ей конспекты.
Виталик только качнул головой:
— Она в ВК у тебя есть?
— Ну, в друзьях висит... — пробормотал я.
— Дай сюда телефон. Смотри, как надо коннектиться.
Я протянул ему смартфон. Виталик быстро застучал пальцами по экрану. Никаких банальностей: он набрал дерзкую, короткую фразу с легким подколом, от которой у меня внутри всё сжалось. Но через тридцать секунд экран мигнул. Лера не просто ответила — она включилась в игру. Завязался быстрый, непринужденный флирт. Виталик держал инициативу мертвой хваткой, выбивая из неё реакцию за реакцией, пока я стоял рядом с разинутым ртом.
Бросив телефон на стол, Виталик поднялся и накинул куртку. На пороге он обернулся и тяжело посмотрел на меня:
— Завтра приду, ещё что-нибудь придумаем, останется только дело техники. Главное — сам не проебись. И, бога ради, Женя, не начинай затирать ей про свой Варкрафт и прочую поебень, я тебя ОЧЕНЬ прошу. Иначе всё в унитаз спустишь.
Когда дверь за Виталиком закрылась, я первым делом ринулся перечитывать нашу переписку с Лерой. И чем больше я вчитывался в строчки, тем сильнее округлялись мои глаза. Виталик не стал строить из меня утонченного поэта или загадочного мачо — он нес какую-то абсолютную, сплошную околесицу, умудрившись при этом совершенно бестрепетно вплести туда пару моих же задротских темы. Но сделано это было с такой дикой, почти развязной уверенностью, что Лера с готовностью подхватила этот тон и искренне заинтересовалась. Я перечитывал эти сообщения и отчетливо понимал: сам я ни за что на свете, даже под страхом смерти, не осмелился бы написать ей ничего подобного.
На следующее утро, еще за час до первых пар, внезапно раздался резкий звонок в дверь. Я сидел за компом в домашней одежде и гонял в Far Cry 6, пытаясь заглушить утреннюю фоновую тревогу очередной порцией виртуальной стрельбы. На пороге стоял Виталик — свежий, собранный, будто уже успел пробежать пару километров.
— Ну что, как я её? — сходу спросил он, бесцеремонно проходя в квартиру и с легким презрением кивая на моргающий монитор. — А ты чего делаешь? Всё сидишь за компом вместо реальных действий?
Он уселся на край стола, и мы немного разговорились о перспективах с Лерой. Я все еще сбивчиво рассуждал, насколько она «из другой лиги», как Виталик невпопад перебил меня, уставившись прямо в упор:
— Слушай, а тебе реально Лера нужна или просто женщина?
— Лера, — ответил я без колебаний.
— Точно Лера? — Виталик усмехнулся, чуть прищурившись. — Я тебе любую могу найти, ты же меня знаешь.
— Точно.
— Так а почему ничего не делаешь?
— А что делать-то? — растерялся я.
— Гулять позвать! — фыркнул Виталик. — А ты всё в стрелялках сидишь. Самому-то не стрёмно? Короче, давай так: ты прямо сейчас уговоришь Леру на встречу, а я тебе просто подсказывать буду.
Виталик навис над моим плечом, обдав меня странным, едва уловимым запахом хвои и какого-то незнакомого, дорогого парфюма.
— Пиши: «Есть тут одно неформальное место без пафоса, хочу показать тебе правильный кофе».
— В обычный бар? — я замялся, занеся пальцы над клавиатурой. — А не слишком... дешёво? Она же из ухоженных, привыкла к нормальным заведениям.
— Ты башкой своей подумай, — перебил Виталик, одарив меня взглядом как безнадежного дурачка. — Ей нахрен не сдались твои потуги изображать богатого кавалера. Если она такая «птичка высокого полета», то банальный ресторан её только скукой сморит. Ей нужен контраст. Неформальный, чистый эксклюзив. Зови, не ссы.
Я отправил текст, и экран тут же мигнул ответным сообщением. Лера согласилась мгновенно, даже с каким-то азартом.
— Ну вот, а ты сопли жевал, — Виталик взглянул на часы. — Всё, я погнал, у меня сейчас пара по источниковедению у Филимонова, там препод лютый, пропустить никак нельзя. До вечера.
Дверь хлопнула. До встречи оставалось добрых пять часов. Чтобы заглушить нарастающий мандраж и липкий трепет, я снова уселся за комп и запустил Far Cry 6. Гул системника и бессмысленная виртуальная стрельба немного сбивали фоновую тревогу, но через пару часов меня накрыла дикая, свинцовая усталость. Глаза слипались. Я решил прилечь минут на сорок, чтобы быть свежим к выходу.
Когда я очнулся, в комнате стояла непроглядная, почти осязаемая тьма. В тишине квартиры слышался только тихий писк остывающего монитора. Я в ужасе рывком сел на диване и схватил телефон. Экран слепанул глаза: на часах было почти три часа ночи. Я наглухо, безнадежно проспал.
Внутри всё рухнуло, к горлу подступила тошнота. Судорожно тыкая пальцами в липкий экран, я зашел в соцсеть и начал строчить Лере хаотичные, унизительные простыни извинений: про сгоревший будильник, внезапный форс-мажор с родственниками и резкое недомогание.
Ответ пришел через пару минут.
«Жень, ты чего? Позвони мне лучше».
«А как? У меня нет твоего номера», — набрал я дрожащими руками.
«В смысле? Я же тебе его сама вчера дала».
Холодная волна пробежала от затылка до пяток. Я зашел в контакты и обомлел: там действительно висела запись «Лера Егорова», внесенная в память телефона прошлым вечером. Пальцы не слушались. Я нажал на вызов.
— Жень, ты чего, перебухал вчера или намеренно дурачка включаешь? — раздался в динамике её звонкий, ироничный голос. — Мы же отлично посидели. Кстати, я второй раз буду совсем не против.
Я стоял посреди темной комнаты, чувствуя, как стены начинают медленно давить на меня. Во рту появился странный, отчетливый вкус сигаретного дыма — хотя сам я не курил уже полгода.
— Лер... — пробормотал я, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Я... я правда, кажется, перебрал. Вообще ничего не помню, в голове полная отключка. Что вчера было-то?
Лера тихо, загадочно усмехнулась:
— Ну как что? Сидели в баре, разговаривали ни о чем. Ты меня во всем поддерживал, слушал так внимательно... Правда, странный ты какой-то был. Всю дорогу просил называть тебя Виталиком, мол, прикол у тебя такой. И даже предупредил заранее, что из-за алкоголя можешь ничего не помнить на утро. Но мне правда всё очень понравилось.
Я опустил телефон. В тишине темной прихожей на вешалке висела куртка — та самая, в которой днем ушел Виталик, а на тумбочке рядом лежала пачка сигарет, которых у меня никогда не было.
Дрожащими руками я вытащил из незнакомой пачки сигарету, нащупал в кармане куртки зажигалку и вышел на балкон. Ночной орловский воздух обжег легкие, но гул в ушах не утихал. Я затянулся, сразу же судорожно закашлялся и попытался переварить то, что только что услышал от Леры.
Вдруг прямо из темного угла балкона, опираясь на перила всего в шаге от меня, раздался спокойный, до ужаса знакомый голос:
— И что, как тебе? Стыдись, Женя. Я в очередной раз сделал то, чего ты так и не сумел за два года.
Я отшатнулся назад, выронив сигарету из пальцев. Кровь отлила от лица, хриплое дыхание перехватило так, что стены балкона перед глазами качнулись.
— Т-ты... ты как здесь оказался? — кое-как выдавил я, уставившись на Виталика.
— А я тебя и не покидал, — Виталик лениво ухмыльнулся, облокотившись на раму. — Я пришел после того случая с Меркуловым в десятом классе. Помнишь, как этот очкастый пидор из 11 «Б» дал тебе поджопник на глазах у всей параллели? Ты же тогда проглотил всё, добежал до дома и из штанов выпрыгивал от бессильной злобы. Заперся в комнате и весь мир проклинал. Неженка какая — под зад дали, а ты уже чуть ли не семью его вырезать собрался от обиды! А ты потом Меркулова забил на перемене как ебунявую собаку. Ты ведь даже не понял, что произошло, только со слов свидетелей слухи собирал. Секрет в том, Герасимов, что это был не ты. Это был я.
У меня подкосились ноги. Я прижался спиной к холодному кирпичу стены. В тишине ночи его присутствие казалось невыносимо реальным, плотным, удушающим.
— Кто ты такой?! — прошипел я через силу.
Виталик чуть наклонил голову набок, и его глаза в темноте блеснули хищным азартом:
— Ты — это я, а я — это ты. Знакомая фраза?
Я уставился на него в полном недоумении, чувствуя, как разум окончательно отказывается воспринимать происходящее.
— Не тупи, Герасимов, — вздохнул Виталик с покровительственной миной. — Я — это всё тот же Женя Герасимов. Только круче, суше, смелее и успешнее. Тот самый Женя, кем ты всегда мечтал быть, но так и не стал, потому что кишка оказалась тонка. Ты хоть понимаешь, сколько всего проспал за эти годы? Ты правда думал, что костяшки на руках у тебя сбиты по утрам просто потому, что ты «неудачно во сне об стену ударился»? Думал, наличка сама из карманов испаряется? А тот чужой женский парфюм на твоем свитере, который ты просто выбросил, потому что «показалось»? Твой тупой, трусливый мозг просто вычеркивал всё, что не влезало в твою убогую гиковскую реальность!
Виталик подошел ближе. От него исходила странная, тяжелая волна уверенности, которая буквально парализовала меня.
— Ты даже не представляешь, сколько кисок побывало в твоей задротской халупе, пока ты думал, что сладко спишь после очередного катки! Скольким челам я морду в кашу разворотил посреди ночи, сколько дерьма перевернул! И Леру твою я тебе завоевал. Хотя, если честно, она скучная овца. Не понимаю, что ты в ней нашёл, вкус у тебя дико ублюдский. Но дело сделано.
Внутри меня дикий, животный страх начал перемешиваться с глухой, закипающей яростью на эту тварь, отнявшую у меня контроль над собственной жизнью.
— Чего тебе надо от меня?! — выдохнул я. — Почему ты вылез именно сейчас?!
— Чтобы договориться, — жестко отчеканил Виталик. — Надоело тайно жить и гроши по твоим карманам выскребать. Предлагаю сделку: я продолжаю вытаскивать тебя из дерьма, решать твои проблемы и рулить ситуацией, а ты даешь мне свободный доступ к своей карточке и возможность официально гулять в твоем теле днём. Не сцы, я и так всё время с тобой. На любой твоей лекции на соседнем стуле сижу, просто ты меня не видишь.
— А как... как ты вообще перехватываешь контроль? — голос у меня срывался на фальцет.
— Мой триггер — жесткий стресс или когда ты терпишь очередное унижение, на которое сам ответить не способен. Но есть способ и полегче: просто ударься головой обо что-нибудь твердое. И это не фигура речи, Герасимов. По рукам?
Я согласился. Выбора, по сути, и не было. Виталик тут же разложил мне по полочкам всю их беседу в баре: разжевал, какие педали нажимать, где надо отмалчиваться с загадочной ухмылкой, а где слегка осаживать Леру, чтобы она не теряла интерес. Самое удивительное, что эти инструкции сработали. Я шаг за шагом начал выстраивать с ней отношения уже сам, без прямого вмешательства. Мечта, о которой я два года боязливо думал, наконец оказалась рядом.
Виталик, естественно, не упускал ни одной возможности меня подколоть. Стоило мне остаться наедине с Лерой, как в голове всплывал его глумливый шепот:
— Не сердись, Женя. Если тебя утешит, то я вечно сижу рядом на стульчике как куколд, пока ты с этой скучной овцой воркуешь. Ты, конечно, забавный, но и Виталя изначально не таким уродился. Что ты вообще в ней нашел?
Зато свою часть сделки Виталик отрабатывал по полной — и шёл во все тяжкие. По утрам я регулярно просыпался с разбитой губой, синяками на ребрах и сбитыми костяшками после его ночных стычек с местными алкашами. Об одной из таких драк я и вовсе узнал напрямую от ППСников, зажавших меня у магазина: пока они сурово допрашивали меня, Виталик диктовал в моей голове каждую фразу для алиби, поясняя, что если я сяду в СИЗО, то и ему придется париться на нарах, а это ему невыгодно. Пару раз в моей съемной хате спозаранку одевались незнакомые девицы, на которых Виталик даже не тратил времени, чтобы выпроводить их до моего пробуждения.
Когда у него кончались деньги, он устраивался на ночные неофициальные подработки и развлекался по-своему, устраивая настоящий саботаж в сфере обслуживания. Работая ночным курьером или подрабатывая в круглосуточном кафе, он подмешивал всякую дрянь в заказы пафосным клиентам, портил дорогой алкоголь на барных стойках, сливал бензин с чужих машин и вскрывал чужие посылки.
— Помнишь, как ты смотрел тот фильм с Брэдом Питтом? — смеялся он позже в моем сознании. — Мне твой восторг от поведения его персонажа тогда пиздец как зашел. Я просто воплощаю твои влажные мечты об анархии.
А потом наступила зимняя сессия.
Главным кошмаром нашего курса был преподаватель по непрофильной для журфака дисциплине — КСЕ, Концепциям современного естествознания — Воробьёв. Мелкий, желчный мужик, который любил ненавидеть и ненавидел любить. У каждого в ВУЗе хоть раз был такой препод, отравляющий жизнь просто из спортивного интереса. Ко мне Воробьёв питал какую-то особую, извращенную форму предвзятости, регулярно заваливая на семинарах.
Я понял, что это идеальный момент проверить наш договор с Виталиком в действии. Перед самым входом в аудиторию я зашел в туалет, крепко зажмурился и с размаху приложился лбом о кафельную стену.
Очнулся я уже во дворе университета, курящим на скамейке с зачеткой в кармане, где стояло «отлично». А полчаса спустя мне в мессенджер прилетело видео от одногруппника, который сидел на задней парте.
Я открыл файл и похолодел. На записи я стоял у стола Воробьёва — сгорбленный, зажатый, бекающий что-то под нос. Препод с мерзкой ухмылкой уже заносил ручку над зачеткой, чтобы поставить «незачет». И тут в кадр попал сам момент переключения: мое тело на секунду замерло, а затем я резким, размашистым движением взъерошил волосы назад — чисто по-свойски, с фирменным жестом Виталика. Выпрямив осанку, Виталик уперся руками в стол и методично, с ледяным спокойствием и жутким знанием деталей урыл препода морально. Всматриваясь Воробьёву прямо в глаза, он тихим, въедливым голосом перед всей аудиторией раскладывал по полочкам его ничтожную жизнь: вспоминал его нереализованные амбиции, смешную зарплату, слухи про его измены жене и то, как его презирают даже на собственной кафедре. Каждое слово было как точный удар скальпелем. К концу пятиминутки Воробьёв стоял у доски полностью бледный, с трясущимися руками, не способный вымолвить ни звука, а Виталик просто забрал зачетку со стола, снова взъерошил волосы и выплыл из кабинета.
Виталик почему-то решил самоутвердиться даже там, где я считал себя неоспоримым профи. Я сидел за компом и наяривал в CS:GO — шла важнейшая катка на повышение на De_Nuke, которую моя команда с треском сливала. Постоянный мерзкий голос диктора «Counter-Terrorists Win» выводил меня из себя, я уже сжимал мышку до хруста пластика. Вдруг прямо над столом материализовался Виталик, эффектно сдернул солнцезащитные очки и с ухмылкой протянул:
— Мда, Герасимов... Вроде задрот со стажем, а играть ни хрена не умеешь. Хочешь звание апнуть? Ударься башкой, я всё сделаю.
Я не выдержал и приложился лбом о край стола. И тут я впервые увидел всё как будто со стороны — наблюдал за происходящим словно через стрим в собственной голове. Виталик сел за клавиатуру, и для соперников начался абсолютный ад. Он набивал фраги шутя, сделал два эйса подряд за два раунда, раздавая тапы через дым. Тиммейты и враги в чате повально начали орать, что я читер, и грозить репортами. Катка была затащена, первое место в табе, звание повышено. Виталик встал из-за стола, взъерошил волосы и бросил через плечо:
— Видишь? Куда ни плюнь — я во всем лучше тебя.
Тем не менее, жизнь шла дальше. Отношения с Лерой сложились более чем успешно. Когда заветный диплом журфака был получен, я набрался храбрости и сделал ей предложение. И она ответила согласием.
А затем... Виталик просто исчез.
Словно его и не было. Никакие триггеры, ни стресс, ни даже намеренные удары головой больше не помогали — в голове стояла звенящая, непривычная тишина. Но вместо облегчения на меня посыпался целый ворох проблем, которые он успел за собой оставить.
Сначала прилетели «письма счастья» от микрофинансовых организаций: оказывается, Виталик набирал мелкие займы на мое имя для своих ночных гулянок. Затем к моей съемной квартире приперся разящий перегаром мужик — разъяренный хахаль одной из тех девиц, которых Виталик приводил ночью. А следом догнали отголоски его саботажа в курьерской службе — в виде огромных штрафов и угроз судебным иском от бывшего менеджера. Разгребать всё это мне пришлось самому, учиться на ходу держать удар, находить подработки и решать взрослые вопросы без чужой указки.
— Как-то так, Юрий Венедиктович. Годами я превращался в дерзкого ублюдка, за поступки которого мне потом было стыдно.
С момента исчезновения Виталика прошло уже два года. Я давно женат на Лере, у нас подрастает ребёнок, а вся эта история кажется чужим, давним сном.
Психиатр, Юрий Венедиктович, сидел напротив меня в мягком кресле, поправляя очки и удивленно качая головой:
— Боже мой, Евгений... Где же вы были, когда я писал свою кандидатскую?! Это же абсолютно уникальный случай раздвоения личности. Вашу историю нужно не просто в статьи, в докторскую диссертацию вкладывать!
Он откинулся на спинку кресла, задумчиво соединив пальцы перед лицом:
— Вы поймите, Виталик возник как защитный механизм, воплощение ваших тайных желаний и комплексов. Он был суррогатным помощником, который вытаскивал вас из тех сложных ситуаций, с которыми сам Женя тогда справиться не мог. Но когда жизнь наладилась, когда появилась семья, стабильность и любовь — Виталик стал просто не нужен. Мозг сам отключил эту функцию. Впрочем...
Юрий Венедиктович посмотрел на меня очень внимательно, и в его взгляде блеснула профессиональная настороженность:
— Не обольщайтесь полностью, Евгений. Такие альтер-эго бесследно не исчезают. Он просто спит где-то глубоко в вашем подсознании... и терпеливо ждет своего часа.
— Так вот, Юрий Венедиктович... — перебил я его, и собственный голос показался мне чужим, словно надломленным. — В том-то и дело. Я здесь именно поэтому. Он вернулся.
Психиатр замер с поднятой бровью, всматриваясь в меня поверх очков, а затем медленно опустил ручку на стол:
— Как это произошло, Евгений? Расскажите всё по порядку.
— Я вернулся с работы раньше Леры. Выжали меня на орловском телевидении досуха — очередной дурацкий прямой эфир, бессмысленные сюжеты. Захожу в квартиру, смываю этот липкий тональный крем с лица, поворачиваюсь... а он сидит на моем диване. Вальяжно так раскинулся, закинул ноги в грязных кроссовках прямо на наш журнальный столик. Ни капли, сука, не изменился за эти два года. Наглый, свежий, будто вчера расстались.
Я сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, воспоминание обжигало:
— Виталик окинул меня взглядом с ног до головы, брезгливо скривился и выдал: «О-о-о, Герасимов... Давно не виделись. А ты сдал, парень. Поплыл, обмяк. В худшую сторону изменился, к моему глубокому сожалению. Ты на себя в зеркало-то давно смотрел? Да ты на мужика уже ни хрена не похож — на роже грима и штукатурки больше, чем на иной девке с панели. Диктор на орловском телевидении! Подумать только, звезда местного масштаба в поношенном пиджачке!»
Я попытался что-то возразить, но он даже не дал мне раскрыть рта, продолжив добивать с наслаждением:
— «А с Кирюшей своим ты что делаешь? Возишься, слюни ему подтираешь, дуешь в жопу больше, чем надо! Размазней вырастет твой пацан, к гадалке не ходи — таким же комнатным тряпьем. А начальник твой? Этот урод тебя работой на убой нагружает, а сам видал, на каком Лексусе с парковки уезжает? Тебе, чтобы хотя бы на колесо от этой тачки заработать, придется до самой пенсии батрачить на своем нищем канале. У-Щ-Е-Р-Б-Н-Ы-Й».
Виталик подался вперед, впившись в меня хищным, глумливым взглядом:
— «Вспомни себя в студенчестве! Каким я тебя сделал, а? И ради чего всё было? Доволен, что на Лере своей женат? Ну и где та "королева", по которой ты столько соплей на кулак наматывал? Я тебе скажу где — прямо сейчас она тебе изменяет, Герасимов. На все сто процентов. Ты думаешь, она просто так этой своей инстаграмной психологине за твои же последние копейки плачется? Рассказывает там, какой ты недомужик, абьюзер и унылое чмо? А в зал она нахрена вдруг записалась, опять же на твои нищенские гроши? Думаешь, она там гантельки тягает? Ха! Да она там какому-нибудь накачанному тренеру на шею вешается. Настоящему самцу, а не такому жалкому, плешивому тюбику, как ты!»
Виталик встал с дивана, неспешно подошел ко мне вплотную и тихо, ядовито прошептал прямо в лицо:
— «Не удивляйся, Женёк. Помнишь, как в детском мультике про Карлсона говорили? "Он улетел, но обещал вернуться". Так вот: возвращаться тебе я не обещал. Но я здесь. Знаешь почему? Потому что ты опять по уши в дерьме, Герасимов. В банальном, убогом семейном дерьме. И мне опять придется его за тобой разгребать».
Юрий Венедиктович задумчиво постучал ручкой по столу, после чего достал из ящика немаркированную баночку:
— Есть один экспериментальный препарат, Евгений. Его эффективность клинически пока не доказана, но в вашем случае это единственный шанс жестко подавить активность подсознания.
Женя судорожно сжал баночку в кулаке, искренне веря, что химическая заглушка наконец заставит Виталика замолчать навсегда.
Он ошибался.
Дальнейшие события в Орле развивались с пугающей стремительностью, превратившись в череду громких скандалов, о которых потом еще долго шептались в кулуарах. Вот только от прежнего застенчивого Евгения Герасимова в них не осталось уже ничего — контроль окончательно и бесповоротно перешел к Виталику.
Первый удар пришелся на орловское телевидение. Прямой вечерний эфир, который вел Герасимов, должен был стать рядовым выпуском новостей. Однако прямо посреди сюжета о прогоревшем депутате областной думы диктор внезапно отклонился от текста на суфлере. С хищной, надменной ухмылкой Виталик достал из папки стопку бумаг и прямо перед камерами устроил шокирующий перфоманс: с цифрами, печатями и доказательствами он разоблачил генерального директора холдинга, вывалив всю его грязь и финансовые махинации. Эфир судорожно вырубили через две минуты, но фрагмент уже разлетелся по всем региональным пабликам.
В тот же вечер Виталик заявился домой к Лере. Никаких оправданий или уговоров не было: в предельно жесткой, хамской и циничной форме он затребовал немедленного развода, оборвав любые попытки поговорить и выставив девушку в полном оцепенении.
Затем последовала зачистка окружения. Известная женская психолог Наталья Зеленцова, которой Лера платила за консультации, в один день лишилась всей клиентской базы: Виталик слил в сеть массивы компромата, полностью разоблачив её как дипломированную инфоцыганку и мошенницу. А спустя три дня в местном фитнес-клубе произошла «трагедия» — тренер Михаил был найден мертвым в тренажерном зале. Экспертиза констатировала несчастный случай со сорвавшимся весом, хотя бывалые следователи лишь качали головами от того, насколько ювелирно всё было подстроено.
Развод оформили в рекордные сроки. Едва получив штамп, бывший диктор явился в ЗАГС, где официально сменил имя на Виталия. Нажив себе смертельных врагов в лице властей, силовиков и обманутых боссов, Виталий обналичил последние деньги, зачистил все следы и навсегда уехал из России, растворившись где-то за границей.
А если конкретно — вы его точно видели. И эти громкие видео на YouTube, и бесконечные нарезки в TikTok с миллионами просмотров, а кто-то из самых отчаянных, возможно, даже покупал его закрытые интенсивы. Виталий Герасимов. Тот ещё инфоцыган и скандальный «мужской коуч». Он сидит в солнцезащитных очках на фоне панорамных окон, развалившись в кожаном кресле, и на миллионную аудиторию с надменной ухмылкой вещает о том, какие женщины плохие, как «прогнуть под себя этот мир» и стать настоящим альфа-самцом.
Парадокс в том, что победившее альтер-эго так и не создало ничего собственного. Виталик лишь превратил свои комплексы, подавленную ярость и глубинную ненависть к окружающим в прибыльный бизнес, став в точности таким же паразитом, каких сам же когда-то презирал.
Таков был материал, лёгший в основу докторской диссертации психиатра Юрия Венедиктовича Плотникова.

Форум AnimeWorld-Central разрывался от хайпа уже третью неделю. Главный баннер на шапке сайта отсчитывал дни до премьеры «Neko Days» — тайтла, на который фанаты милоты и повседневности возлагали колоссальные надежды. В закрепленном треде набралось под три тысячи страниц: обсуждения кадров из трейлера, споры о том, кто станет «лучшей девочкой сезона», картинки, гифки и зашкаливающий уровень умиления.

Среди этого потока пользователь с ником Nikishino_Sempai54 создал новую ветку с флудовым вопросом:Nikishino_Sempai54: «Ребят, а вы не думали, как кошкодевочки выглядели бы в реальной жизни? Ну вот без этой вашей анимешной рисовки, а если прямо на улице такую встретить?»

Тред моментально заполнился привычным флудом, рофлами и мечтами о том, как это было бы здорово. Пока в ветку не зашел пользователь с ником Kuroneko228:
Kuroneko228: «Как-то дед мой рассказывал про то, что имел дело с похожим рода мутантом. Поверьте, это не очень круто. Мечтать разонравитесь раз и навсегда».

Над Kuroneko228 тут же начали потешаться. В ответ полетели комменты в духе: «Дед забыл таблетки принять», «Опять прохладные былины с Двача», «Пруфы или не было, сказочник».

Народ наотрез отказывался верить в подобные байки. Но Kuroneko228 не смутился и написал в ответ:
Kuroneko228: «Я так и знал, что никто из вас не поверит. Слишком уж привыкли к милым картинкам. Что ж, раз так — выкатываю всю историю на суд общественности. Читайте и решайте сами, брехня это или нет».
И через пару минут в треде появился длинный пост, от которого ветка постепенно перестала пополняться шутками.

Моего деда зовут Игнатий Семенович. Человек он строгого закала, сухой, непьющий и к сказкам абсолютно не склонный. В 1974 году он окончил ветеринарный факультет сельхозакадемии. Умнейший мужик, анатомию любых животных знал как свои пять пальцев — от строения связок у крупного рогатого скота до мелких патологий у хряков.

По распределению деда отправили в глухомань — деревню Потеряевка, что в Глушицком районе Куйбышевской области. Компания у деда там собралась отличная, всё такие же молодые парняги: местный тракторист Толик, молодой шофер Витька и такой же дипломированный ветеринар Боря, которого по распределению занесло аж из Краснодара. Вчетвером они и коротали вечера.

Деревня была старая, окруженная густыми, угрюмыми лесами. С первых же дней дед обратил внимание на одну местную жительницу. Появлялась она в Потеряевке часто — дед с ней и здоровался постоянно, и в сельпо в одной очереди за хлебом стоял, и общался не раз.
Звали ее загадочно — Аллика. Была она ровесницей деда, лет двадцати-двадцати двух. На вопросы местных, откуда она вообще такая взялась, деревенские обычно махали рукой: мол, приехала с год назад из самого Куйбышева, заселилась в домик своей покойной бабушки на самом краю деревни. Девчонка как девчонка, вроде обычная, городская, в общении — невероятно приятная, вежливая и милая, голосок мягкий, приветливая. Да и внешне — редкая красавица: утонченные черты лица, большие выразительные глаза, фарфоровая кожа. Все деревенские парни по ней сохли.

Но при всей своей привлекательности, близких подруг у Аллики в деревне так и не появилось, а уж мужа или ухажера — и подавно. Она всегда держалась особняком и после работы или похода в магазин возвращалась в свой одинокий домик у самого леса.

А главное — одевалась она абсолютно странно. Деревенские бабушки, сидевшие на завалинках, постоянно ворчали и перешептывались, глядя ей вслед. Не раз дед слышал от них: «Мы-то в своей молодости и то так не одевались! А эта прямо словно с дореволюционной фотографии сошла, ей-богу!» В любую жару на Аллике были глухие, длинные сарафаны почти до самой земли и туго повязанная косынка, закрывавшая всю голову и шею. Никто и никогда не видел её с непокрытой головой.

Были у нее и другие странности, которые дед как ветеринар подмечал подсознательно. Ходила Аллика абсолютно бесшумно — даже по сухим доскам деревенского магазина или по гравию она ступала так, будто вообще ничего не весила. Взгляд у нее порой был странный: если в сумерках на нее случайно падал свет фонаря или керосинки, ее зрачки вспыхивали едва заметным желтоватым отблеском, как у ночного хищника. А в сельпо она почти никогда не покупала крупы или овощи — только сырую печень, почечную вырезку да мелкую свежую рыбу, которую привозили на заготовительный пункт.

История произошла в конце июля. У Толика родился племянник, и вся их четвёрка — дед Игнатий, Боря, Толик и Витька — собралась отметить это дело у Толика в хате. Сэм из трехлитровой банки лился рекой, и к полуночи разговор закономерно съехал на Аллику.

— Слушайте, ну вот милейшая же девка, — затягиваясь «Беломором», говорил пьяноватый Толик. — И красивая, и культурная, городская. Но чего она кутается-то как бабка-старообрядка?
— Вот и я говорю, — поддакивал Боря. — Может, у нее там шрам какой на шее? Или родинка во всю спину, которой она стесняется?
— А давайте глянем? — ухмыльнулся Витька, подняв указательный палец. — Окна у нее низкие, палисадник зарос. Пойдем аккуратно, подглядим, как она к сну готовится? Просто узнаем, что она там прячет!

Дед Игнатий и Боря поначалу отнекивались, ссылаясь на статус специалистов, но хмель, жара и хмельное молодежное любопытство победили.
К дому Аллики подошли около двух часов ночи всей ватагой. Единственное окошко, выходившее в огород, тускло светилось. Подкравшись через малинник, парни вчетвером — плечом к плечу, стараясь не сопеть — осторожно приподнялись и заглянули сквозь мутное стекло.

Аллика стояла спиной к окну перед небольшим овальным зеркалом. Парни ожидали увидеть всё что угодно — шрамы, родимые пятна, корсет... Но то, что произошло дальше, заставило всех четверых буквально остолбенеть.

Девушка развязала узел косынки, и ткань соскользнула на пол. Вслед за ней рассыпались длинные, шелковистые волосы.
И прямо поверх них, аккуратно пробиваясь сквозь прическу в верхней части головы, возвышались два самых настоящих кошачьих уха. Настоящих, пушистых, покрытых мягкой густой шерсткой — точь-в-точь как у какой-нибудь деревенской Мурки! Уши смотрелись вроде бы и мило, но для деда Игнатия и Бори — двух профессиональных ветеринаров — эта картина моментально отозвалась липким, противоестественным ужасом.

Как врачи, они четко понимали анатомию: человеческий череп просто не имеет нужных хрящевых сочленений и слуховых проходов на темени. Под пушистой шерсткой угадывалось, как под кожей головы натянуты и подрагивают чужеродные мышцы. Уши не просто стояли — они чутко, нервно дергались и поворачивались почти на сто восемьдесят градусов на любой шорох ночного леса. Это смотрелось не как ободок из магазина приколов, а как глубокая, биологически невозможная, пугающая аномалия плоти.

Затем Аллика расстегнула пуговицы сарафана и скинула его, оставшись в тонкой сорочке. Из специального аккуратного разреза в ткани сзади выскользнул длинный, роскошный хвост — невероятно пушистый, густой и мягкий, точь-в-точь как у породистых персидских кошек.
И снова деда Игнатия обдало холодным потом. Хвост не был прикреплен сверху — он являлся прямым продолжением её позвоночника. Дед отчетливо видел, как деформирован крестец, как мышцы поясницы плавно переходят в движение гибких позвонков хвоста, который грациозно и хищно плавно вилял из стороны в сторону, пока девушка расчесывала волосы.

Это смотрелось одновременно завораживающе красивым и глубоко противоестественным. Человеческий разум в принципе отказывался воспринимать, что в советской деревне 1974 года перед ними стоит живой, дышащий мутант из плоти и крови, у которого человеческая анатомия скрещена с звериной.

Все четверо замерли в малиннике, забыв, как дышать. Хмель выдуло из голов мгновенно. Дед Игнатий чувствовал, как у него отнимаются ноги. Он медленно повернул голову к Толику, который стоял ближе всех к наличнику. Толик был белее мела, его рот был полуоткрыт, а глаза с ужасом и немым помешательством смотрели в окно.

Дед наклонился к самому его уху и шепотом, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла, спросил:

— Толик… ты видишь то же, что и я?

Толик медленно, не сводя глаз с окна, с трудом сглотнул скопившуюся слюну и еле слышно выдавил:

— Д-да…

Отползали они от окна чуть ли не на карачках. Сначала молча, выламывая кусты малинника и не обращая внимания на злую, жгучую крапиву. Только когда очутились на безопасном расстоянии — у старицы реки, метрах в трехстах от дома Аллики, под густыми ивами, — парни буквально рухнули на траву.

Дыхание у всех было рваным, руки тряслись. Витька-шофер нервно тер лицо, будто пытаясь смыть с глаз увиденное.

— Вы... вы тоже это видели? — срывающимся шепотом выдавил Боря, глядя то на деда, то на остальных. — Это же белочка, да? Перепили мы, паленый самогон...

— Да какая, к черту, белочка! — вполголоса рявкнул Витька. — Белочка — это когда один драконов видит! А мы что, вчетвером одновременно от двух банок одинаково ошалели?! У нее уши! И хвост! Из жопы хвост, настоящий!

— Не из жопы, а из крестцового отдела... — автоматически, по-ветеринарному поправил его дед Игнатий, хотя у самого зубы выстукивали дробь.

— Там позвонки продлены. Анатомически невозможная херня...

— Да пошел ты со своей анатомией! — психанул Толик. Достал из пачки папиросу, долго и безуспешно чиркал спичкой — пальцы не слушались.

Наконец закурил, жадно затянулся до самого фильтра и выпустил густой дым. — Кто она вообще такая?! Ведьма? Вурдалак какой? Или нечисть лесная из сказок, которой нас бабки в детстве пугали?

— Какая ведьма, Толя, на дворе семьдесят четвёртый год, космонавты в космос летают! — нервно возразил Боря. — Но биологически... это бред. Такого вида не существует!

— Ну раз вас обоих так анатомия и наука беспокоят, — с горьким сарказмом сплюнул Толик, затягиваясь снова, — так идите завтра да спросите! «Аллика, а почему у тебя хвост из крестца растет? По какому учебнику?»

Все замолчали. Ночной лес вокруг казался теперь не просто темным, а враждебным и чужим. Потихоньку разум начал брать верх над первым шоком, и парни условились о главном: никому в деревне ни слова. Назовут сумасшедшими, отправят в дурку или обвинят в том, что пьяные комсомольцы над девчонкой издеваются. Решили делать вид, что ничего не произошло, а при удобном случае попытаться перепроверить всё на трезвую голову и разгадать эту чертовщину.

Утро встретило Потеряевку душным, липким маревом. Спать дед Игнатий так и не смог — в голове крутились суставы, хрящи и пушистые уши, вздрагивавшие на темени.

К восьми утра дед вместе с Витькой уже были на работе в колхозе, у ветеринарного пункта возле гаражей. Дед сидел на скамье у входа, заполняя журнал прививок скота, когда калитка тихо скрипнула.

На территорию вошла Аллика.

Она выглядела как обычно — аккуратная, свежая, в своем длинном темно-синем сарафане и туго повязанной коричневой косынке, полностью скрывавшей голову и шею. Шагала бесшумно, легко. Витька, копавшийся неподалеку в двигателе «ЗИЛа», при виде ее едва не уронил гаечный ключ на тридцать два на ногу и тут же уткнулся обратно под капот, сделав вид, что страшно занят.

— Привет, Игнат! — мягко пропела Аллика, подойдя к деду. На её губах была милая, едва заметная улыбка, а глаза смотрели так искренне и доброжелательно, что деда внутри аж передернуло.

— Здравствуй, Аллика, — выдавил из себя дед, старательно сжимая в руках шариковую ручку, чтобы не показать дрожь в пальцах. — Какими судьбами? Заболел кто?

— Да я к тебе как к специалисту совет попросить, — она чуть наклонила голову. — Подскажи, если у котенка живот урчит, сам вялый и ничего не ест, чем ему помочь можно? Мог он съесть что-то не то?

Дед поднял на нее взгляд. В голове диким диссонансом бились два образа: вот эта вежливая, хорошенькая городская девчонка перед ним — и вчерашнее существо у зеркала с виляющим гибким хвостом.

— Кошка зародилась у тебя, что ли? — спросил дед, перебивая озноб. — Откуда котенок-то?

— Да вот, утром у дороги подобрала, — вздохнула Аллика, и в ее голосе прозвучала такая искренняя жалость, что деду на секунду стало даже стыдно за ночную вылазку. — Совсем маленький, визжал в траве. Жалко стало, домой забрала, а он недомогает...

Дед подробно объяснил ей, какую траву заварить и как поить малыша пипеткой. Она внимательно выслушала, поблагодарила и уже развернулась, чтобы уйти.

И тут деда Игнатия озарило. Увиденное ночью не давало ему покоя, мозг ветеринара требовал ответов, а не страха. Нужно было увидеть ее поближе, в обычной обстановке, чтобы понять — человек она вообще или что-то совсем иное.

— Аллика, подожди, — окликнул он ее.

Девушка обернулась, вопросительно приподняв бровки.

— Мы тут с парнями... с Толиком, Витькой да Борисом через три дня у Толи на даче собираемся. Дядька его из Будапешта пластинку новую привез, импортную. Посидим, музыку послушаем, чай попьем, может, костер разведем. Ты всё одна да одна... Хочешь с нами? Приходи, мы рады будем.

Дед замер, ожидая привычного мягкого отказа — Аллика никогда не ходила на подобные компании. Но девушка неожиданно задумалась, посмотрела на деда своими большими красивыми глазами, и её лицо просияло абсолютно искренней, радостной улыбкой.

— Музыку импортную? — переспросила она. — А знаете... приду с удовольствием! Спасибо, Игнатий Семенович. Обязательно приду.
Она попрощалась и легко пошагала к выходу. Дед смотрел ей вслед, слушая, как где-то под капотом «ЗИЛа» Витька нервно и тихо шепчет:

— Игнат... ты совсем с ума сошел? Ты НАМЕРЕННО позвал ЕЁ к нам?!

— Не ори ты, — тихо, но твердо ответил дед Игнатий, не сводя взгляда с уходившей Аллики. — Это замануха. Если она придет, у нас появится шанс посмотреть на нее поближе, в нормальной, спокойной обстановке. Может, удастся разглядеть ее получше и понять, что это вообще за чертовщина.

Витька нервно сглотнул, огляделся по сторонам и сбавил тон до еле слышного шепота:

— Слишком долго ждать, Игнат. Три дня! Меня уже сейчас колотит. А вдруг нам ночью всем четверым от страха и пьяни просто мерещилось? Слушай... А давай прямо сейчас сбегаем и перепроверим? Сам лично хочу убедиться, правда это была или обман зрения. Давай уйдем из колхоза в самоволку, пока день только начался. Придумаем какую-нибудь отмазку для Олега Дмитриевича, чтобы пораньше отпустил!

Дед Игнатий на секунду задумался. Мысль проверить всё прямо сейчас, при дневном свете, казалась безумной, но жгучий ветеринарный интерес и желание избавиться от липкого сомнения победили.

— Ладно, — кивнул дед. — Идем к бригадиру.

Олега Дмитриевича они нашли у зернотока. Дед Игнатий, не моргнув глазом, выложил заранее приготовленную байку: мол, на дальнем выпасе у колхозной коровы подозревают опасную инфекцию, и нужно срочно выехать туда на «ЗИЛе» вместе с шофером, чтобы взять анализы и провести обработку, пока зараза не пошла по всему стаду. Бригадир только махнул рукой: «Опять с вашим скотом проблемы... Ладно, дуйте быстрее, только к обеду чтоб вернулись!»

С момента визита Аллики на ветпункт прошло от силы часа два.

Оставив грузовик на лесной дороге метрах в трехстах от края деревни, чтобы не гудеть мотором, дед с Витькой втихаря пробрались к дому Аллики через густые, заросшие крапивой и лопухами задворки. Сердце у обоих колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди.
Подкравшись к первому окну, выходившему во двор, они осторожно приподнялись и заглянули внутрь.

В комнате было пусто. Покосившийся стол, застеленная кровать, занавески на ветху... Никакой Аллики не было, и уж тем более никакого больного котенка там и в помине не наблюдалось. Ни мисок, ни подстилки — ничего.

Гуськом, старательно огибая сухие ветки, парни перебрались к другому окну, которое выходило на сторону леса и было слегка приоткрыто.
Заглянули сквозь мутноватое стекло — и оба замерли.

Аллика была дома. И косынки на ней не было.

При ярком дневном свете, пробивавшемся сквозь окно, профессиональный глаз деда Игнатия мгновенно выхватил то, чего ночью в сумерках было просто не разглядеть. И от этой картины к горлу подступил тошнотворный, леденящий страх.

Солнце светило Аллике прямо в затылок, и ушные раковины просвечивали насквозь: была отчетливо видна тончайшая, пульсирующая сетка алых кровеносных сосудов и нежная розоватая хрящевая ткань. Никакой границы или накладки не было и в помине — бледная человеческая кожа головы на темени микроскопическими чешуйками и нежным пушком плавно переходила в густую, шелковистую шерсть у основания ушей. Под кожей висков и темени отчетливо угадывались натянутые, чужеродные мышцы: при каждом движении под волосами шевелились живые волокна. Правое ухо чуть прижалось и повернулось назад, реагируя на далекий стук дятла в лесу, а левое чутко направилось вперед, улавливая тиканье ходиков на стене.

Это окончательно добило надежду на обман зрения. Напротив них сидел абсолютно жизнеспособный, биологически законченный мутант.
Но самым диким было даже не это.

Аллика сидела за деревянным столом. Перед ней стоял небольшой стеклянный пузырек с той самой отварной травкой, про которую дед Игнатий рассказывал ей пару часов назад на ветпункте. Никакого котенка рядом не было. Девушка сама, своими руками, набрала из пузырька светло-зеленую жидкость в стеклянную пипетку, запрокинула назад тонкую изящную шею и аккуратно накапала отвар себе прямо в рот.
Она просила совет вовсе не для выдуманного животного. Она просила его для себя!

В этот момент сквозь щель приоткрытого окна до парней донесся её голос. Аллика разглядывала свое отражение в небольшом настольном зеркальце и тихо, напевно разговаривала сама с собой:

— Ой, ну и глупые эти мальчишки, вообще соображалки нет... — с легким, почти детским смешком произнесла она, чуть поведя пушистым ухом.

— Видно же, что не только пластинки со мной слушать хотят. Извращенцы... Напридумывали себе бог весть что.

Она поставила пипетку на стол, провела ладонью по волосам возле ушек и задумчиво, с хитринкой улыбнулась:

— Ну ладно... Забавно будет посмотреть на их реакцию, когда я разденусь.

Витька за окном так резко и глубоко глотнул воздух, что деду Игнатию пришлось мертвой хваткой вцепиться ему в плечо, чтобы тот не выдал их обоих с потрохами.
Тихо отползя от окна на безопасное расстояние, дед Игнатий и Витька буквально ввалились в кабину «ЗИЛа».
При дневном свете, на абсолютно трезвую голову и после всего увиденного сомнений не оставалось: никакой это не обман зрения, не плод пьяного воображения и не галлюцинация. Им пришлось окончательно и бесповоротно признать — в Потеряевке под видом обычной городской девчонки живет самое настоящее, биологически непонятное существо.

Витька, судорожно вцепившись руками в руль, вытер каплю холодного пота со лба и шепотом уставился на деда:

— Слушай, Игнат... А может, это... в Госбезопасность на неё дать сигнал? В районное управление КГБ? Сдадим ее органам, пусть спецслужбы разбираются, что это за мутант такой!

Дед Игнатий только крутил пальцем у виска и с досадой сплюнул в окно грузовика:

— Ты придурок, Витя, или притворяешься? Ты не думал, что в Госбезопасности про неё могут знать прекрасно и без нас? И вообще, она что, вред кому-то причинила? Своих овец режет или на людей бросается? Живет тихо, никому не мешает. Если в органы стукнешь — нас первых в психушку или в закрытую шарашку упрячут как ненужных свидетелей.

Дед перевел дыхание и добавил:

— Лучше до субботы попытаться тихонько узнать, что у неё за бабушка такая была, и по возможности про мать спросить у местных старожилов.
Днем они собрали всю четвёрку в сарае у Бори. Выслушав рассказ про пипетку с травой, отсутствие котенка и фразу про «извращенцев», Боря с Толиком сидели белее мела.

— Парни, может, ну его к черту? — нервно предложил Толик, затягиваясь папиросой. — Давайте просто отменим приглашение! Скажем, что у проигрывателя игла сломалась, или что у дядьки эту пластинку венгерскую назад забрали. Зачем нам с ней за один стол садиться, если она ещё и раздеться перед нами собирается?!

— Отменять резко — подозрительно, — возразил Боря. — Она девка с чутким слухом, поймет, что мы задергались.

В итоге четвёрка решила пока ничего не отменять, а взять паузу и до субботы хорошенько подумать, как быть дальше и как себя вести.

Ночью после тяжелой колхозной смены деду Игнатию совершенно не спалось. В голове крутился сумбур из анатомических аномалий, гибких хрящей и забавных, но пугающих слов Аллики. Поворочавшись на жесткой койке до двух часов ночи, дед встал, накинул пиджак и решил пройтись по деревне к речке — охладить горящую голову ночной прохладой.

На улице стояла звенящая тишина. Луна светила ярко, заливая луга серебристым светом.

Спустившись к старице реки, дед вдруг замер в тени густых ив. Метрах в тридцати от него, у самой воды, мелькнули знакомые, слегка необычные очертания. Зверолюдный силуэт...

Дед моментально прошмыгнул в прибрежные камыши, присел и затаил дыхание, чтобы разглядеть, чем она там занимается в такой час.
Это была Аллика. Уверенная, что в два часа ночи на речке ни единой живой души нет, она сбросила на траву свою привычную косынку и длинный сарафан.

Она была абсолютно голая.

При ярком свете полной луны её фигура просматривалась как на ладони. Дед Игнатий волей-неволей зафиксировал взглядом её формы — девушка была сложена невероятно красиво, а грудь у нее оказалась просто внушительных размеров, пятый размер — не иначе! Любой молодой парень на месте деда потерял бы голову.

Но как только Аллика повернулась задом, чтобы шагнуть в прохладную речную воду, абсолютно все пошлые и мужские мысли выдуло из головы деда в ту же секунду.

Прямо из копчика, являясь прямым и естественным продолжением её позвоночника, грациозно прогибался роскошный, пушистый кошачий хвост. Он мягко покачивался из стороны в сторону, чуть касаясь росы на траве.

Чувствуя, как по затылку снова пробегает липкий холодок от этой противоестественной анатомии, дед Игнатий решил не искушать судьбу. Он аккуратно, шаг за шагом, абсолютно тактично и бесшумно начал отступать назад в темноту ив, пока Аллика с наслаждением погружалась в ночную воду.

Вернувшись с речки, дед Игнатий ожидал, что пролежит без сна до самого рассвета, гоняя в голове противоестественные анатомические подробности. Но перегруженный впечатлениями мозг сыграл с ним шутку — едва голова касалась подушки, дед выключился и заснул крепким, беспробудным сном.

Спасибо судьбе, это была суббота — единственный полноценный выходной.

Когда дед открыл глаза и глянул на настенные ходики, стрелки показывали 12:30.

— Мать честная... — пробормотал дед, в шоке подскочив на койке. Проспать больше двенадцати часов подряд ему не удавалось со времен студенческих сессий.

Выйдя на крыльцо в одних штанах и накинутой наплеч рубахе, дед щурился от яркого полуденного солнца. Возле калитки его уже нетерпеливо поджидал Боря, нервно потирая подбородок.

— Ну ты и дрыхнуть, Игнат! — перемахнув через низкую ограду, брякнул Боря. — Я к тебе уже три раза заходил, думал, ты помер там после вчерашнего! Ты слыхал, что в деревне с утра творится?! Ночью кто-то птичник бабы Шуры разграбил!
Дед мгновенно протрезвел от сна:

— В смысле разграбил? Лиса залезла?

— Какая, к черту, лиса! — вполголоса рябкнул Боря, оглядываясь на улицу. — Баба Шура сама рассказывать стала. Говорит, проснулась часа в три ночи от дикого гвалта в курятнике. Выскочила с кочергой на крыльцо, светит фонарем — а у сетки-рабицы стоит... тварь. Глаза в темноте желтым горят, в зубах курицу держит, на голове уши кошачьи пушистые, а вот пропорции тела, Игнат... абсолютно человеческие! Длинные руки, тонкие ноги, спина прогнута.

Дед Игнатий переглянулся с Борей. Сомнений у обоих не оставалось ни на грамм.

— Точно Аллика... — тихо прошептал дед. — Проголодалась кошкодевка наша. Видимо, на сырой печенке из сельпо далеко не уедешь, инстинкты верх берут.

— Вот и я о том же, — Боря нервно почесал затылок. — Раз дело такое серьезное принимает, надо бы всё аккуратно разузнать. Пошли-ка к бабе Шуре прямо сейчас. Посочувствуем про кур, да как бы между прочим про Аллику спросим — мол, что за родня у неё такая, откуда она вообще взялась? Сделаем вид, будто про её странности мы ни сном ни духом.

Быстро одевшись, они отправились на другой конец деревни.

Бабу Шуру они застали у развороченного курятника. Старушка всё еще охала, причитала и подбирала летевшие по двору перья. Дед с Борей принялись её успокаивать, по-соседски охать и качать головами, а затем Боря, будто к слову, завел разговор:

— Да уж, баб Шур, страсти-то какие... А вот Аллика-то наша, соседка твоя дальняя, не слышала ночью ничего? Она же вроде из городских, особняком живет. А кто у неё вообще родня-то была? Мы-то люди приезжие, молодых не знаем.

Баба Шура утерла кончиком фартука слезу, вздохнула и охотно заговорила:

— Эх, милки, да кабы бабка её, Клавдия Семёновна, жива была... Душа-человек была! Добрейшая женщина, самая что ни на есть обыкновенная, простая, всю жизнь в нашем колхозе отработала. О ней по всей Потеряевке только хорошее и вспоминают, никому в жизни слова худого не сказала.

Старушка оперлась на кочергу и продолжила:

— И дочка у неё была, Оля — мать Алликина. Тоже умница, красавица, в школе одни пятерки таскала, ответственная такая девчушка была. Как школу окончила, в город Куйбышев уехала учиться. Там замуж вышла, и родилась у нее дочка — Аллика вот эта. Только странность одна была, сколько помню... Оля с дочкой в деревню к матери почему-то никогда не приезжала! Клавдия Семёновна сама всё время в город к ним ездила внучку проведывать. Ни разу Аллику в детстве к нам в Потеряевку не привозили, только вот год назад, как бабка преставилась, она сюда и заселилась.

Дед Игнатий с Борей молча переглянулись.

Семья у Аллики по деревенским меркам оказалась абсолютно обычной, чистой и порядочной. Никаких дурных слухов, никаких странностей за бабушкой или матерью не водилось. Но тот факт, что девочку тщательно скрывали в городе и ни разу не привезли в деревню к родной бабушке до самого её совершеннолетия, заставил деда сжать кулаки в карманах.

Вернувшись к компании, дед Игнатий не стал ничего таить и без экивоков выложил парням всё как есть: и про то, как случайно наткнулся на Аллику у реки в два часа ночи, и про её абсолютно голое тело с внушительным пятым размером, и про тот самый пушистый хвост, погружавшийся в ночную воду.

Толик с Витькой сидели с вытаращенными глазами, а Боря только нервно открывал и закрывал рот. И тут Толик вдруг резко дернулся, глянул в сторону деревенской улицы и судорожно прошипел:

— Шухер, пацаны! Аллика идет!

Все четверо мгновенно выпрямились, сжав кулаки.

Аллика подошла к ним легко и бесшумно, как и всегда. На ней был всё тот же закрытый сарафан и платок. Она улыбнулась своей милой, невинной улыбкой и, чуть наклонив голову, произнесла:

— Мальчики, простите меня, пожалуйста... Я сегодня на посиделки к вам прийти не смогу. Дела по дому неотложные нарисовались, надо срочно всё переделать. Вы уж не обижайтесь.

Парни, у которых внутри всё перевернулось от облегчения, постарались изобразить на лицах легкую досаду:

— Да ладно, Аллика, че уж там... — выдавил Толик. — Дело житейское! В другой раз как-нибудь посидим, пластинку послушаем.

Она попрощалась и пошла к себе. День после этого тянулся сер и обыденно, но настоящий сюрприз ждал деда Игнатия ближе к вечеру.
Около восьми часов дед возвращался из сельпо с купленной пачкой «Примы». На узкой тропинке у крайних домов его неожиданно перехватила Аллика. Она стояла, перегородив дорогу, и смотрела на него совершенно иным взглядом — без привычной наигранности и деревенской кротости.

— Ну, я же не глупая, Игнатий, — прямо сказала она, слегка сузив зрачки. — Видела я тебя прошлой ночью у реки. Колись честно, видел за мной чего?

Дед обомлел и встал как вкопанный, не зная, куда девать пачку сигарет. Аллика лишь тихо усмехнулась:

— Ну конечно видел. Я при твоих дружках-олухах уж говорить специально не стала, чтоб тень на тебя не бросать. Но раз я тебе так покоя не даю — всё-всё скажу. Пойдем-ка ко мне домой, раз правду знать хочешь.

И... он пошел. Липкий страх шептал бежать, но жгучий ветеринарный азарт и невыносимое желание получить ответы оказались сильнее.
Дом Аллики изнутри оказался совсем неплохим — очень чистым, светлым, ухоженным. Повсюду пахло сушеными травами и свежей древесиной, никакой жути.

Но как только дед переступил порог кухни, ноги у него подкосились.
На кухонном столе валялась тушка той самой бабы-шуриной курицы — уже аккуратно выпотрошенная и ощипанная. Это зрелище не оставило ни единого сомнения в том, кто ночью наведался в птичник.

Аллика обернулась, проследила за взглядом деда, опиравшегося на дверной косяк, и спокойно заговорила:

— Ну раз всё равно ты всё явно видел... Получше рассмотри. Только лишнего себе не подумай чего, это только в ознакомительных целях, ветеринарушка.

Она развязала узел косынки. Тканный платок упал на пол, и над ее шелковистыми волосами тут же чутко зашевелились те самые пушистые кошачьи уши.

Затем Аллика расстегнула пуговицы, плавно сбросила сарафан и осталась совершенно голышом.

Прямо из её копчика выходил хвост. И сейчас, вблизи и на суше, дед разглядел его во всех деталях: он был гораздо больше, толще и длиннее, чем дед думал, разглядывая ее ночью в воде. Мощный, невероятно густой и пушистый, с плотной мышечной основой у самого основания, этот хвост грациозно вздрагивал и плавно покачивался из стороны в сторону.

Дед Игнатий провалился в полный, абсолютный ступор. Мозг ветеринара, воспитанный на советских учебниках анатомии, отказывался обрабатывать увиденное. Единственное, что он смог в глубоком испуге выдавить из своего пересохшего горла:

— Ч... Ч... Что т-ты т-т-такое?..

Аллика лишь плавно качнула густым пушистым хвостом и чуть повела ухом, на котором при свете лампы заиграли золотистые блики.

— Ну что ты заикаешься, ветеринарушка? — с легкой, ироничной улыбкой протянула она. — Девушка я. Самая обычная. И, по-моему, весьма красивая... Разве нет?

Она окинула себя беглым взглядом, ничуть не смущаясь своей наготы, и спокойно продолжила:

— А вот отец мой... Да, отец у меня кот. Ну, точнее как кот — зверочеловек. Меня, кстати, Алликой Викторовной зовут. Фамилия моя — Волкова. А отца — Виктор Иванович Волков. Только у него случай был гораздо тяжелее моего. Если я внешне почти человек, то он по всем параметрам был самым настоящим котом. Только прямоходящим и говорящим. Зверочеловек, опять-таки.

Игнатий хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное, а Аллика чуть сузила зрачки и хмыкнула:

— Что, думаешь, советская наука про нас не знает? Прекрасно знает! Только скрывает всё в строжайшем секрете, в целях государственной безопасности.

Она подойдя к резному комоду, достала из ящика тяжелый фотоальбом в бархатном переплете, перелистала пару страниц и вытащила оттуда черно-белую фотографию.

— На, посмотри.

Игнатий, всё еще не чувствуя собственного тела, дрожащими пальцами взял снимок. С фотографии на него смотрел... самый настоящий антропоморфный кошак. Он восседал в безупречно отглаженном деловом костюме-тройке, застегнутом на все пуговицы. Из густой шерсти на морде топорщились длинные жесткие усы, а из-под чуть приподнятой верхней губы хищно выпирали остро заточенные клыки. И при этом морда у него была совершенно осмысленная, с умным взглядом и подобием вежливой деловой улыбки.

— Как мои родители познакомились — это отдельная история, — тихо проговаривала Аллика, пока дед разглядывал снимок. — Но мать моя, Оля, сразу после университета поехала работать в закрытый НИИ гибридологии. Там этот феномен как раз и исследовали. Ну и отец мой тоже там трудился. Зверолюди, знаешь ли, ничуть не глупее обычных людей. Нам наша природа тоже интересна. Просто живут такие, как мы, тайно, в закрытых городках или спецпоселках, и работают в подобных местах. Из-за этого я отца толком и не видела никогда...

Аллика достала из альбома еще одну фотографию, побольше, и протянула деду:

— А вот это — их рабочий коллектив.

У деда Игнатия окончательно перехватило дыхание. На снимке на фоне массивного кирпичного фасада НИИ стояла группа ученых. В центре улыбалась молодая, симпатичная девчонка — мать Аллики, окруженная другими обычными советскими специалистами.

Но вокруг них, в точно таких же белых лабораторных халатах, сидели и стояли самые настоящие зверолюди.

Помимо Виктора Ивановича — кошака в халате, на снимке красовался массивный человек-волк с суровым взглядом, подтянутый человек-лев с пышной гривой, выбивавшейся из-под воротника, и суетливый, нервный человек-заяц, прижимавший к груди планшет с бумагами.

Но самым диким и жутким из всей этой компании выглядел человек-воробей.

Небольшого роста, с сутулой спиной, пернатой головой на тонкой шее, узким костяным клювом и огромными, выпуклыми, абсолютно неживыми глазами-бусинами, он смотрел прямо в кадр. От его вида даже бывалую ветеринарную душу деда обдало леденящим ужасом.

Игнатий еще несколько секунд вглядывался в снимок, оттиснутый на глянцевой фотобумаге. Человек-воробей с его застывшим, стеклянным взглядом казался каким-то зловещим сюрреалистичным сном, но теплое дыхание Аллики и легкое похлопывание ее хвоста по паркету возвращали в жесткую реальность.

— И... где вы тогда проживаете? — с трудом прочистив пересохшее горло, спросил дед.

Аллика прошла к кухонному столу, с абсолютной естественностью опираясь бедром о его край. Ее пушистый хвост плавно обернулся вокруг тонкой талии, словно живой шелковый пояс.

— Как правило — в закрытых городах, — тихо, с горьковатой ухмылкой ответила она, поводя острым ушком. — «Почтовые ящики», секретные ЗАТО, спецпоселки при НИИ и глухие военные полигоны. Там и с трудоустройством помогают, и спецснабжение есть, и от чужих глаз все спрятаны. Я тебе сейчас, ветеринарушка, чистой воды государственную тайну выбалтываю. За такое в подвал расстрельный без суда отправляют. Но с другой стороны... я и сама по себе — государственная тайна. У зверолюдей, Игнатушка, правового статуса нет. Ни в СССР, ни в Америке, нигде в мире. Паспортов у нас не водится, в метриках мы не значимся. Официально нас просто не существует.

Дед Игнатий перевел взгляд с фотографии на тушку ощипанной курицы, валявшуюся неподалеку в эмалированном тазу.

— А курятина эта... — Игнатий кивнул на таз, — и отвар с ветпункта? Это тоже ваша «гостайна»?

Аллика мягко хмыкнула, и в ее карих глазах на секунду полыхнул вертикальный желтоватый отблеск:

— А ты думал? Гибридная физиология — штука паршивая. Метаболизм человеческий, а нервная система и инстинкты — кошачьи. Иногда мозги так переклинивает, что хоть на стену лезь. Трава твоя нервы глушит, а сырое мясо... организму белок животный нужен, от вареной колбасы из сельпо меня просто тошнит.

Игнатий бережно положил фотоальбом на комод и насупился:

— А в Куйбышеве ты как оказалась? И как тебя вообще в нашу Потеряевку угораздило сунуться?

Аллика тяжело вздохнула. Она подошла к деревянному стулу, уселась на него небрежно, продев хвост между рейками спинки, и подперла подбородок кулачком.

— В Куйбышеве я с мамой жила. Я же не чистокровный зверочеловек, как отец, а гибрид — первое поколение. Рождаюсь с ровной человеческой кожей, без шерсти на теле. Если одеваться правильно — пышные юбки с завышенной талией, свободный крой, плотные косынки или береты — и не светиться лишний раз, то всё скрыть можно. Я и в обычную школу ходила, и техникум окончила. Всю жизнь в прятки играла, притворялась обычной девчонкой... Пока меня на городской работе не раскрыли.

— Это как? — сдвинул брови дед.

— Да глупо до ужаса... — Аллика досадно поморщилась, и уши у нее виновато прижались к голове. — В машинописном бюро работала. Переутомилась, заснула поздно вечером прямо за печатной машинкой. А сотрудница одна задержалась, подошла меня разбудить, халат поправила... а у меня из-под юбки хвост вывалился, да еще и задергался спросонья. Девка в крик, визг, истерика! Через полчаса приехали «товарищи в серых костюмах».

— КГБ? — полушепотом уточнил Игнатий.

— Они самые. Замяли всё, девке той зубы заговаривали, что ей от переутомления чертовщина показалась, а меня тихонько под белы ручки — и из города. Бабушкин дом в Потеряевке как раз пустел после ее смерти. Вот КГБ меня здесь и спрятало «на консервацию», пока шум в Куйбышеве не уляжется.

Она грустно посмотрела на деда, и ее пушистый хвост нервно качнулся из стороны в сторону:

— Тяжко это всё, Игнат... Ужасно тяжко. Жить в этой глуши, прятаться от каждого столба, да еще и перед твоими орлами притворяться глупой деревенской дурочкой.

— Так подожди... — Игнатий нахмурился, чувствуя, как в голове со скрипом проворачиваются шестеренки. — А почему вас скрывают-то? Если вы такие же разумные, в институтах работаете... Зачем прятать?

Аллика тяжело вздохнула, чуть повела острым ушком и нервно дернула пушистым хвостом:

— А ты сам-то как думаешь, ветеринарушка? Ты же у нас парень образованный, книжки читал. Про Египет древний слышал? Сехмет с львиной головой, Гор с соколиной, Анубис с шакальей... Или у индейцев в Мексике — Кукулькан этот, человек-змей. Ты правда думаешь, что люди всё это просто так из головы выдумали?

Игнатий замер, переваривая ее слова:

— Хочешь сказать...

— Хочу сказать, что мы всегда среди людей были! — перебила Аллика. — Просто мы из общего стада слишком сильно выделяемся. Вот древние смотрели на нас, удивлялись — и наделили божественной волей. За богов нас считали, в храмы сажали, молились... А теперь представь, если про нас обычные люди в деревне или в городе узнают? Да они же просто сойдут с ума от страха!

Она подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу и продолжение выговорила уже с тихой горечью:

— Одни в ноги повалятся креститься да молиться, другие вилы возьмут и сжигать пойдут как бесов. Вы друг друга-то из-за любой глупости жрете, а тут — совсем другие существа. Люди всегда боятся того, чего не понимают.
Она повернулась к Игнатию, и ее пушистый хвост нервно обернулся вокруг бедра:

— Ну а для больших начальников в кабинетах мы — тем более не боги и даже не люди. Мы для них либо уроды из паноптикума, либо удобные подопытные кролики. У нас же слух острый, в темноте всё видим, чуйка звериная... Из нас сразу захотят сделать собачонок на поводке или живое оружие. Кому из наших охота всю жизнь в стальной клетке сидеть, чтобы на нас опыты ставили? Вот и скрывают нас от греха подальше. И нас молчать заставляют.

— Ну... Как-то вот так, — закончил свою пасту Kuroneko228.

Ответов долго ждать не пришлось. Первым отписался пользователь Ichika_Inagawa_50:

«Хорошая паста, жаль что выдуманная, как у тебя только фантазии хватило?»

Следом подключился Yupi_Nyan34:

«Предположим, я поверил. И что же тогда с Алликой этой случилось?»

Kuroneko228 ответил обоим сразу:

«Да дело в том, что Аллика это бабушка моя. Вам пруфы скинуть? Пожалуйста, получайте».

И прикрепил к тексту семейный снимок. На фотографии на фоне старого советского ковра стояли постаревшие дедушка Игнатий и бабушка Аллика. И у Аллики прямо из седеющих волос совершенно отчетливо проглядывали настоящие кошачьи уши.

Ichika_Inagawa_50 тут же выкатил насмешливый комментарий:

«Ахахах а ты смешной, через ии фотку прогнал и думаешь, тебе поверят?»

В ответ на это Kuroneko228 без лишних слов скинул трехминутное видео.

На видео первым делом крупным планом показывался обычный листок в клетку с надписью от руки: Sup AnimeWorld-Central. 12.06.26. Затем в кадре появился старый семейный фотоальбом. Автор медленно листал страницы, где среди обычных карточек резко выделялись снимки бабушки Аллики и матери по имени Виктория — обе всегда носили длинные волосы и никогда не снимали головных уборов.
А дальше пошли фотографии, явно не предназначенные для посторонних глаз: на них бабушка и мама были запечатлены без платков, со всеми анатомическими признаками кошкодевочек. Выглядели эти кадры совсем не анимешно — откровенно неестественно и даже жутко.
В конце записи камера плавно повернулась на самого Kuroneko228. С виду — самый обычный парень, но прямо из его шевелюры торчали настоящие кошачьи уши. Чтобы наглядно доказать, что это не накладной реквизит, он с силой дернул себя за одно из них. Кожа на голове натянулась, а само ухо болево прижалось и нервно задергалось.
Глядя прямо в объектив, парень четко произнес:

— Ichika_Inagawa_50...

И тихо подытожил:

— А мы среди вас живём, а вы и не знаете.

Всё дело в том, что этим самым Ichika_Inagawa_50 был я.

После увиденного я не мог уснуть целые сутки. Экран монитора давно погас, комната погрузилась в ночную тишину, а я всё сидел на кровати, обняв колени, и гонял в голове одну и ту же леденящую душу мысль.

Всю жизнь мы орали с рофлов на форумах, рисовали милых анимешных кошкодевочек и шутили про «пасты с Двача». Но на том трехминутном видео не было ничего милого. Там была чужеродная, неестественная биологическая аномалия — жуткие кадры из семейного архива, застывший взгляд хладнокровного хищника и дергающееся от боли реальное звериное ухо.

Но пугало даже не сам факт их существования. До ужаса доводило другое: если спецслужбы спрятали их еще в семидесятых, если они поколениями плодились, учились в обычных школах и растворялись в толпе... то сколько раз я за свою жизнь проходил мимо них на улице?
Сколько раз я ездил в метро, сидел в одной аудитории или здоровался за руку с человеком, который только казался обычным, а под глубоким капюшоном, беретом или густой шевелюрой прятал острый слух и ночные инстинкты?

И главное... Kuroneko228 назвал в видео именно мой ник. Он обратился лично ко мне. И теперь, вглядываясь в темный оконный проем противоположного дома, я не мог избавиться от параноидального ощущения, что прямо сейчас за мной из темноты кто-то наблюдает. Кто-то, у кого глаза светятся в темноте желтым.